Читать книгу "Ночь, когда мы исчезли"

Часть VI
Леонид Ира сочиняет донесения
Вера Ельчанинова учит
Ханс Бейтельсбахер любит

Показания господина Иры

7 ноября, Лондон

Когда я увидел Каудера впервые, подумал: вот жертва. Затем немного посмотрел и решил: нет, вот хищник. Пусть прямолинейный, пусть насмерть очарованный золотом, но…

Сначала он ходил туда-сюда вдоль коек, втянув плечи и бормоча что-то вроде молитв, и этим возмущал соседей. Ночью многие не спали из-за жары и засыпали днём – а тут на тебе, бормотун. Там ведь сидели простые люди: карманники, квартирные воры. Политических рассовывали по разным камерам.

Когда мы познакомились, я понял, чего это Каудер бормотал: прошёл всего год, как он сбежал из Австрии, а уже попался и мог быть отправлен обратно. А там известно что: поражение в правах, ужас и позор, окутывавшие всех евреев.

Я расспросил его немного о недвижимости в Вене. Он ведь так и представился: продавец домов. Позже добавил, что вообще-то крещён в католичестве. Потом мы поболтали о русско-финской войне, и Каудер стал нервничать чуть меньше. Но всё равно тревога заставляла его курить одну за другой.

Однажды ночью в камеру привели трёх арестованных. Стало тесно, и я увидел, что Каудер проснулся, вжался в угол и бормочет уже не молитвы, а что-то вроде заговора. Его пальцы дрожали, зрачки блестели чёрным блеском. Я потряс его за воротник и нахлестал по лицу. Каудер пришёл в себя и рассказал, что в детстве кузен сел на диван, под который он забрался, и не выпускал его из пыльного бельевого ящика, пока он чуть не задохнулся и не завопил. С тех пор его не отпускала боязнь тесных пространств, победить которую помогал табак, чей дым чуть ослаблял хватку ужаса.

Я стал доставать Каудеру сигареты, и он сладострастно рассказывал о своих сделках. Он шевелил пальцами, глаза его блестели, кожа источала аромат большого сильного животного. Хотя ростом он, знаете, не выше меня, лысоватый и внешности не геройской. Но я-то уже знал, что прирождённый делец не сражается и рискует, а берёт, что плохо лежит, и высматривает, как выгоднее провернуть сделку, лучше бы вообще за чужой счёт.

Вот Каудер был таким. В Будапеште он скучал, ставя евреям визы за взятки, и на документах бегущих соотечественников особенно не зарабатывал. Хотя погорел именно на взятках за визы.

Вскоре я отвлёкся на обжалование своего собственного процесса. Несколько недель меня будто забыли и не водили на допросы. Каудер посмотрел, как я скриплю старым пером, выданным надзирателем, и спросил, нельзя ли подкупить надзирателя, чтобы тот передал письмо на волю. Кому? Он намекнул, что его мать имеет какие-то связи. Я подумал: если помочь ему выбраться, возможно, с его-то хваткой он вытащит и меня. Надзиратель не понадобился – из камеры должен был выходить прешовский ополченец, и я с ним обо всём договорился. Мы записали на его портянке письмо Каудера, и ополченец ушёл.

Каудер стал ещё лучше относиться ко мне и признался, что по убеждениям своим он монархист. Я рассказал ему о «Соколе» и о туркуловском союзе ветеранов войны с его антисоветскими задачами. Лишнего не сболтнул, но дал понять, что у меня есть связи по всей Европе. Ведь на загривке хищника можно было не просто выбраться из подземелья, но ещё и присоединиться к охоте. Да и в любом случае в Мукачево возвращаться было опасно, так что мало ли…

Прошло полгода, с нас обоих сняли обвинения и выпустили. За Каудера заступились, поэтому он освободился раньше. Я ехал в вагоне метро, настроение было так себе, хотя мне только что удалось забрать в Мукачеве вещи и фермерский гонорар в банке. Жизнь в Будапеште стоила дорого, а поручения от Вальницкого случались нечасто.

И вот, когда поезд тормозил перед станцией, господин в котелке облокотился на меня сильнее допустимого. Я обернулся, чтобы спросить, в чём дело, и увидел на предплечье пухлую руку Каудера. «Выходите?» – спросил Каудер так, что я понял: надо следовать за ним.

