Читать книгу "Ночь, когда мы исчезли"

Длилось засушливое лето. Мне было худо без Теи и писем. В душной темноте мерещились её белые плечи. Я был готов ехать к ней уже и нелегально, без билета и с бесправным паспортом, хотя все въезды и выезды в Испанию были с начала войны закрыты, – знать бы только куда.

Когда Венский арбитраж передал подкарпатские земли Венгрии, русофилы приняли известие со сдержанным одобрением. Мол, не худшее: венгры дадут жить. Я понял, что могу опоздать и пора ехать в Испанию – пусть не зная толком языка, пусть рискуя попасться как подозрительная персона, – но не сидеть здесь.

Я снёсся со старым пражским знакомцем Ксенофонтовым, который состоял в Русском общевойсковом союзе, с целью вызнать, кто у них воюет на стороне испанских националистов. Выяснилось, что Ксенофонтов ныне состоит в другой организации, Русском союзе участников войны, под начальством известного мне по галлиполийскому лагерю генерала Туркула. В письме Ксенофонтов любопытничал насчёт обстановки в Подкарпатье, где их союз пока не имел представителей.

Обстановка же развивалась самым угрожающим образом. Как только я послал Ксенофонтову ответ, что я как офицер всегда к услугам его Союза – присовокупив вопрос о членах организации в Испании, – так почти сразу же королевская гвардия прибыла в Мукачево. Венгры начали арестовывать русофилов, как, впрочем, и украинофилов.

Увидев незнакомые, болотного цвета пилотки с двумя пуговицами у конторы и заслышав встревоженные голоса Вальницкого и его секретаря, я вернулся домой. Размышляя, успею ли взять деньги в банке, я стал лихорадочно кидать вещи в чемоданы. Под окнами раздалась венгерская речь, застучали по лестнице сапоги, и я понял, что не просто опоздал, а попался.

В крытом грузовике уже сидели несколько человек, среди которых отыскался знакомый, бывший центрфорвард из «Слована». Я придвинулся и спросил, что говорят, куда едем. Эти, кивнул форвард на кабину, поминали Будапешт, но кто ж его на самом деле знает.

Он оказался прав. Собрав целую кавалькаду из автомобилей, военные повезли нас в будапештскую тюрьму.

Ночи уже были холодны, и, хотя в фургоне все прижимались спинами друг к другу, я замерзал. Скорчившись и стуча зубами, я думал об одном: надо было попросить соседей забирать письма. Я и так потерял Тею, а теперь её голос будто вынули из сознания и швырнули через борт в канаву, где прыгали звёзды.

10. …b6

Асте Вороновой

Рю Буало, 97, 75016, Париж, Франция

Вера Ельчанинова

Бекстер-авеню, 18, Нью-Йорк, 11040, США

Вы, Аста, приехали в Менхегоф позже, когда кончились первые скрининги и едва ли не пол-лагеря рассеялось. Одни бежали, не дожидаясь проверок, другие не вынесли унижений и поддались на уговоры репатриационной комиссии вернуться к Сталину. Я напишу об этом позже, а сейчас расскажу, что представлял из себя дипийский лагерь в самом начале.

Если выехать из Касселя по северному шоссе, справа потянутся холмы, а между ними домишки: милые, черепичные, словно никаких бомбардировок не было. Третий по счёту холм справа – это Дахсберг. За ним долина и ещё через километр другой холм – Шеферберг. Дальше вы помните: указатель Mönchehof, шлагбаум и вывеска Displaced Persons Camp, Team 505, UNRRA, а сразу за ними – барак администрации, то есть «тима».

Сначала никто не любил «тим». Директор, шотландец Маккой, его заместительница, француженка Дюлавиль, заведующие складом и транспортом – все они были честными, но случайными людьми, которые скрывались на работе в беженском лагере от своих неудач и бед.

Маккоя оторвали от семьи, к которой он рассчитывал вернуться сразу после «часа ноль», но вернуться не получилось, и отчасти поэтому он всегда был хмур и суров. Дюлавиль добивалась развода от неверного мужа, но тот чинил ей препятствия, всё время что-то требовал и всё никак не соглашался поставить оформить этот самый развод. Таковы же были и прочие. Каждый из них взял себе русских помощников, и скоро мы с «тимом» доверяли друг другу.

