Читать книгу "Ночь, когда мы исчезли"

7. …d:c4

Асте Вороновой

Рю де ля Монтань, Сент-Женевьев, 20, 75005, Париж, Франция

Вера Ельчанинова

Бекстер-авеню, 18, Нью-Йорк, 11040, США

В конце года фронт пополз на запад и самолёты начали бомбить заводы, а потом взялись за сам город. Все немцы переехали в Завеличье, которое пока ещё не интересовало лётчиков. Мы просыпались от буханья взрывов чаще и чаще, до утра тревожно ворочались и не спали – лежали и думали, что будет дальше. Молча. Вслух было страшно.

Гестапо искало подпольщиков, поэтому Рост опасался вербовать новых солидаристов. Со всей своей праведной яростью он бросился учить детей из приходской школы. Вспомнив скаутские умения, он зубрил с ними родиноведение, вырезал из ткани лилии – символ чистоты – и объяснял, какие есть скаутские специальности. Учил складывать пальцы в символ: большой прижимает к ладони согнутый мизинец, закрывая его собой, как старший брат младшего, а остальные пальцы вытянуты, словно стоят в строю.

Скаутские уроки прятались под видом шахматного кружка, с расставленной заранее позицией и тетрадями, открытыми для записи ходов. Под предлогом похода к заброшенной церкви Рост взял детей на несколько дней в лес, учил разбивать лагерь, зажигать костёр с трёх спичек и показывал морские узлы. Почти все старшие увлеклись этой игрой и спрашивали Роста о клятве, которую давали новые скауты. Он обещал принять их в организацию тайно.

Тогда я по-настоящему приблизилась к ним. Борис, Таня, Денис, Женя – вот кого я помню, будто видела ещё вчера. Особенно вился около Роста и мучал его вопросами о богослужении Антон, тот самый. Ему только исполнилось двенадцать, и он был самым младшим.

Почти все приходили к нам на квартиру. Обычно по одному, чтобы без лишних подозрений. Они садились на кухне, заучивали вытащенные Ростом из-за шкафа скаутские тетради и прислушивались к бомбардировкам. Несколько раз приходили их встревоженные родители: близко ли на самом деле фронт? Говорят, всё немецкое начальство уезжает, правда?

Мы ничего определённого сказать не могли. Молитвы о победе звучали всё отчаяннее, но во время возгласов на ектении священники как бы проглатывали имя Гитлера.

В сочельник был отрокам и отроковицам подарок. Рост обещал, что, как только снег стает, он проведёт посвящение в скауты. Оттого рождественская служба казалась ещё более радостной, блестящей, пересыпанной сахарными огнями.

Прошла неделя, и к нам явился отец Бенигсен – без предупреждения, просто постучал в дверь. Осмотревшись в прихожей, спросил, где можно спокойно переговорить. Я зачерпнула воды и дрожащими руками водрузила чайник на огонь. Вдруг проболтались? Но дело было гораздо хуже: через три дня из города увозили миссию. Кто отказался, впоследствии мог эвакуироваться на запад сам, на свой страх и риск, но безо всяких гарантий.

Немцы скрывали, что бои идут уже менее чем в ста километрах от Пскова, а теперь захотели, чтобы служащие миссии немедленно приготовились к отъезду. Конечно, и рейхскомиссариат, и пропаганда утверждали, что эвакуация в Ригу лишь временная и даже полезная, поскольку её можно рассматривать как командировку на богословские курсы в экзархат и оттуда можно ездить в Псков по пропускам в прифронтовую зону, но было ясно, что угроза очень серьёзная.

Все, кто служил до войны, решили остаться. Остался даже отец Ионов, к которому мы ездили в Остров. А приезжие, конечно, эвакуировались. Гримм прислал циркуляр, где отцу Заецу предписывалось следить за сборами иереев и эмигрантов с семьями, а для всех прочих держать отъезд в тайне.

Бенигсен ушёл, и последовала безумная, горячечная ночь. Рост отрицал, что шанса вернуться не будет. Не соблюдая уже никакой конспирации, я яростно перебивала его: хватит врать себе – если уезжаем, то навсегда. Рост закрылся, занавесился. Ещё бы – у него здесь были ученики.

