Читать книгу "Ночь, когда мы исчезли"

Я убедился, что и то и другое недостижимо без обуздания инстинкта властвования – и, соответственно, без анархии. Быть выше властных отношений можно, только разрушив их в повседневной жизни. Христос, Будда и другие пророки попытались это сделать, предложив людям мистические идеалы, но религии, созданные на обломках их учений, сами оказались изощрёнными орудиями властвования.

Поэтому, даже если я не найду Тею, я продолжу поклоняться ей, как язычник, ведь именно она привела меня к себе – такому, какому я сам определил себе быть. Этот «я» оказался несовершенен и не смог стать свободным в той степени, какую достигла она, но если даже ваши начальники не поверят мне и поставят к стенке, то, умирая, я всё равно буду знать, что одно сражение точно выиграл. И Макс с Морицем, как вы понимаете, здесь ни при чём.

Дополнительно рассекреченные материалы

Отчёт по результатам наблюдения за объектом «Доктор Ланг»

Лондон, октябрь 1972-го

Служба наблюдения, MI5

Леонид Фёдорович Ира, он же Лонгин Ира, он же доктор Франц Ланг, 75 лет, родился в Екатеринодаре, проживает в Бремене, подвергался внешнему наблюдению с 1947 по 1972 год. Основание – приказ директора Службы в связи с подозрением, что Ира работает на советскую разведку.

Наблюдение выполнялось с помощью аудиовизуальных средств, проверки банковских счетов и выборочной перлюстрации. Кроме этого, месяц назад был выполнен досмотр квартиры и найденных там документов, а также технических устройств. Результаты наблюдения изложены ниже.

Перед возвращением в Германию в 1948 году Леонид Ира подписал документы о неразглашении сведений о деятельности бюро «Клатт» и своём пребывании в офисе Службы в Лондоне. После этого ему было предложено поселиться на северо-западе страны. Такая дислокация облегчала работу службе наблюдения, поскольку на территории зоны оккупации оставался наш персонал и техническая база. Ира выбрал Бремен.

Имея документы, подтверждающие участие в Гражданской войне против большевиков, Ира вступил в ассоциацию белогвардейцев и получает оттуда пенсию. CIC вернула подозреваемому сумму денег, с которой он был задержан. Других доходов у Иры нет. Весь срок наблюдения он жил скромно, снимал дом с садом в недорогом районе города и в крупных тратах замечен не был. Копии счетов и другие фотоматериалы находятся в приложении к отчёту.

Все годы наблюдения подозреваемый проживал по адресу Бремен, 28355, Роквинкелер-Хеерштрассе, 111. Женат не был, компаньонок и компаньонов не имел. Личным автомобилем и велосипедом не пользовался. Передвигался на общественном транспорте или пешком. Регулярно посещал четыре места: банк, собрания русских эмигрантов, кафе, где завтракал и обедал каждодневно, и стадион во время матчей и тренировок футбольного общества «Вердер».

За все эти годы Ира совершил дальние поездки лишь трижды: в Мюнхен, Майнц и Ганновер. Все вояжи были связаны с его увлечением – историей русской армии. Ира встречался с коллекционерами, чтобы приобрести у них книги по указанной теме. С некоторыми из них переписка затянулась на годы, но касалась лишь формы и знаков отличия русских войсковых соединений. Корреспонденты Иры были проверены и определены как не связанные с советской и любой другой разведкой.

Единственный имеющийся в доме на Роквинкелер-Хеерштрассе, 111 радиоприёмник является аппаратурой массового потребления марки «Грундиг» и никаких специальных технических устройств не содержит: ни встроенных, ни выносных.

В первые годы наблюдения отмечалось, что Леонид Ира получает по почте издания анархистских организаций, но почтовой связи с объединениями русских анархистов или отдельными персонами не имеет. Как ни странно, встречи с важной для него госпожой Ермолиной он также не искал и, несмотря на уверения в своих показаниях, в Испанию не поехал, хотя никаких препятствий для поездки не имел.