Но в самом начале, будучи наслышаны, что дипийцы воруют, Маккой и его команда отгораживались от нас. В лагере были введены строгие правила: вышел за территорию без пропуска – нагоняй; ушёл ещё раз – выселение. Правила эти напугали многих, поскольку по Германии колесила советская репатриационная миссия. Они увозили зазевавшихся беглецов из-под носа у американцев.

В долине между холмами спускалась дорога к деревне Менхегоф, её охряным черепичным крышам и колокольне. Справа и слева стояли двухэтажные дипийские бараки. Их сложили из материала, который Болдырев называл «шлакоблоком», и только три дома были деревянными: церковь, кухня и прачечная. Лагерь как бы спускался по склонам холмов и упирался в поля, которые фермеры потребовали обнести колючей проволокой.

Жили все в чрезвычайной тесноте, и спасителями хоть какого-то мира меж людьми стали американские серые одеяла. На человека полагалось четыре квадратных метра, но насельников приехало вдвое больше, и часто приходилось жить по две семьи в комнате. В таком случае несчастные протягивали верёвку и вешали вместо ширмы два сдвинутых одеяла.

Топили печь сообща, а трубы выводили в окна. Соседей за стеной было отлично слышно – стеной служил фанерный лист миллиметра в два толщиной. Ближе к зиме все начали утеплять окна и заодно обили стены войлоком, чтобы не чувствовать себя в одной комнате с сотней чужих лиц.

Население лагеря составляли наполовину такие же староэмигранты, как Рост, а наполовину – такие как я, то бишь сбежавшие от большевиков с поднемецких земель, а также восточные рабочие, которые не хотели возвращаться. Староэмигранты организовывались лучше: из них набрались артисты в театр, музыканты в несколько оркестров. Подсоветские же умело воровали.

Всю эту ораву поначалу содержали солидаристы, чья фирма протягивала канализацию в Касселе и строила американцам аэродром. Затем сами американцы стали присылать care-пакеты: консервы, мёд, сало, шоколад. Иногда из Америки прибывали костюмы, обуви, юбки, брюки, и в таком случае на столовой вешали объявление о раздаче.

Ужасно популярны были гадалки. Сразу же после открытия лагеря нашлись женщины со способностями, с особыми отношениями с картами. И вот засаленная судьба раскидывалась перед семьёй, чуть не передравшейся из-за выбора – оставить одеяло висеть, отделяя дочкин угол от соседней половины комнаты, или сшить из него пальто для матери.

Карты таинственно шуршали, и мертвенно-бледная казёнщина мыслей и деяний озарялась светом. Бессмысленность существования исчезала, и жизнь прояснялась – взгляд смещался на непонятное, пугающее будущее, где вроде бы никто ничего не обещал, но куда всё-таки можно заглянуть. «Вижу пароход», «незнакомые места, горы и домик». Я присаживалась на край койки, слушала и тихо плакала от того, что жаль – всех сразу.

Дипийцы вынуждены были делить свои переживания на то количество лиц, которое было перемещено в их комнату – а пожалуй, в две соседние тоже. Неловкие шуршания, всхлипы и иные звуки половой любви, разочарования из-за её неудач, тлевшие годами ссоры, тирания над детьми, раздражение стариков – всё смешивалось в единый поток, выливающийся в наши уши.

Ничего личного не оставалось, и беда, которая, казалось, объединяет, на самом деле всех разъединяла и ссорила. Солидарист Завьялов, едва не замученный в концлагере для антифашистов, так и сказал: «Здесь тоже кацет, только мучаем друг друга мы сами». Правда, после скринингов, когда вы уже приехали, стало чуть легче.

А самих скринингов все боялись. Первые комиссии заседали уже через три месяца после конца войны. Союзники договорились с большевиками вернуть всех их граждан, живших до войны на советской территории. Это значило, что всем прятавшимся пленным, рабочим, немецким служащим с семьями грозила погрузка в вагоны для скота и вояж в Сибирь.