Наконец он встал и закружил по комнате: солидаристы проникали через границы, чтобы оставить в России агентов и передавать через них литературу и сигналы к действиям, когда эти действия понадобятся, – и вот теперь, когда есть шанс, что фронт вновь развернётся на восток, мы тоже должны оставить здесь своих людей. «Добровольно ли? – спрашивала я его. – Разве дети смогут ответственно выбрать?»

Рост падал на колени и молился, а я думала: мы преступники, мы обманываем чужую слабую волю. Было бы честно забрать их с собой – но раскрывать тайну лично каждому было страшно, а говорить с их родителями – и подавно: кто-нибудь сдаст. При этом немцы всё-таки обещали позже эвакуировать всех трудоспособных горожан и их семьи. Нам же точно нельзя было оставаться. Даже мне, учитывая статью с фотографией в «За Родину».

Тогда я сама сложила руки и взмолилась: Господь, в которого я не верю так, как предписано верить, и который попустил тележки с трупами, но всё-таки – если ты существуешь в неведомом мне обличье и силе, направь нас, подскажи нам, что делать с ни в чём не повинными детьми!

«Почти взрослые, – сказал Рост, встав. – Мы были готовы умереть за Россию и веру вот такими. – Он показал метр от пола. – Расскажу им, пожалуй, что могу, и не буду унижать их приказом. Пусть решают сами. Господь управит. Всяко плохо». Я закрыла лицо руками и подумала, провидица: сколько раз закрою ещё.

Утром я хотела зайти к Елене, но с улицы увидела, что она снимает подшитые креповые занавески, и передумала. В прочие окна смотреть было невыносимо. Вечером Рост пришёл злым. Он хотел подготовить детей к разговору об отъезде, но через десять минут после начала урока явился отец Заец. Делая вид, что хочет поговорить о подготовке к причастию, он сидел до звонка и шёл по двору вместе с учениками. Рост успел шепнуть Денису, чтобы тот сходил ко всем на квартиры и объявил: завтра вечером сбор в заброшенной Плоской башне на стрелке рек – и чтобы выучили скаутскую клятву.

Всю ночь Рост вырезал из поленьев крошечные лилии, стянутые лентой, а я покрывала их лаком. Требовался шифр, чтобы кодировать письма. Рост долго что-то вспоминал, записывал в тетради, вырывал листы и рвал на мелкие кусочки.

Небо цвета разведённой марганцовки, руины стены, белая река. Сосновые дымы Завеличья и марево мороза. Суета на улицах – грузовики сновали туда-сюда чаще обычного. Неужели мы всё это покинем: эти кривые заборы, снег, чернеющие ветви, огни?

Дети сели в круг. Их иконописные лица сияли. Самые близкие там, в том городе, и необратимо далёкие. Я страшно жалела, что не успела узнать их ближе и глубже. Женя мечтала сдать экзамен на знак «Три пера», Борис – на «Связиста». Они стаскивали варежки, складывали пальцы в приветствии и произносили обещание.

Рост обнимал каждого и выдавал лилии. Затем все помолились, и он спросил: «Отец наш, архиепископ Сергий велел нам и многим работникам миссии на время уехать в Ригу. Может статься, что поездка затянется на месяцы. Я должен иметь с вами почтовую связь – даже если Господь попустит, что в город войдут большевики. Впрочем, в этом случае вам с родителями заранее предложат эвакуироваться».

Дети молчали. Рост уверенно, будто не предполагая, что что-то может не получиться, объяснил шифр и вдруг прервался и спросил: подождите, кто согласен переписываться? Все молча подняли руки, и только Антон спросил: «Так всё-таки может так статься, что вы не вернётесь?»