Анализ финансовых операций, переписки и внешнего наблюдения показывает, что Ира вёл образ жизни, близкий к отшельничеству. Его сосед, молодой искусствовед, согласился с таким мнением. По словам этого соседа, Ира часто лежал на циновке в тени яблонь и рассматривал кроны, а посетителей не принимал. Жена искусствоведа, родом из Болгарии, упомянула, что Ира иногда заговаривал с ней на её языке, но дальше воспоминаний о платанах и достопримечательностях Софии речь никогда не шла.

Леонид Ира владеет обширной библиотекой, но дневников и иных записей не ведёт – или ведёт, но носит тетради с собой, что подтвердить не удалось. Трижды лечился в клинике по причине обострения ревматизма и язвенной болезни. Прошений о вступлении в гражданство Федеративной Республики Германия не подавал. Сохраняет статус апатрида.

Заключение по расследованию дела бюро «Клатт» и персонального дела Леонида Иры

Директору MI5 Майклу Хэнли

Лондон, ноябрь 1972-го

Как мы знаем, трудно оценивать работу следователей по делу Леонида Иры объективно. Консультировавший их начальник Девятого управления MI6 Ким Филби бежал к своим нанимателям из советской разведки, и теперь уже невозможно сказать, в какой мере его «особое» мнение повлияло на выводы следствия в 1946-м.

Но в любом случае мы можем заключить, что ныне покойный Иона Устинов, выступавший под псевдонимом Мистер Джонсон, и профессор философии Джилберт Райл во время допросов Леонида Иры не зря так долго ходили вокруг да около мотивов подозреваемого.

Финальное признание Иры парадоксально, но правдиво. Отчёт службы наблюдения защищает версию не следователей, а подозреваемого: Ира выдумывал «донесения Макса».

Эта версия согласуется с многократно подтверждённым правилом: независимый аналитик с доступом к вторичным источникам данных способен давать более точный прогноз, нежели цепочка аналитиков, которые получают информацию из первых рук, но замешаны в бюрократических играх и действуют с оглядкой на конъюнктурные соображения.

Чрезмерное доверие своему опыту, примеренному к необычному делу, пустило следователей по ложному пути. НКВД оказался ни при чём, а раскрытию Иры абвером помешало взаимовыгодное молчание его начальников: предприниматель Каудер предпочитал не дознаваться, откуда Ира берёт сведения о советских войсках, – как и Туркул, и Маронья-Редвиц. Жажда наживы связала махинаторов взаимной ответственностью. Полковник Гелен со временем догадался, что дело нечисто, но и он молчал, поскольку в случае раскрытия Иры не сносил бы головы.

(Кстати, отметим иронию дальнейших событий: выбирая между Каудером и Геленом, CIC поставили именно на Гелена, которого надурил не кто-нибудь, а Каудер. Решающую роль в этом выборе американцев сыграли аппаратные связи и опыт генерал-майора.)

Особый росчерк провидения обнаруживается в приложении к делу Иры, содержащем фотокопии его архива. Среди множества газетных вырезок привлекает внимание одна из «Дела труда – пробуждения» от осени 1947 года. Репортаж о конференции анархистов в Нью-Йорке сообщает, что в заседании принимали участие упоминаемый Ирой Ревский, а также «Тея Ревская».

Имя Тея слишком редкое, чтобы подумать, что Ревскому, homme fatale Ермолиной, встретилась на пути какая-то другая анархистка. И если бы Служба наблюдения потрудилась не просто изучить вырезки, но ещё и сопоставить их с показаниями Леонида Иры, то не удивлялась бы, почему подозреваемый так и не отправился в Испанию.

Суммируя вышесказанное, мы можем быть уверены, что Леонид Ира действовал в своих интересах, а не в интересах абвера или НКВД, хотя и испытывал особые чувства к русским. Все лавры за операцию с «донесениями Макса» должны достаться ему, если, конечно, он того захочет.

Дело Леонида Иры следует закрыть, а наблюдение снять.