Лагерь запаниковал. Украинцев, белорусов и прибалтов было не так много, и у всех тут же выкупили все документы. В ход шли золотые украшения, остатки драгоценностей, последняя пристойная одежда – что угодно, лишь бы достать незаполненный пропуск или аусвайс для проезда, куда можно вклеить свою фотокарточку.

Если с документами не получалось, беглецы вставали на путь отрицания: все документы утеряны, а жили мы, к примеру, в Риге. Для доказательства разрабатывали сложную легенду, и тогда к профессорам вроде вновь встреченного нами Полякова шли вереницы просителей. Те помогали выдумать биографию так, чтобы не подкопался ни «тим», ни советские. «Тим», правда, сообразил, что ждёт репатриантов, и, если допрашиваемые не хотели возвращаться, начинал подыгрывать их легенде.

Мы же с Ростом вывернулись проще. У него остался хорватский паспорт, а у меня – советский, с фамилией Алексашина. Мы заверили документы у мадам Дюлавиль, поехали в Кассель на продуваемом всеми ветрами поезде без окон и дверей и пришли в ближайший бургерамт как жених с невестой.

Город пропал, вместо него колыхалось море развалин, но бургерамт уцелел: резные лакированные двери, своды, поддерживаемые столбами с лепниной. Антураж нерушимой государственной машины портила трещина от потолка до пола, разрезающая кирпичную кладку как плоть.

Крошечная фрау вписала своими ручками наши метрики и, раскрасневшись от радости, поздравила. Она заметила, что приятно отмечать столь выдающийся рост числа браков между подданными разных государств, какой стал заметен в последние недели. Да, начался новый мир, и нам с вами в нём жить, герр и фрау Ельчаниновы. В дверь осторожно заглядывала ещё одна пара из лагеря.

Однако советские были хитрее. Репатриационная миссия быстро поняла, что при отсутствии всяких документов «тим» любого лагеря трактует легенду в пользу её сочинителя и пресекает провокации вроде «вот у нас ваше дело». «Тимы» знали, что никаких личных дел в этой чудовищной сумятице у советских обычно нет. Поэтому репатриационные офицеры прибегали к задушевности.

Товарищ с добрым голубым лицом выбирал для каждого свой тон: «Мы же слышим по вашему говору, что вы из-под Гдова. Мой вам совет… Не требование, а совет – возвращайтесь. Будете петь внукам русские песни. Жить на родной земле. Вокруг будет звучать привычная вам речь, а не тарабарщина. Вы никогда не выучите немецкий, а в Америку вас не возьмут – туда не всех приглашают. Привыкшие трудиться на земле люди американцам не нужны, а на родине над вами будут шуметь яблони – свои, не чужие. Вас встретят свои, понятные вам соседи. Спешите, пока родина великодушна. Родина победила зло, спасла от уничтожения весь мир и принимает назад своих сыновей. А потом вдруг передумает? Кто знает, как сложится обстановка».

И гдовский крестьянин начинал мяться, а иногда даже плакать. Да что крестьянин – свирепые, лютые враги коммунизма взвешивали вновь свои решения и передумывали думы о том, что теряют и какая доля их ждёт. Рыдала даже я, и Рост вцепился в мою руку, как будто я взаправду могла колебаться.

Многие выходили с комиссии, изменившись лицом, отмахивались на все уговоры и собирали вещи. Такие «возвращенцы» как заведённые спорили с соседями и не слушали никакие аргументы, настаивая, что слухи о пытках в фильтрационных лагерях – это лишь слухи и ошибки нам простятся, если наши руки не поворачивали оружие против своих. В конце концов, если родина сочтёт, что мы виноваты, так мы покаемся. Лучше быть наказанным на родине, чем мучаться среди чужих.