Я испугался, что Рост не выдержит. Он правда не выдержал, заговорил, что Германия сильна как никогда и контрнаступление удаётся… Тогда я прервала его жестом и сказала Антону: «Да. Мы можем не вернуться, а с вашей эвакуацией тоже могут случиться неожиданности. Такое может быть, мы не можем быть совершенно уверенными…»

На галерее раздался шорох. Я выглянула и увидела подходящего к башне церковного сторожа. Вероятно, его испугали всполохи света в бойнице. Рост знал его, но предпочёл поберечься и заговорил тоном экскурсовода об истории Плоской башни. Жестом пригласив всех пройти на галерею, он повернулся к сторожу и помахал ему рукой. Тот взмахнул в ответ и побрёл обратно.

Синева загустела, полоса марганцовки в небе истончилась. Мы вышли из крепости. С Великой задувало, на шарфе нарастал лёд. Стараясь придать голосу хотя бы какую-то твёрдость, Рост сказал: «Если кто-то окажется в опасности и захочет выйти из переписки, тот в последней строчке письма употребляет только заглавные буквы. Поняли? А теперь расходимся, и да пребудет с вами, новые братья и сёстры разведчики, Бог».

И вот они расходились по-деловому, обнявшись как будто обыкновенно, потому что верили в наше возвращение, и вера эта ощущалась в них как некая досточка, на которой они смогут устоять, если к стопам подступит пламя.

Это сводило с ума, но я уговаривала себя, что мы поступаем, как требует здравый смысл. Уговариваться получалось худо: чем меньше их оставалось с нами на пути к Дмитриевской церкви, тем яростнее я грызла закрывавший рот шарф и тем глубже проваливалась в черноту неба. Сказал бы кто, что у предательства вкус шерсти и пресного льда.

8. …Kbd7

Асте Вороновой

Рю де ля Монтань, Сент-Женевьев, 20, 75005, Париж, Франция

Вера Ельчанинова

Бекстер-авеню, 18, Нью-Йорк, 11040, США

Когда я поняла, что это за склад, даже не захотела подходить к воротам. Стояла на набережной, вцепившись в поручень, и смотрела на кромку серой воды, заползающей на лёд.

Склад окружала изгородь с колючей проволокой, а внутри одни за другими раскрывали свои пасти ворота. За первыми громоздилась куча железной посуды: тазов, кастрюль и кружек. Что-то неотменимо жуткое выползало из-под этой горы, как терпкий, сладкий дым…

Стоять, смотреть на воду. Жаль, что волны колышутся, невозможно зацепиться взглядом хотя бы за одну. Мутит, как на корабельной палубе.

За вторыми воротами так же, вповалку, забираясь и громоздясь друг на друга, как диковинные насекомые, стояли железные кровати. В углу расплющились набросанные один поверх другого матрасы, потёртые и изношенные. Я вздрогнула: померещились тела, бледные руки, спины…

Стоять! Я всегда думала, что если оказалась где-то, то, значит, я зачем-то нужна там, предусмотрена. Но теперь понимала, что нет, не здесь; здесь не требовалось живых. Содержимое складов отталкивало и не подпускало жизнь. Даже завхоз Бродерс встал поодаль и, перестав бряцать ключами, указал внутрь: сами-сами.

В третьем складе было самое нужное и оттого неодолимое. Всего четыре груды. Туфли, сапоги на каблуках, валенки. Башмаки, грубые кирзовые сапоги, валенки побольше. Платья, плащи, пальто без воротников. Шинели и кацавейки с вываливающимися клоками ваты.

Я замёрзла, и в очереди за нами тоже мёрзло ещё несколько семей, снятых с псковского поезда. Как и в любое время года, с Даугавы дул леденящий ветер, сёк мокрый снег, и не хотелось ничего, кроме как забиться в мало-мальски тёплый угол и не выходить. Ныло простуженное, как в детстве, ухо, и эта боль хоть как-то оправдывала моё наличие здесь. Надо было решаться.

Оглянувшись, я увидела, как из неприметной двери в стене вышли двое с заметными жёлтыми шестиконечными звёздами на рукавах – такими же, как были намалёваны на входных воротах, – и пошли ворошить и растаскивать матрасы. Они двигались монотонно, и лица их не выражали ничего, даже желания быстрее сделать дело. Если они так отупели, то, может, отупеть и потерять всякое чувство – это выход? Казалось бы, просто отделить вещь от её предыдущего бытия – вообразить, что перед нами просто туфли (не чьи-то), просто пружинные кровати (не чьи-то). Лишить себя саму таким же образом всех моих обстоятельств, чтобы не сгинуть на ветру.