Рональд Саймондс,

заместитель директора, руководитель Оперативной службы

15. …Fg6

Асте Вороновой

Рю Буало, 97, 75016, Париж, Франция

Вера Ельчанинова

Эйдон-роад, 183-87, Нью-Йорк, 11432, США

Осень мне всегда казалась опасной. Невозможно притворяться, что за лето успел сделать всё желаемое, и стараешься прожить оставшиеся до холодов недели так, будто это лето длится. Хочется ещё и ещё тепла, мерещится, что упускаешь нечто важное, и потому охотишься за ним со всей страстью едва ли не до первого снега…

Если честно, мне трудно подступиться к дню, когда я узнала о вас с Зоей, поэтому я начинаю издалека и, кажется, увязаю. Но всё-таки я должна. Это был предпраздничный день.

Назавтра служили литургию перед Благовещеньем. Помнишь игру, которую мы завели? Зайти в притвор, перекреститься как бы из уважения, рассредоточиться, поклониться священнику на каждении, чтобы увидел благоговейных школьников, – а затем кто-то один, оставшийся вне церкви, входит и шепчет мне на ухо нечто важное, и мы, крестясь, отступаем к дверям и скрываемся. Иногда мы кого-то оставляли, чтобы отец Александр не замечал исхода. Как правило, это были Кирилл, Аня и Сева, которые посещали «молодёжку» у отца Александра и спорили о толкованиях Евангелия.

На этот раз мы поступили так же, чтобы уйти на сосновую гриву и читать с Катериной Даниловной её томик Бакунина. Ты наверняка удивлялась, как она, с её сухостью, вечными чёрными платьями и яростью при виде малейшего макияжа, могла читать всяких революционеров: у неё в комнате были и Маркс, и Прудон, и другие, а больше ничего и не было. Она казалась умственной монахиней, которую ничто не должно отвлекать от работы и размышлений об идеальном устройстве мира и его достижении. Для вас это было причудой, а для меня нет – такое же открылось в маме после смерти отца.

Помнишь, К.Д. сцепилась с Зоей? Зоя заявила, что взгляды К.Д. наивны, а та ей возражала, что только неуклонным стремлением к воплощению идеала можно преодолеть главную ловушку, расставленную правящими классами. Ловушка, считала она, заключается в следующем: люди верят, что в ногу с прогрессом обязательно должно идти и равноправие, и собираются под знамёнами отражающих эту связь идей, а правящие классы присваивают эти знамёна себе.

Ещё К.Д. считала, что Элеонора Рузвельт не особенно радела за права женщин на работу и на помощь от государства в уходе за детьми. Скорее, она играла на руку своему мужу-президенту. К.Д. считала, что Рузвельту требовалось воодушевлять женщин – ратовать за высвобождение их времени, за право быстро развестись и обеспечивать себя самой. Президенту была выгодна популярность «независимой» домохозяйки, которая готова чуть-чуть поработать в офисе, но вообще-то зависит от мужа. Рузвельт не собирался уравнивать мужчин и женщин – ему требовалось оставить вторых на кухне.

Что ж, я скорее согласна с К.Д. …Прости. Опять отвлекаюсь, лишь бы не возвращаться в тот день.

В церкви всё прошло как обычно, только Антон уронил кусочек смолы мимо кадила. Он алтарничал давно и с благоговением. Нагнувшись поднять кусочек, Антон взглянул на меня, и я отпрянула – таким пронзительным был его взор, точно мы снова оказались в его тёмной комнате и видели на потолке свет фар. Антон что-то знал. Сначала я решила, что он раскусил наши уклонительские игры и невзлюбил меня за них.

Поэтому, шествуя с чтений на гриве, я ничуть не сомневалась, что Антон подкараулит меня. Так и случилось. «Вы обманываете», – сказал он. «Почему, – ответила я, – я сочетаю и духовное, и насущное». «Нет, вы обманываете. И их тоже учите лукавить. Тут или веришь, или нет. А почитание традиций, религий, культуры – это всё обман. Почему вы притворяетесь?» Я не ожидала, что Антон окажется столь непримирим и серьёзен, и предложила ему пройтись до мостика.