Грузовики стояли тут же. Кое-кто из остающихся пробовал отнимать у «возвращенцев» чемоданы и не пускать, вцепляться в одежду, кричать. Но большинство – и мы тоже – обессилели от того, как буйно распускалась эта безрассудная привязанность, и никого не держали. Да и жить друг у друга на голове не хотелось. Так что пусть…

Лагерь поредел. Исход завершился через полгода после капитуляции.

Ну вот, я постаралась тебе рассказать о житье в Менхегофе насколько это возможно бесстрастно. А следующий ход – о том, как мы там очутились.

11. …Kc5

Асте Вороновой

Рю Буало, 97, 75016, Париж, Франция

Вера Ельчанинова

Бекстер-авеню, 18, Нью-Йорк, 11040, США

Я стояла у стены рядом с окном барака и иногда осторожно туда выглядывала. Обычно Лёва спал чутко, просыпаясь от малейшего звука и впиваясь в грудь, чем страшно изматывал меня. Но в тот день на громоподобное буханье танков, оглушительную перестрелку и крики он лишь вздрагивал, но глаза не открывал. Я всё равно качала его – боялась, что, если перестану, он тут же проснётся.

На горе, которая мерцала ночными огнями, немцы расставили свои пушки. С шоссе, прячась за всхолмленным перелеском, по ним били танки американцев. Наши домишки попали в огневое чистилище – снаряды летели прямо над крышами. Лагерники попрятались и вывесили простыни как белые флаги. Несмотря на то что простыни были видны с дороги, танки неуклонно подползали к нам и рано или поздно попали бы в нас.

Пока я причитала, Рост всматривался в окно и молился. Когда немецкий снаряд рванул недалеко от ворот, он выдернул палку с простынёй и бросился с ней к танкам. Я закричала что есть мочи «стой!», забыв о спящем Лёве, но Рост уже бежал. К счастью, он выбрал путь не напрямую, а через канаву и лесополосу.

Крышка люка откинулась, и оттуда выглянул танкист. Рост бешено жестикулировал, объясняя, что вот-вот под огонь попадут люди. Спустя минуту танки прекратили стрелять и поползли обратно. Немецкие артиллеристы пальнули им вслед и затихли.

Последовали сутки страха. Бежать было просто некуда. Страх сделал меня пустой и примитивной, как выключатель лампы. Уже столько всего произошло, что хотелось прожить оставшуюся жизнь – если она будет дарована – без событий, в ничто, в нигде, лишь бы вновь не летели снаряды над нашей головой.

Но затем настал день радости нашей. Немцы ушли. На развилке дорог у лагеря русские беженцы обнимались с американскими пехотинцами. С горы к ним ковыляли по серпантину кацетчики в полосатых робах. Охрана сбежала, и толпа восточных рабочих влилась в грязное море орущих счастливцев. За ними явился скаутский отряд, набранный Ростом, – в форме, перешитой из горчичных рубашек гитлерюгенда, с андреевским флагом на рукаве и латунными лилиями на груди. Сгоряча в них чуть не выстрелили. На счастье, кто-то из американцев узнал Роста…

Я смотрела сквозь пыльное окно на новые и новые потоки покачивающихся на ветру людей, которые прибывали на поле, и на своего сына. Всё кончилось, и кончилось бескровно. Наконец-то я могла гордиться, что, будучи в чернейшей яме, всё-таки выбралась и родила Лёву. Но гордость тут же отступила перед страхом, поскольку я помнила: любое междуцарствие кончается, и следуют новые мытарства.

В ту страшную ночь, когда ноги понесли меня к волнам Цорге, дверь барака хлопнула, и чьи-то каблуки остановились, вопросительно пристукнув. Им сопутствовал топот сапожек на каучуковом ходу. «Уважаемые, подскажите, пожалуйста, где нам найти Веру Степановну?» – пропел высокий голос.

Её звали Ниной, но она просила говорить «Нэна». «Ох, что это у вас тако-ое краси-ивое?» – тянула она гласные, рассматривая мой живот. «Первородка», – вытирая руки полотенцем, сказала соседка, которая привела гостей ко мне. «Ну так и прекрасно же, что такое счастье да в первый раз!» – воскликнула Нэна. Она схватила меня за руку и спохватилась. Рука была вялой, бледной и безжизненной, точно меня уже унесло течение.