И тогда я подошла, ссутулившись и примеряясь, сняла продырявленный ботинок и вдела ногу в сапог со шнуровкой. Холодная, чуть сырая подкладка. По размеру. Затянула шнурки, но дальше не смогла. Несмотря на отворённые воротины, запах склада проник в лёгкие и душил изнутри.

Мне стало худо и меня вытошнило. Бродерс взял меня под локоть, отвёл к грузовику и налил в ладони воды из канистры, вонявшей машинным маслом. Когда я обернулась, Рост уже схватил второй сапог и подобрал по размеру ещё несколько пар. Он сам всё понял и был зелен, как мертвец, однако нашёл себе валенки и, кроме того, закинул в кузов громадный выщербленный таз, две кастрюли и остов кровати.

Теперь я думаю: хорошо, что вагон с нашим багажом потерялся. Иначе мы бы никогда не опустились в это жерло, в это средоточие кричащих и обвиняющих нас вещей – и не осознали, что мы посмели на себя примерить и с чем согласились. Я отшатывалась, встречая взятое на складе в нашей новой комнате, пока не поняла, что умерла изнутри и на некоторое время спасена…

Рига стала для нас куском смальты, в котором мы застыли на несколько месяцев, свернувшись как собаки на полу комнаты, где не было ничего, кроме чуть тёплых батарей. В доках краны-пеликаны клевали суда. Железнодорожный мост вздрагивал в такт лязгающим составам и чухавшим паровозам. Разодранные грязные полотнища драпировали шпили собора, навлекавшие бомбы. Хмарь, снегопады, гоголь-моголь под ногами.

Цветов в Риге было мало: белый, чёрный, серый, тёмно-зелёный, тускло-глиняный. Зато люди доверяли друг другу. В трамваях с надышанными стёклами не было кондукторов и медяки за проезд бросали просто в кружку. Я ни разу не видела, чтобы кто-то, даже в пустынном вагоне, пробовал вытрясти оттуда деньги и сбежать. Латышей злило, что полякам разрешили злотые, а им навязали те же оккупационные марки, что ходили во Пскове.

Выезжали из Пскова мы тяжко. Вместо положенных мест багажа я набрала вдвое больше веса – одежды, конечно, – предчувствовала долгое бегство. Мечась по перрону, мы думали, кому бы пристроить эти узлы, хотя бы и за деньги, но все отъезжающие тоже были перегружены. Роста дёрнул за рукав знакомый немец из отдела культурного наследия. Ему требовалось, чтобы кто-то помог доставить в Ригу старушку-реставраторшу с громадными чемоданами. Немец вручил адрес и имя рижского чиновника, обещав, что если мы поможем, то он пристроит наши вещи в багажный вагон.

Позже мы догадались, что тот пересылал наворованное. А тогда Рост, не спрашивая меня, согласился – и этот-то багажный вагон отцепили на станции в рижском предместье. На вокзале его уже не было. Поезд был, а вагон отсутствовал. Чемодан с документами и ценностями я оставила при себе, но вся одежда исчезла и не отыскалась.

Зато мы избежали участи всех, кто работал в миссии. Их повезли не в город, а на неотапливаемые дачи. Мы уговаривали отца Александра с Еленой сходить с нами и старушкой к нужному чиновнику, но те отказались. Им обещали не квартиру, а целых полдома с отдельным входом.

Чиновник из местных русских интеллигентов беседовал с Ростом, а на меня не смотрел. Он благосклонно качнул головой, услышав фамилию коллеги, и поинтересовался, нельзя ли составить список всех прибывших культурных работников. «Мы не были готовы, что беженцы появятся так скоро», – заметил он. В лёгких распустился холодный цветок: успеют ли дети?

Без всяких сомнений и даже с горячностью Рост обещал выполнить просьбу к вечеру. Нам разрешили пообедать и обождать в столовой. Трёх часов хватило Росту, чтобы отыскать псковитян, разбредшихся с вокзала, чтобы обменять вещи на снедь, и список был представлен. Чиновник изумился и спросил Роста, не хочет ли он работать в беженском отделе, где нужна такая прыть.