Уже на двадцатом шагу я поняла, что действительно не хочу лжи. Антон верил в царствие небесное столь горячо, что я в любом случае была бы для него врагом – что в своём теплохладном двуличьи, что в доспехах атеистки. Поэтому довольно быстро, ходов эдак в семь, я разъяснила ему, что не верю ни в какого невидимого друга, отца, создателя мира, но, поскольку мы все выросли из христианского корня и в классе есть немало тех, кого церковь интересует, я поддерживаю их стремление рассуждать о мире по-иному. Однако школа наша всё же светская и не зависит от верований, а правила, предписывающие относиться друг к другу бережно, – вот они, на стене.

Дослушав, Антон контратаковал. Он был лучшим учеником Роста, а потом и отца Александра. «Без религии мы разложимся. Слава России на вере зиждется. Без Бога на устах жизнь цинична и бессмысленна. Сосредотачиваешься на правах человека и вообще на равноправии – отвлекаешься от Бога, от небесного порядка, соответствовать которому есть высшая цель». Примерно так он говорил.

«Да, Антон, – думала я, – размышлять об изначальном и вечном, о метафизике, ничего не сделав с собой, с отношением к ближним, которые могут быть не похожи на тебя, – это очень, очень по-человечески, по-людски, я понимаю».

Впрочем, вслух я ничего такого не произнесла, чтобы не обидеть его и попробовать защитить наш школьный порядок перед отцом Александром, которому всё будет доложено. Но за пазухой у Антона лежал иной камень.

«А вы знаете, – сказал он, выдержав такую паузу, что я убедилась: мальчик вырос, – безверие ведёт ещё и к извращениям». Да, он произнёс это слово. И рассказал – медленно, но не останавливаясь, – всё, что увидел.

Видел же он вас – у лесного кладбища. У раздвоенной ольхи. Я помню сама тот кусочек рощи, вдающийся косой в громадную поляну. Там всегда была тень и пахло сырым камнем, мхом, корой, всегда пели птицы, много птиц, наверху в кронах, нависших как крыши. Уголок этот был спрятан от взоров посетителей, но поляна просматривалась, и танцы солнца и тени оттуда были видны как на ладони. И вы тоже.

Твоя ладонь лежала на груди Зои, а грудь её была обнажена и рубашка расстёгнута так, что в полумраке веток колыхалось белое плечо. Вы несколько раз поцеловались, прижимаясь друг к другу и прерываясь, словно рассматривая каждый поцелуй как плод, лежащий на руке и красивый…

Ты, конечно, поняла, что на следующий день к поляне пришла я сама.

Да, я подкралась со стороны шоссе, где растут дубы и легче спрятаться. Я пересказываю тебе всё это и плачу оттого, что ничего уже не вернуть, и оттого, насколько это было восхитительно, и какими же искажающими стёклами в глазах надо было обладать, чтобы называть это извращением. Взгляд Антона был замутнён, очевидно, не только религией, но и каким-то нутряным страхом – неосознанным, тёмным, лезущим из дальних щелей наших общих детских унижений.

Я почувствовала желание смотреть за вами. Вы касались друг друга, как первопроходцы чертят карты новых земель… Прости за такие иносказания.

Мне теперь сорок два, я выросла и перестала стыдиться чего-либо. Я научилась наслаждаться одна и с мужем – но по-прежнему, стоит заговорить или даже писать на языке любви, как меня окатывает необъяснимая тревога. Чуть выше я не смогла вывести пять букв и высказать то простое, что под твоей ладонью чернел сосок Зои.

Ну вот, я написала это слово и чувствую, что странную реакцию своего тела на такую откровенность мне так и не удалось преодолеть.

А тогда – тогда мне стало досадно, потому что я возжелала той же смелости и естественности, с которыми вы исследовали друг друга. Может быть, вы и сами были напуганы происходящим с вами, но даже если так, я не смогла это распознать.

Сразу после странного желания смотреть за вами дальше и дальше на меня напал страх. Это было как окрик, как молния. Отвернувшись, я почему-то вспомнила о Лёве, хотя уже месяц как колики кончились и он спал спокойно. Я приникла к дубу так же, как Одиссей привязывал себя к мачте, спасаясь от сладостных песен сирен. Отдышалась. А затем тихо, чтобы не спугнуть вас, ушла…

Пересказав примерно то же, что видела и я, Антон ждал моего ответа. Он стоял натурально как ангел у гроба, блистая очами.