Нэна бросила чемодан и заплечный мешок и стала меня растирать, словно замёрзшую, пришёптывая, чтобы никто не слышал: «Ну, будет, будет… Мы заживём здесь вместе, но я не пойду к вам в комнату, а попрошу напротив, и мы будем друзьями. Вот, знакомьтесь, это Акся». Я перевела взгляд на девочку лет десяти, румяную, с тёмно-русыми волосами, зачёсанными за уши.

Что я запомнила о Нэне… Попала она в оккупацию, работая в харьковском театре: сопрано, опера. Когда пришли немцы, стали разучивать оперетты. Потребовали также давать личные спектакли для офицеров, без одежды, но ей удалось вывернуться с помощью справки об опоясывающем лишае. Что осталась, не жалела, потому что родных раскулачили, а в школьном аттестате стояла отметина «лишена классового чутья».

Пожалела, что не эвакуировалась, только раз, когда её пьяная подруга крикнула: «Пять лет готовились к войне, а потом что?! Нас оставили?! Да когда эти парни статные, с засученными рукавами идут по улице, у меня ноги подкашиваются…» Нэна возмутилась и не сразу поняла почему, ведь парни ей тоже нравились. Догадалась потом: для господ рабовладельцев мы были экзотическими, манящими туземками.

Когда немцы уходили из Харькова, театр Нэны вывезли в Берлин. Поселили в каких-то казармах за городом и через месяц велели показывать свои программы «Европейской службе артистов», или, как они её называли, «Винете». Там служило много таких, как она. Нэну включили в труппу, которая моталась туда-сюда и развлекала «восточных рабочих». Иногда с программами, но чаще одна с аккомпаниатором. Певцы всегда были выгодны: два человека дают длинный концерт, поют знакомые романсы, публика теплеет и плачет – а ты попробуй акробатов или балалаечников привези, засвистят. К тому же Нэна умела держать внимание. Представь: блондинка с толстой косой и чёрными очами, которые в зависимости от номера то молили, то приказывали, то терзали.

Однажды Нэну позвали в Фюрстенвальде. Люди на фабрике измучались, их не выпускали даже покататься на трамвае. Они обсуждали каждый прилетевший слух с таким остервенением, будто он пришёл со штемпелем о подлинности. И кто-то сболтнул, что если Красная армия дойдёт до Варшавы, то немцы всех расстреляют, чтобы не начались диверсии и саботаж. Половина записок, прилетавших Нэне из зала, имела послания с обеих сторон. На лицевой были нацарапаны просьбы спеть «Мой костёр в тумане светит», а на обратной «Спасите, нас хотят убить».

Нэна прочитала несколько штук и догадалась. Она сделала паузу между номерами и обратилась к залу: родные, вы чрезвычайно полезны, значение вашей работы для Германии очень велико, и какую бы дезинформацию ни сеяли в наших лагерях, мы должны помнить, что война отнимает силы у немецкого народа, и поэтому на вас и ваш труд возлагаются надежды. Краем глаза она следила за первым рядом, где расселось начальство. Те ничего не заподозрили. Записки прекратились.

Однако в каморке, где Нэна разгримировалась и ждала второго отделения, из-под стола вылез человек. Не дожидаясь скандала, он забормотал: доченька моя поёт так, что весь барак по вечерам слушает, голос такой же громкий, как у вас, заберите её, у нас всего пятеро, а про немцев-то правду бают, скажут им всех расстрелять, так они и расстреляют, пожалуйста, послушайте её, спасите…

Конечно, Нэна не поверила и противилась, но девочка оказалась действительно уникальной. Ей недавно исполнилось девять, а голос был богат и крепок. Разумеется, пела она неаккуратно, со вздохами и перехватами дыхания, однако производила неземное впечатление. В девять таких голосов не бывает.

Тогда Нэна явилась к начальнику лагеря, и между ними случился такой диалог. «У вас есть дети?» – «Есть». – «Наверное, вы их любите?» – «Я всех детей люблю! Вы так взволнованы…» – «Да, я хотела просить вас об одной девочке». – «Конечно. О какой девочке речь?» – «Об Аксинье. Отпустите её со мной, а саму запишите как умершую».