«Я работал со школьниками… Много ли, на ваш взгляд, русской молодёжи в городе, которой занимается хоть кто-то, кроме православной миссии?» – «О, более чем. Не могу доложить вам точно, но поверьте, русских организаций достаточно. У одних только старообрядцев приют, отряд молодёжи и разнообразные кружки: шахматы, вязание…» Медлить было нельзя – вряд ли бы он повторил своё предложение, – и Рост согласился.

Нам тотчас же выдали карточки, пропуска и адрес дома, который был очищен для беженцев. Сначала я подумала, что очищен он в прямом смысле. Когда мы зашли во двор, женщины вытаскивали последнюю рухлядь из квартир и подметали полы. Но как только я заметила на их рукавах жёлтые звёзды, сквозь один дом проступил другой.

Выметенная, со следами песка, пустая лестница. Расшатанные перила. Смазанный бурый потёк на стене. Рваные обои, щелястый пол. Провода, струящиеся из потолка.

Я искала что-то, за что могло зацепиться и повиснуть лоскутом прошлое, чтобы опознать его. Что-то считываемое, очеловечивающее, вроде отметок на дверном косяке – как растут дети…

Всё безмолвствовало. Дом был обезличен, его память стёрта, но я-то помнила. В школе я любила залезать в брошенные дома и знала наверняка: всегда что-то находится. И поэтому, войдя в комнату наших соседей, я ощутила спиной чьё-то присутствие. Повернулась и увидела приклееный к дверному косяку футлярчик. Открыв его, я вынула крошечный свиток с еврейскими письменами.

Люди со звёздами не просто подметали у складов. Это был их дом.

Стало очень жарко, и я подошла к окну с заклеенными рамами. Рванула форточку. Задвижка выпала. Узкий двор был пуст и обнесён внутренней стеной с колючей проволокой. На двухэтажном доме со слепыми окнами висела вывеска: Reichsfinanzministerium Ghetto Verwaltung. Там уютились те евреи, кого оставили в живых, чтобы сторожить остатки награбленного у их сородичей.

В дверь заглянул Бродерс – пришёл знакомиться. Увидев меня у окна, он пробормотал: «В ноябре всех вывезли». Бродерс достал подводу, и, собственно, после этого мы направились к воротам со звездой, выводящим на набережную, от чьего парапета так не хотелось отлепляться, а хотелось в серые волны.

Вместо волн, однако, покатилась косая-кривая, но жизнь. Стали прибывать другие беженцы, и наконец мы дождались первого из собиравшихся в Плоской башне скаутов, Бориса. Радость была короткой: Борис сказал, что всех вывозят семьями в разные балтийские города, а Женя и Денис пропали – видимо, их родители, как многие горожане, решили спрятаться, дождаться большевиков и отсидеть три года, лишь бы никуда не уезжать.

В одной из пустующих квартир отыскался шатающийся шкаф, и мы его перенесли. Обмирая, я заглянула внутрь, но нет, он был гол, со шрамом отскобленной этикетки. Кому и что она могла сообщить?

Ещё нашлись хромые стулья, которые пришлось чинить. Электрик скрутил проводку и включил лампочку – теперь нас озарял бледный свет. Рост послал несколько писем во Псков, чтобы донести наш адрес до скаутов, которые ещё не уехали.

Спустя месяц стало ясно, что если ужас с вещами убитых затёрся бытовыми сложностями, а мёртвый дом кое-как смирился с нами, то с живыми людьми возникнут трудности.

Почти с самого начала я поняла, что в Риге бессмысленно носить торжественный убор христианской семьи. Таких семей с оккупированных территорий сюда приехало предостаточно, да и до войны город полнился русскими. Я никого не интересовала: подумаешь, подсоветская девочка замужем за эмигрантом. Вся моя инакость облетела, как краска с рамы, когда я выдрала её с кусками газеты «За Родину», чтобы переклеить окно – сквозило.