Темнело, сосны качались на ветру, окатывая нас волнами гула своих верхушек. Мы казались тенями. Что я могла придумать? Что чувствовала? Если честно, то зарождение чего-то нехорошего, разрушающего меня. Жизнь наша была неказиста, но предсказуема и ясна – и вдруг всё в одночасье стало незнакомым и тревожным.

Впрочем, частичка меня не верила в сказанное Антоном и сомневалась, что он взаправду всё понял. Я уцепилась за это сомнение и встала на него, как на клочок твёрдой суши.

«Знаешь ли ты, – чуть снисходительно, но не обидно улыбаясь, сказала я, – что у девочек дружба может быть тоньше, чем у мальчиков? Вы часто стеснятесь обняться, а подруги могут и поцеловать друг друга. Тем более мы продолжаем расти и меняемся, и девочки могут между собой – давай я скажу это прямо, как взрослому, – поговорить о том, что в них меняется и как… Я уважаю твёрдость твоей веры, правда, и это мне нравится гораздо больше, чем суеверие и полуверие, но с Астой и Зоей всё наверняка сложнее. Я поговорю с ними. И если найдётся хоть миллиграмм извращения… – да, это слово, к сожалению, вырвалось и из меня, – я обращусь к отцу Александру, чтобы мы вместе искоренили недопустимое».

«Я видел это, и это был грех, – сказал Антон, – и я считаю причиной его то, что у нас слишком много безбожия. Нужно срочно что-то исправлять. А Аста и Зоя – это вообще… это выглядело как что-то дьявольское. Я скажу отцу Александру в любом случае».

Прости, я опять плачу. Невыносимо стыдно и жаль всех. Одних – за закрытость для жизни, которая хочет – растёт прямо, а хочет – раздваивается, как ольха, а других – за то, что в их сокровенное ворвались и всё разрушили калошами.

В понедельник я опять вызвала Антона на разговор. Мы поднялись по тропе выше кухни и зашагали к дальней, невидимой из лагеря опушке. «Послушай», – сказала я, и мне тут же стало плохо оттого, что придётся врать. «Что?» – переспросил Антон через минуту.

«Я думаю, как бы объяснить. Понимаешь, тело – оно хоть и облачение для души, но своенравное, и оно удивляет нас. Думаю, ты сам убедился…» – «Нет», – возразил он с гневом.

«…И тем не менее послушай. Тело меняется и ещё несколько лет будет у вас меняться. Девочки удивляются этим переменам сильнее и, в отличие от мальчиков, говорят об этом с подругами, сравнивают ощущения и… Мне трудно объяснить это, но я долго говорила и с Астой, и с Зоей и разврата не нашла. Они думали, что в лесу их никто не увидит, и помогали друг другу осознавать новых себя, свои тела. Я обещаю тебе, что каждый день буду следить за тем, чтобы они не отвлекались от учёбы и бросали все силы на помощь нуждающимся в лагере, и, если у меня возникнет хоть малейшая тревога, я лично попрошу совета у отца Александра. Пусть я не так горяча в вере, как ты, но ещё с той службы в Острове уважаю его».

Слушая недоверчиво и поглядывая своими серыми глазами, Антон всё же задумался. Я вовремя упомянула отца Александра – его воскресная проповедь как раз была направлена против наушничания. По лагерю шла волна доносов, все кляузничали на соседей, на негодяев, посмевших получить два care-пакета вместо одного, на гусей, запачкавших висевшее на верёвках бельё, – и отец Александр решил ударить по бессмысленным сплетникам.

Видимо, вспомнив эту проповедь, Антон пробормотал нечто согласное. Я чуть успокоилась.

Назавтра последним уроком были шахматы. В конце Рост, как всегда, устроил одновременную партию – ходил вдоль парт и играл с каждым учеником. Я попросила его затянуть позиции с тобой и Зоей, чтобы вы остались вдвоём, а потом как бы невзначай зашла я и велела вам задержаться.