Начальник этот сразу посерел, и Нэна подумал, что её саму сейчас арестуют, и стала объяснять, какой редкий у Акси голос. Он слушал её, слушал, всматривался, кажется даже с нежностью, и наконец взял за руку.

«Я подумала: у меня не было мужчины уже год. Человек этот не был противным. Может, он бы и просто так закрыл глаза на побег, но, с другой стороны, если бы охрана обнаружила девочку – вряд ли бы стал вступаться. Увидев, что я колеблюсь, он добавил: „Я лично буду проверять документы в вашем автобусе“. Тогда я взяла его за пахнущий одеколоном подбородок и поцеловала. Он записал Аксинью как умершую от тифа и пришёл проверять документы, как и обещал. Так я вывезла душу через Стикс обратно».

Акся оказалась молчаливой, с ней было трудно поговорить, но по семье не тосковала. Видимо, родителем, умолявшим спасти её, двигали какие-то ещё чувства, помимо страха резни. Она редко вспоминала прежнюю жизнь. Нэна придумала им номер на двоих, где Аксино сопрано постепенно превосходило её взрослый голос и затем они пели перекличкой, а в конце и вовсе дуэтом. На афишах их указывали как дочь и мать.

Последней зимой «Европейская служба артистов» бежала из Берлина. Артисты взяли вещи и деньги и стали осаждать поезда. «Вернее, что значит поезда, – прикуривала папиросу Нэна, – окна разбиты, все купе и коридоры заполнены, и вот ты теснишься между вагонов на площадке, на которой некуда скрыться от ветра. Мы ложились вповалку и грели друг друга». Не успевшие занять место на площадках спускались на сцепку и ехали между вагонов, рискуя быть сплющенными намертво.

Кто-то сболтнул Нэне и Аксе, что в Тюрингии много трудовых лагерей и туда скорее придут союзники, а не красные. Голодая и устраивая концерты на площадях с распахнутым чемоданом, куда прохожие бросали монеты, компаньонки достигли Нидерзахсенверфена и нашли нас.

Вечерами мы перешёптывались о своих мечтах. Нэна терпеть не могла педагогику, но всегда хотела учительствовать.

«…Я поняла, что преступно учить детей кривляться или примерять на себя чужую жизнь, пока они не знают себя. И, уже отталкиваясь от их понимания себя и умения чувствовать душу соседа, стала давать ученикам материал, причём не детские пьесы. Но этого было мало. Нужно было учить думать. Мой папа преподавал философию и говорил, что этот предмет – искусство предполагать неожиданное и сталкивать взгляды так, чтобы высеклась искра новой мысли. Я увлекалась сценой и мучалась от того, что мой голос не развивается так, как хочется, и не успела выспросить у папы, как научить думать».

Слушая Нэну, я едва не рыдала: она вдохновляла меня, будто распахивали некие ворота, за которыми размышлять и воображать оказывалось легко. «Литература, – оборвала её я однажды, – литература и шахматы». Нэна улыбнулась: неужели ты тоже любишь учить?

«Нет, – сказала я, – не люблю, хотя была студенткой пединститута. Я хочу помочь вырасти новому человеку, и не только этому, – указала я на живот. – Я о детях, которые войдут в новый мир и будут его строить, как только всё это кончится. И если нас не убьют раньше, то начать преподавать им всё по-новому…»

«Подожди». Нэна отвела Аксю в их комнату и уложила спать на матрасе, бросив своё пальто поверх него. Затем вернулась: «Что ты говорила про шахматы?» Совершенно забыв происходившее ещё час назад, я, будто человек с карикатуры, которого ударили кувалдой по голове и он затараторил на неизвестном доселе языке, изложила то, о чём думала давно.