Рижская интеллигенция и её дети заняли здесь все доступные личностям ненемецкого происхождения должности. Как правило, это были самые мрачные и невыгодные учреждения. Рост мигом сошёлся с солидаристами, которые распространяли «зелёные журналы» несколько смелее, чем в России. Они встречались друг у друга на квартирах, но, как бы мне ни хотелось участвовать в спорах о демократии, Рост по-прежнему не звал меня. Кругу знакомств следовало быть по возможности узким; с супругом опасно делиться знаниями – если что, гестапо примется сличать показания и получит больше сведений.

Кое-кого из рижских солидаристов ты, Аста, точно помнишь: Черновых. Вы с Олей должны были учиться вместе полгода или даже год, прежде чем они получили вызов из Соединённых Штатов. Теперь я могу рассказать тебе, что Оля – их приёмная, а не родная дочь. Николай работал тапёром, концертмейстером и по средам учил беспризорников музыке. И вот однажды в его детдом привезли детей из сожжённых латгальских деревень, около которых немцы наткнулись на партизан.

Детдом был переполнен, и поступивших хотели отправлять ещё куда-то, но все они оказались ужасно голодными и замёрзшими. Николай бегал по квартирам дома, где они тогда жили, и рассказывал всем о случившемся, и некоторые семьи решились забрать несколько детей. Они с Ириной, его женой, тоже подобрали ребёнка – Олю, которая сидела в углу и смотрела на свои перемазанные сажей сожжённого дома руки. Когда мы познакомились, она уже разговаривала, и я взялась учить языку её и их собственную Наташу.

Остальные солидаристы были большей частью юны и холосты, но не слишком отличались от рижских интеллигентов. Хотя я не сразу поняла, в чём их сходство.

Сперва, чтобы чуть-чуть ожить, я попыталась наняться в русскую гимназию. Не вышло: мест не было. Рост, желая понять, как наладить скаутскую работу, переговорил с подпольщиками и узнал, что многие родители, как и Черновы, не смогли устроить детей в эту гимназию и вынуждены довольствоваться латышскими. При этом многие желают, чтобы дети учили язык родителей.

Стараясь как можно реже оставаться в проклятом нашем доме, я металась с прожектом русского образования то к староверам-федосеевцам, то к просветительскому кружку, то просто в гости, где собиралось несколько семей. Рост принимал бесконечных беженцев – комнат не хватало, и ему приходилось уплотнять квартиры, селить людей в бывшую пекарню и лазарет гетто. Я же билась за идею открыть то приходской клуб, то чтения при отделе беженцев.

Утрата надежд как бы освободила меня от страха, о котором я писала: раньше, стоило поссориться, заспорить с кем-то, кто казался опытнее, мудрее, сильнее меня, холод сковывал пальцы, живот и всё естество. Теперь же это пропало. Кровь моя, казалось, уже не могла стать холоднее.

Постепенно я заметила, что начальники от мала до велика вели себя снисходительно, как старшие, как Рост, – ну или просто не видели меня, как тот чиновник, что выписал нам квартиру в гетто. Я заметила, что все женщины, что работали с ними, пребывали на посылках, ничем не распоряжались, кроме столовых и прачечных. И тогда до меня впервые дошло: «подсоветская» – важное слово обо мне, но не решающее; решающее – «девочка».

Это ударило меня током и одновременно показалось пошлым. Возникла перед глазами мать и её поклонение перед эмансипанткой Коллонтай. Но тут же я вспомнила и противоречие, которое открылось мне с её помощью: давая одной рукою свободу в чём-то, удобном ей, другой мать принуждала меня неосознанно искать её благосклонности.

Здесь было то же: сражаясь с большевиками, их ложью и угнетением, и эмигранты, и солидаристы не замечали, как сами низводят женщин до обслуги. Женщинам надлежало не докучать, быть удобными. Это объяснялось военным, боевым временем вокруг, когда лишь мужчины могут быть стойкими и оправдывать доверие немцев. Кроме того, само возвращение к старому церемонному укладу, когда муж стоял выше жены и снисходил к её занятиям, считалось манифестом против большевистской уравниловки.