Рост всё исполнил: сыграл дебюты, которые мы редко разбирали, и поддавался, когда вы зевали выигрышные ходы… Да, это было подстроено.

Я атаковала вас, сказав, что всё видела, а когда вы стали отнекиваться и закрываться, уточнила, чтобы вы поняли: шпионка подкралась совсем близко и видела вас своими глазами. Зоя закричала: оставьте нас в покое, это наша дружба, – и во мне вскипело вот это проклятое чувство, когда ты злишься оттого, что тебя не уважают, не воспринимают всерьёз, смеются, как одноклассники в детстве, или старшие в институте, или солидаристы, которые смотрели на меня свысока…

Злость оказалась сильнее меня, и власть пошла горлом. Я закричала. Совершенно справедливо ты обернулась и ткнула в соответствующее правило на плакате, но твой жест ещё сильнее распалил меня. Во-первых, я оказывалась в ненавистной роли обвинительницы. А во-вторых, моё достоинство было уязвлено тем, что вы не оправдывались и не чувствовали себя виноватыми. Твоё указание на начертанное мной же правило вытолкнуло из меня все те обидные слова, которые сразу возвели между нами стену…

Я уже просила прощения в первых письмах, нет нужды повторяться, но не могу прекратить вспоминать миг, когда меня угораздило произнести чудовищное слово «распущенность». Что оно вообще значит? Что кто-то ведёт себя так, как ты не ожидаешь – и как сама не имеешь смелости себя вести?

Конечно, я не ожидала, что вы рванётесь к двери, и погасила проснувшееся в себе желание рукоприкладства, но сообразить, что вас надо задержать любой ценой, не смогла. Вместо этого я крикнула вслед, что приказываю ждать меня утром у лагерных ворот и по дороге в Вильгельмсталь мы поговорим обо всём как следует. Слава богу, вы не повиновались.

Я растерялась ещё и потому, что и правда не знала, как действовать. Оставить тебя и Зою в покое значило разжечь скандал с отцом Александром, а наказать – признать виновными, хотя в чём ваша вина, я уже не понимала. Собрав тетради и журнал, я отнесла их в учительскую и побрела вдоль дороги в Менхегоф, опасаясь встретить вас и не зная, что остались считанные часы и всё перевернётся.

До семи вечера я гуляла с Лёвой в поле. Он был уже тяжёлый, килограммов девять, и я садилась отдохнуть в сухую полынь. День стоял тишайший, и, вернувшись, я спросила у Роста: может ли он подменить меня на комиссии, распределяющей новоприбывших? Лёва бы ещё подышал полевым воздухом. Семей приезжало всё меньше, детей вообще могло не попасться, так что моё наличие было формальностью. Но Рост не решился: после его демарша на совете солидаристы придирались ко всякой мелочи.

Поэтому я пошла на заседание сама. Детей среди прибывших и правда не нашлось. Беженцы оказались сплошь подсоветскими: мужчины и лишь одна женщина – похоже, англичане придержали их в тюрьме до осени, подозревая в шпионаже. «Окей, госпожа Алексашина, – подмигнула Дюлавиль, намекнув, что помнит нашу маленькую махинацию с моей девичьей фамилией, – для вас хлопоты на сегодня кончились». Я улыбнулась ей и вышла через полумрак коридора на воздух. Верхушки деревьев на холме ещё алели.

«Подождите, – сказал кому-то сзади мужской голос, – быстро спрошу и вернусь». Невидимый кто-то отстал, и на крыльцо выбежал высокий человек, однако очень сутулый, почти горбун. «Извините за глупый вопрос, – сказал он мне, – но я верно расслышал вашу фамилию: Алексашина?» Я кивнула. «А вы случайно не Вера Степановна?» Я также не задумываясь кивнула. «Подождите меня, пожалуйста. Кажется, у меня весточка для вас. Таких совпадений не бывает».

Почему-то, по сиюминутной нелепой причине, я пропустила подсказку: отчество. Видно, подумала, что Черновы или другие рижане или псковитяне передавали мне что-то важное. Всякое бывает.