В пропахшем жжёным цикорием кафе он поблагодарил ещё раз и спросил, чем я намерен заниматься, если начнётся война. Газеты кричали о «расширении жизненного пространства»; ясно было, что Гитлер не остановится и ждать недолго. Каудер не то чтобы лоснился, но во взгляде его переливался некий хищнический интерес – что-то замышлялось. Не раздумывая, я вынул ту же карту, что и в тюрьме: в случае войны белогвардейский союз ищет возможности помочь любым антибольшевистским силам.

Каудер потёр шею и сообщил, что ему наконец-то удалось нащупать по-настоящему выгодное дело: консервы. Война – время нехватки, скачков цен, суматошного поиска продуктов интендантами, ведь нужды армии меняются чаще, чем ветер. Между тем много фабрик производит консервированные овощи и фрукты, с которыми меньше тонкостей, чем с мясом. Эти фабрики рады бы продавать консервы в разные страны, но сбыт затруднён бюрократией, которая в случае войны придирается сильнее. У него же, Каудера, нашёлся друг семьи, немец, и не просто немец, а граф, и у них с графом теперь торговая фирма, однако маловато связей в Болгарии, Богемии-Моравии и Польше. Не хочет ли герр Ира помочь через своих коллег-белогвардейцев?

Деньги таяли, и я подумал: а не ввязаться ли? Да, Каудер назвал восхитительную Чехословакию «протекторатом» и работал с немцами, то есть, будучи австрийским евреем, припрятал свою ненависть к Гитлеру, антисемитам и аншлюсу и смирился с новым положением дел. Но, в конце концов, он делец, а беспринципность – доблесть дельцов. Так почему не попробовать? Мне надоело слушать, как в карманах свистит ветер, а между тем Каудер расхваливал графа как могущественную персону – вдруг бы он помог мне вызволить Тею?

Я ответил Каудеру, что люди Союза раскиданы по всем европейским странам, и добавил, что на случай расширения жизненного пространства на восток среди большевиков тоже есть подпольные агенты.

Надо отдать должное ему: ни складочкой кожи, ни цветом её, ни секундной гримасой Каудер не выдавал своих чувств. Он выслушал меня, повторил, что рад встрече, и сказал, что найдёт меня чуть позже. Довольно быстро от него доставили конверт с паспортом иностранца для выезда за границу, а также датой и адресом встречи.

В сентябре 1940 года я прибыл в Вену. Помимо Каудера меня встретили двое. Одним из них был граф Маронья-Редвиц. Повадками он напоминал офицера, переодетого в штатское. Дворянское превосходство и привычка повелевать были при нём, и сразу после знакомства он дал понять, что Каудеру стоит уйти. Второй мужчина молчал и весь разговор наблюдал за мной.

Граф поговорил о том о сём и спросил: если бы вместо консервов были важные сведения, а вместо фирмы – немецкое государство, ваша организация могла бы помочь? Я едва не свалился со стула и уточнил, какую помощь он имеет в виду. Маронья-Редвиц сказал: нам интересны данные об авиации. Я спросил: чьей? Советской. Посмотрим, отвечал я, когда начнётся война, я-то, конечно, антикоммунист. Война скоро, молвил граф.

Чтобы на что-то соглашаться, я слишком мало знал. Но отказываться значило опять прозябать. Я решил выиграть себе некоторое время и сказал: чтобы использовать мои связи в России, мне нужно получить благословение главы организации. Граф обещал помочь и поинтересовался, куда я поеду. Я назвал Краков. Берлин упоминать не хотелось – кто знает, вдруг они всё вычислят и гестапо опередит меня на пути к квартире Туркула. Граф сказал: «Придётся подождать, в генерал-губернаторстве сейчас непросто. А как насчёт Праги?»

Это звучало перфектно. Мне всё равно пришлось бы искать в Праге Ксенофонтова из Русского общевойскового союза – без письма от него я рисковал быть не принятым Туркулом. Я согласился и заодно попросил выправить бумаги для проезда в Германию, сославшись на то, что это может быть запасным вариантом и терять время не хочется. Маронья-Редвиц принял условие.