«Господи, ну что ты выдумываешь, – возмущалась Ирина, – все мужчины устроены так, потому что по-другому нельзя: мы с детьми и, значит, дома. А они работают». Я заглянула к ней вечером, но уставший Николай отдыхал на софе, и она шикала на детей, чтобы не гремели посудой. Тогда я ушла и вернулась утром.

«Всё на том стоит: если дама работает, значит, не всерьёз, не на ответственном месте. Или, значит, детей у неё ещё нет, как у тебя, или вообще она бездетная… Вон коммунисты отменили старые порядки. Дали голосовать! Очень мне это нужно… Деток полно брошенных, беспризорников – вот где женская работа. К тому это наша предрасположенность. Может мужик детьми заниматься? Если и может, то недолго… И вот что ещё: знаешь средь учёных или композиторов хоть одну женщину? Нет? То-то. И не надо нам. Не наше это».

Я слушала её и завидовала, как ловко она управляется с посудой, одеждой, своей дочерью, приёмной дочерью, собой. Как хохочет, достаёт билеты в оперу, обустраивает всех и вся, виснет на рукаве у полицейского, который тащит в участок беженца, повздорившего с лавочником, и отбивает жертву…

Спорить с Ириной не хотелось, потому что иначе пришлось бы объяснять то, в чём я сама не была до конца уверена – и что казалось стыдным. Во мне проснулся голос, бормотавший, что коли я разглядела угнетение (мамино слово) в нормальных отношениях между женщинами и мужчинами, значит, я сама повреждённая, ненормальная, и моя всегдашняя смесь робости и неуместной прямоты в разговорах с другими людьми тому свидетельство. Казалось, даже тело вошло со мной в разлад: обожаемый запах яблок вызывал оторопь, среди бела дня нападала усталость, и даже менструации не начинались вовремя.

Плетясь по набережной и размышляя, не стоит ли подладиться и принимать их снисходительность и опёку как неотвратимое, я была разбужена велосипедным звонком. Сырой и тревожной весной он звучал так же неуместно, как и я со своими вопросами.

Вдалеке, сквозь дождь, стараясь не зацепить сугробы колесом, с разлохмаченными косами и прямой, как у балерины, спиной неслась велосипедистка в лихо скошенном берете. Мне захотелось догнать её и обнять, и, хотя это было невозможно, я тотчас поняла наверняка, что я не одна и что я права: я вижу несправедливость, перекос и, значит, говорю о том. Если другим удобно не видеть – пусть не видят. Но почему я, потеряв дом и родную землю, должна ломать себя и подлаживаться? Раз терять уже нечего и мы переселились в дом мёртвых, почему не разрешить себе быть отчаяннее?

И я разрешила. Как раз отыскалось то, чего беженцам не хватало: книг. А именно – библиотеки. Мы уговорились с Ростом, что пойдём к начальнику беженского отдела с двумя солидаристами, которые служили в штабе Министерства восточных территорий. Это были аккуратные вежливые парни из числа староэмигрантов с такой же, как у Роста, свободной осанкой, но осторожные, как и все служаки. «Возможно, они выскажут свой интерес».

Я составила план: какие книги потребуются, где их брать и как превратить нашу библиотеку в средоточие русской культурной жизни (так и написала). Но едва нас пригласили в кабинет, как я исчезла.

Начальник: Проходите, господа.

Рука подана господам, которые занимают стулья у его стола. Те двое и ухом не ведут, а Рост считывает моё неспрятанное недоумение и как бы извиняется передо мной взглядом: мол, так надо, что уж.

Начальник: Мне сообщили, что у вас есть предложение, касающееся культурной жизни.

Рост (без паузы): Да, мы видим, что моральный дух соотечественников падает и безделье толкает людей на мелкие преступления. Целые семьи месяцами не имеют, чем себя занять. Беженцы ожидают или отправки на работу в Германию, или устройства на здешние фабрики и службы, но, как вы знаете, мало кто дожидается. Люди нуждаются в духовной и культурной пище, а их дети – в развлечении…

Я (желая показать, чья идея): Не менее важна в плане поддержки духа беженцев возможность учить детей русскому языку. И поэтому мы хотели бы предложить организовать такое место – библиотеку. Если такая возможность существует, мы можем изложить план действий.