Сутулый человек вышел быстро, через минуту, оставив чемодан у Дюлавиль. «Чтобы всё же уточнить… Ваш отец… он жив? Или, может быть, он здесь?» – «Его уже давно нет». – «Вы из Торжка?» – «Да». – «Значит, точно он… Мы вместе пережили зиму на приисках. Это недалеко от Хабаровска. Золото мыли… Давайте присядем. Вы не слышали про Дальлаг? А что вы знаете?».

Водя очами по поплывшим баракам, мосту, церкви, небу, я пересказала всё, как объясняла мне мать. Горбун задумался. «Понимаете, я загремел в двадцать девятом по каэрдэ, контрреволюционной деятельности, а именно по вредительству народному хозяйству. Неважно… Сроки давали не самые страшные, и я получил десять, а ваш отец прибыл с этапом летом тридцать первого. Брюнет, ростом выше среднего, глаза голубые, но немного раскосые, верно?»

Наверное, да. Я никогда не думала, какого он был роста, в семь лет казалось – огроменного. И глаза никакими «азиатскими» не казались, но да, они были точно светлыми, а волосы у отца были черны как уголь. Пришлось согласиться, хотя я ещё верила, что это совпадение и отец продолжал существовать в особом уголке прошлого, там, где я его похоронила.

«Степан получил те же десять. Дело Промпартии… Была такая выдуманная партия, которую якобы оплачивали французы, и она, значит, опутала хищными щупальцами народное хозяйство. И лесное тоже. Во многих краях и городах хватали инженеров, разных начальников, вот схватили и его».

Тут он отвернулся, закуривая. Папиросы пахли полынью. «Я перескажу Степановы слова, ничего больше… Ни в какой Промпартии он, естественно, не состоял, и следователи вообще не обратили бы на него внимания, если бы не собственная ошибка. А ошибка плохая: увлёкся одною. Сам себя укорял и говорил, что поддался лишь потому, что меж ним и женой не было огня. И эту свою новую он на лодочке на сплавпункт катал и катал, пока люди вашей маме не донесли. А когда донесли, она и сама в сердцах донесла: пришла в чека и, мол, вот вам контра. А следователям это как раз в строку пришлось – план выполняли».

То есть. То есть. То есть. Что же. Домик. Мы плывём на лодке. Отец на вёслах и улыбается во весь рот. Затем берёт меня в охапку и бережно переносит на берег. Затем хватает какую-то неизвестную мне женщину тоже в охапку и везёт туда, а на самом деле везёт смерть и разрушение.

Я не то чтобы возненавидела его (чуть позже – да). Я недоумевала, что в той же хибаре, где он окутывал меня если не счастьем, то уверенностью, что я нужна и меня можно любить, – и вот под той же крышей, на койке, он уничтожил и порубил топором собственный дом. А ещё сочинил такое про мать. Или не сочинил?!

«Подождите, подождите, он вас очень любил, – продолжал Виктор, – часто говорил об этом, но очень мало и коротко, потому что ему становилось трудно дышать, и ещё несколько часов он ходил такой чёрный».

Открыв рот, чтобы спросить, как он тогда выглядел, что говорил и что вспоминал обо мне, я поняла, что последним вопросом будет «как он умер» – и не смогла. Всё-таки я зря думала, что отогнала смерть.

Он рассказывал ещё и ещё: и золотоискательские сценки, и случаи, как его дважды спасал отец, и как они грели друг друга в балке зимой, когда ударили морозы, и лагпункт бросили выживать, и они шли шестьдесят километров по лесовозной дороге в тайге.

Конечно, конечно, я слушала, но голова моя уже покатилась через мостик к лугу за последними бараками. Я нагнала её и упала в траву, вцепилась в стебли и молча рвала, рвала их, не обращая внимания, что ладони изрезаны и хлынула кровь.

Ненавидя их обоих, я кричала: «Папа! Папа!» На вопли прибежала Женя, ходившая за водой. Шорох её одежды я услышала издалека и приподнялась на локте, размазывая слёзы. Хороша наставница. Женя постояла немного и, доверившись моему успокаивающему жесту, ушла. Я же рухнула обратно, но потом всё-таки встала и поплелась к бараку.