А думала так. Нас и правда ожидает пустыня. Предстоит расчищать руины Европы и строить всё заново, и дети здесь – это и личности, и материал. Глядя что на подсоветских детей, что на немецких, что на любых других, можно увидеть грехи старого образования и воспитания. Неспособность к трезвому суждению, поддающееся на разные искусы самолюбие, в том числе национальное, боязнь всего и всех, кто отличается от тебя и от массы, подобострастное отношение к опыту старших – всё это в совокупности воспитывает рабов: не большевиков или национал-социалистов, а рабов запертой клетки ума.

«Да, да, да, – кивала Нэна, всматриваясь в туман, ползущий с реки, – папа так и говорил: человеки – это колония микроорганизмов на камушке под названием Земля. Вроде плесени. И эта плесень забыла, что жить ей день, а потом засохнуть навсегда, но время тратит на войну за чужие идеи и миражи…»

«Шахматы! – вспомнила я. – Шахматы есть необходимое отвлечение. Вот я учу детей думать и примерять подуманное к жизни. Я плохо знаю, что такое демократия, но, кажется, это слово касается не столько выборов, сколько умения делать что-то вместе, спорить и при этом не унижать друг друга, а понимать, что диспут – это разновидность воздуха, им все дышат и он обогащает кровь. Шахматы есть идеальная находка, так как в них дети учатся просчитывать жизнь на несколько ходов вперёд, следить за соперником, понимать его мысли, чувства, хитрости».

«Я согласна, это похоже на моё, – схватила меня за руку Нэна. – То же яблочко, но другим боком. Ну что, сорвём? Нужно открыть школу». Она сидела, закинув ногу на ногу, величественная, с кудрями, стянутыми в узел на затылке.

Утром мы напали на отоспавшегося после работы Роста. Тот даже не стал спорить: лагерь нуждался в рабочих руках, и к нам прибывало всё больше русских беженцев с детьми. Нэна не спросила меня о животе, просто шепнула, что поможет и чтобы я не сомневалась насчёт нагрузки с учебными делами.

Столь же уверенно она поговорила и с немецким комендантом. Мы пришли втроём с Ростом, и он попробовал взять разговор в свои руки, но был мягко отодвинут Нэной. Каким же счастьем было найти подругу, которая думает как ты, да ещё и подхватила обломки тебя, когда ты рушилась как изваяние.

«Забота о пользе дела – на первом месте, – начала Нэна. – Невозможно оттащить детей от родителей, которые тяжко трудятся и мало отдыхают. От этого ухудшается качество труда, но такое положение можно изменить невеликими силами. Например, школой…» Немец согласился, и мы объясняли, что нужно: комнаты, столы, карандаши и так далее.

Комендант понимал, что капитуляция уже близка, и потому всё одобрил. Нам дали место, помогли достать грифельные доски и бумагу с карандашами. Нэна и Рост немного поссорились – он считал, что в школе должен преподаваться Закон Божий и что нужен христианский взгляд, но я поддержала её. Ни о каком равноправном взаимодействии личностей помыслить было нельзя, если мы бы поставили во главе религию. Нет, мы хотели свободную школу.

Тогда Рост предъявил аргумент посильнее: советских беженцев и староэмигрантов надлежало склеить в одно тело с помощью всеми принимаемых ценностей, и православная вера, или хотя бы почитание её, казалась тем клеем, который может крепко схватить разрозненные части. Тут я согласилась и уговорила Нэну не сопротивляться – нам было нельзя отталкивать от себя родителей, чья религиозность из-за бед и страданий раскалилась добела.

Школа открылась на новый год. Мы рассадили пугливых разновозрастных детей за столы. Сначала по трое, а старших на пол. Подсоветские шарахались от «европейцев». Те же поняли, что в сталинских школах учили какую-то другую историю и Рюрика с Владимиром Крестителем никто не знал, и стали заноситься. Подсоветские, унизившись, лезли в драку. Эмигрантские дети ещё и изъяснялись на старомодном языке, поэтому спустя неделю обе стороны относились друг к другу как к диковинным зверям.

Мы поняли, что не только друг друга, но и нас никто не слышит – а если и слышит, то не понимает. Нэна топнула ногой: «Придётся всё по слогам, как в детском саду!» Мы достали лист ватмана, немного краски, которой покрывались стены бараков, и вывели правила. Правила были тут же пронумерованы и предъявлены.