Начальник (улыбаясь): Подождите, подождите. Насколько я понимаю, инициатива происходит от восточного министерства.

Солидаристы: Айнзатцштаб безусловно заинтересован и может оказать поддержку с формированием фондов библиотеки.

Начальник (Росту): И в чём же заключается план?

…Рост бросился рассказывать, что во Пскове осталась библиотека музея и ещё несколько богатых библиотек и штаб готов снарядить туда экспедицию, учитывая свои интересы в части спасения произведений искусства от большевиков. Я едва удержалась, чтобы не выразить удивление: мог бы предупредить меня заранее, в чём именно их интерес.

Рост: Всего-то необходимо шесть шкафов с полками, два конторских стола, стулья и парты вроде школьных…

Я (злясь): Это важно, поскольку библиотека может быть местом и для лекций, и для чтений книг артистами, и даже сценой для небольших концертов.

Начальник: Прекрасно. Это решит заведующий.

…Тогда со всем дружелюбием и лёгкостью, намекающей, что с таким обаятельным человеком, как он, всё не может не быть в порядке и будет исполнено тютелька в тютельку, Рост произнёс: «Кстати, вот кандидатура на руководство – сама Вера Степановна».

Один из солидаристов с не меньшим дружелюбием коснулся его плеча: «Это прекрасное предложение, но, если что, у айнзатцштаба тоже есть надёжный сотрудник с большим опытом работы с книгами».

С ужасом я увидела, как Рост понимающе кивает. «Я думаю, мы обсудим, кто бы лучше подошёл, – кротко добавил другой солидарист, – без тщеславия, с пониманием пользы дела».

Я повернулась к Росту. Тот продолжал кивать, приглашая меня согласиться и намекая, что так лучше для дела.

Если бы я смолчала, то возненавидела себя, и я сказала: «Безусловно, в остминистериуме есть много специалистов по культурному наследию, в том числе по книгам, и их можно привлекать к работе. Но прочитать детям на кружке „Чёрную курицу“ или помочь взрослым без образования разобраться в классической литературе сможет именно педагог».

«В любом случае сейчас главное – заручиться поддержкой беженского комитета, – суетливо подхватил Рост, – поскольку искомые помещения, мебель и ставка сотрудника находятся в вашем ведении».

Начальник повернулся к календарю и сказал, что при симпатии к начинанию не знает, сколько беженцев ещё прибудет, и он не может ничего обещать. Я молчала, поскольку находиться в кабинете было невыносимо, но и уйти означало перечеркнуть затею с библиотекой, которая действительно была необходима.

Когда все распрощались и, естественно, никакой руки мне подано не было, я почти что выбежала в коридор. Рост попытался идти со мной в шаг, но так бы он оторвался от солидаристов. Поэтому, просвистев срывающимся шёпотом: «Куда ты? Что случилось?», он отстал, и мы встретились лишь вечером, дома.

– Что бы ни случилось, надо вести себя благородно и не терять вежливости.

– Я не теряла.

– Нет, ты повела себя так грубо и вызывающе. Этот взгляд…

– Я вела себя так, как могла.

– Но так нельзя. Они поняли, что ты не выдержанна и эгоистична. – Пауза. – Почему ты молчишь? Ты изменилась с тех пор, как усомнилась в вере. Я понимаю: отъезд, нервы… Да, ужасно было оставлять детей и теперь дрожать, ждать их здесь… Но у них есть адрес. Мы продолжаем борьбу.

– Ты всё время говоришь «мы», но утром отделил меня от вашего союза. Оказывается, у вас свои интересы. Так пусть, хорошо. Я – это я, а ты – это ты. Я отдельно, здесь. Видишь? – щёлкнула пальцами. – Не надо «мы».

– Но мы всегда были вместе! «Мы» говорили всегда, в моей семье и у любых наших друзей. Муж и жена поддерживают друг друга на дороге в Царствие Небесное! И нигде, ни в одной семье я не видел, чтобы так себя вели из-за эгоистичных интересов!