Что же, что же случилось между ними и как мать посмела отнять его у меня?

Комната преобразилась. Всё было не так. Рост спал настолько тихо, что недостаточно было всмотреться – хотелось приложить ухо и вслушаться: течёт ли дыхание? Обирая травинки с платья, я глядела на него, и мне казалось, что вот лежит совершенно незнакомый человек.

Вспоминая каждое слово вестника и хватаясь за них, как за вешки на болотной гати, я до рассвета думала и воскрешала под Лёвино сопение всё, что случилось, когда мне было восемь лет… И главное: почему? Вспомнилось, как мать твердила: пол мешает умственной работе и борьбе, и лучше бы никаких инстинктов и тяги к любовным удовольствиям у неё вовсе не было.

Они с отцом поженились, уже будучи фанатиками марксизма. И только недавно, пережив все любовные неловкости с Ростом, я догадалась, что мать была зла на мужа за то, что он не интересовался ей по-настоящему – ей, которая жила с ним уже десять лет, – и не старался доказать, что любовные удовольствия могут быть сладки. Вместо этого отец искал других на стороне, сошёлся с какой-то и мало того что оставил маму без уверенности, что она хороша и нужна ему, так ещё и обманывал.

Но всё равно, это что же – получается, ревность отправила его на смерть? Я думала, думала, и нить тянулась к родителям мамы, и тут мне стало чуть легче вспоминать. Те воспитывали её в строгости, не разрешали ничего и, сравнивая с сёстрами, давали понять: нехороша. Когда мама говорила о детстве, её лицо искажалось. Не уверенная в том, что достойна любви и приязни, она желала властвовать хоть над чем-нибудь в жизни. Отец, видимо, не понимал, как для неё это важно…

Получается, так протянулась ниточка зла. Мать недолюбили, и она поверила в то, что нужна хотя бы мужу, но с годами разочаровалась в нём, и наконец в точке отчаяния оказалось, что тот, кому она хоть как-то доверяла, предал её. Несчастны оба! Искорёженная, бессильная перед ревностью и разочаровавшаяся во всей своей жизни мать. Отец, который не понял, сколь глубокую рану он наносит своим невниманием и увлечением…

Обессиленная, я не заметила, как заснула и рыдала во сне, и, когда проснулась в пять, лицо было солёным, мокрым.

Взгляд упал на рубец на скуле Роста, отлежавшего щёку на подушке из грубой холстины, и я кое-что вспомнила и наконец почувствовала, что вот теперь добираюсь до самого стыдного – уже в самой себе. Стыдное помещалось совсем глубоко – между животом и солнечным сплетением.

Когда Антон пересказывал сцену на поляне, меня ужалило что-то вроде презрения к тебе, Аста, и к Зое. Невзирая на выведенные моей же рукой правила о личности и её выборе, осуждение хлынуло из меня, как вода, пробившая плотину. Неужто и вам, и Нэне я врала? Неужели та свобода мысли, которой я достигла с таким трудом, разрушилась после первого же столкновения со случаем, который потребовал от меня истинно нового взгляда на вещи?!

В Торжке я часто встречала фабричных, которых Паша называла бой-бабами. Они выглядели как мужчины, носили рубашки и брюки, ходили под руку, и про них шептали всякое грязное. Но эти бой-бабы ничем не были похожи на вас – летящих, тонких, кружевных.

Получалось, что умственная колючая проволока, за которую я не смогла шагнуть, лишь ненамного отстоит от той, которой были окружены староэмигранты и подсоветская публика. Почти как они, я ужасалась и осуждала вас, решивших жить по сердцу, так, как считаете нужным.

Рост проснулся и смотрел на меня – видимо, я шептала вслух. Увлёкшись школой и Лёвой, я недооценила перемену, которая совершилась в нём. То, как Рост меня расспрашивал, касаясь вашего с Зоей случая, было изумительно. Передо мной сидел новый человек.