«Мы разные, но у нас одна родина.

Каждый из нас разный.

Ни у кого не может быть превосходства над другим.

Сначала мы внимательно слушаем собеседника, а потом говорим сами.

Кем бы ни были родители, каждый из нас самостоятелен и не может подвергаться насмешкам, обвинениям.

Мнение каждого важно.

Мы всегда говорим правду и боремся с любой ложью, даже с незначительной.

Мы решаем вместе и договариваемся, а не приказываем.

Эти правила одинаковы и для девочек, и для мальчиков.

Мы учимся вместе, и у всех равное право голоса – каждая ученица и каждый ученик сами решают и выбирают то, что сами считают верным».

Оглядев расписанный ватман, я вышла на крыльцо и опустилась на ступеньки. Живот был уже тяжёл. Я поняла, что всё время инстинктивно подхватываю его рукой, будто он грозит упасть. Обычно, если мне становилось худо, ребёнок тотчас начинал пихаться, но теперь почему-то пребывал в покое. Захотелось всколыхнуть его во чреве, потормошить и заставить двигаться. Иначе страшно – вдруг пуповина перетянулась и он задохнулся. Черновой рядом не было, а Нэна была явно неопытна.

Вышел Рост и сел рядом, обнял за плечи. Я прижалась к нему и поняла, что он вздрагивает. Рост плакал, я даже не поверила. «Прости меня, я был не прав, а ты всё видела таким, каким оно было. Не знаю, как это уместить и совместить с верой, но если основываться на Новом Завете, Посланиях и святых отцах, то окажется, что всё это отношение к жёнам, матерям, сестрам и навязанные им, как в театрике, роли – всё это может быть пересмотрено. Христос проповедовал равенство, а последовавшие за его смертью руководители церкви выкрутили его учение так, как им было удобно… Мне неловко это говорить. Как будто я индус и предаю свою касту. Это совсем непривычно, но я вижу, что вы говорите с детьми честно, без околичностей и… Мне нужно больше времени обо всём этом думать…»

Теперь уже плакала я. Ведь я до тех пор не смогла привыкнуть, что могу быть права. К тому, что я сильна. К тому, что я значима. К тому, что не следует молчать, когда говорит уверенный мужчина. К тому, что Рост ради меня перекроил свои предубеждения и засомневался в незыблемых глыбах, на которых стоял, как Акрополь.

Это был день землетрясения. Как, знаешь, разламываются земные плиты, проваливаются в тартары постройки, которые возводили веками, и этому нельзя помешать. Я рыдала ещё и потому, что чуть-чуть бы, и всё – и Нэна не успела бы остановить меня на пути к реке. Теперь же я несла в себе ребёнка, как колыбель, и была готова сражаться за его существование.

Разъяснять классу правила оказалось долгим занятием. Мы толковали о них целую неделю, пока Рост печатал на шапирографе учебники. Зато дети вовлеклись в нашу игру глубже, чем мы сами. Это действительно была игра: делая вместе какую-то работу, в том числе внеклассную – например, помогая немощным старикам вместе с Ростом и Нэной, – они адресовались к правилам. Конечно, они продолжали ссориться из-за мелочей, но злобы и неприятия встречалось всё меньше.

Я будто бы летала, несмотря на торчащий живот и желание лежать ничком, не вставая, пока однажды на морозном, почти кровавом закате не отошли воды. Нэна провожала нас до самых дверей клиники. На прощание она обняла меня. «Что бы ни случилось, – шепнула она, – ты уже выиграла». Я обняла её так резко, что в моём неловком чреве что-то повернулось и дышать стало тяжело.

Нэна опустила меня на стул. Рост выкликнул врача, и врач велел вести роженицу в предродовую комнату. Рост пристально смотрел на меня, будто мы были знакомы три дня, а не года. Затем приблизился, погладил живот, и с минуту мы целовали друг друга до ссадин на губах. Затем случились кровать и забытье в тянущей боли.