Через неделю я сел в мягкий вагон до Праги и по дороге ответил на все вопросы к самому себе. Во-первых, ловушка ли? Нет. Знакомство с Каудером и столкновение в метро определённо были случайны. Во-вторых, Каудер, хоть его и попросили не участвовать в беседе, явно состоял в фаворитах: родственная связь, да ещё и хватка дельца. Если бы ему не доверяли разведчики – а сомнений, что это абвер, не было ни малейших, – то меня бы проверяли очень долго. Здесь же они бац, бац, разыграли накоротке – и удар в угол.

Ну а в-третьих, сочинять депеши о советских аэродромах и частях, если что, нетрудно. Правда, гораздо сложнее доказать их истинность и наличие связи с агентами. Но если война уже начнётся, то подтвердить или опровергнуть наличие агентов будет вовсе невозможно…

Из всего этого следовало, что мне стоит по крайней мере начать работать с Каудером и графом. А если что не так, пространство для ретирады остаётся. Если же повезёт, шансы на поиски Теи в Испании вырастут. Но вырастут, правда, и ставки.

Друг мой Ксенофонтов купил автомобиль и стал таксистом. Он по-прежнему жил в русском доме на Бучкова. По-прежнему дети влачили почти что гренадёрские ранцы на игрища в панкрацкий парк. Наряды взрослых не изменились, однако головы втянулись в плечи, а спины ссутулились.

Два часа подряд я слушал жалобы Ксенофонтова на германские порядки и страхи, что с началом войны белоэмигрантов пересажают в темницы. Наконец я зацепился за упоминание Туркула и изложил своё дело. Подкарпатье присоединили к Венгрии, где никого из Союза не было. Я же получил место во фруктово-овощной конторе в Будапеште и мог разъезжать сколько угодно под этим прикрытием. Изложить монархические чаяния мне удалось весьма ярко, и Ксенофонтов тут же сочинил два письма: одно обо мне с приятными характеристиками, другое личное – генералу.

И вот я вышел уже из другого поезда – на запылённый, закопчённый вокзал Цоо с косматой сажей на фермах, подпиравших мутный купол. Гораздо более терпкий, чем где-либо, угольный дым носился под сводами. Толпу свирепо распихивали носильщики и попрошайки.

Берлин обрушился на меня, как дурной сон, когда застываешь обездвиженный и не можешь шевельнуться. Я простоял на вокзале едва ли не час, созерцая хаотичную циркуляцию людей. Что-то было в этом от хоры, которую мы однажды встретили в еврейском квартале Мукачева. Где сейчас Тея? Этот вопрос я задавал себе семь раз на дню и надеялся, что она хотя бы жива.

В двух кварталах от вокзала Цоо текла иная жизнь. Тополя, эркеры и балконы-сады в чисто метённых переулках, тротуары, мощённые камнем, который раздробили на аккуратные кубики. Крик журавлей над хохочущим и танцующим Курфюрстендаммом. Одна из боковых уличек уходила в лабиринт Вильмерсдорфа с его тихим звоном посуды из окон и гулкими дворами. Туркул жил на Зексишештрассе, 74. Напротив мерцала вывеска пансиона, и я оставил там чемодан, чтобы вернуться поужинать в городскую кутерьму.

Назавтра я волновался, ожидая, когда генерал прочитает депеши Ксенофонтова и определит, достоин ли корнет Ира аудиенции. За мной пришёл человек исполнительного вида и сопроводил к его превосходительству. Туркул держал себя просто в том смысле, что, конечно, соблюдал церемониал и превосходительство своё держал начищенным до блеска, но не пыжился и не изображал готовность отдать жизнь за царя и отечество, поскольку понимал: ни то, ни другое не вернётся. Союз был для Туркула чем-то вроде семейной лавки, чьи работники наводили справки для управления делами русской эмиграции о том и сём, обращались к своим отделам с воззваниями и прокламациями и не забывали собирать взносы с монархистов, которых месмеризировали благородные усики белого генерала.

Я повторил Туркулу то же, что и Ксенофонтову, но чуть пышнее. Братья-русины стонут под пятой мадьяр, эмигранты разобщены, национальная работа остановилась, «Соколу» запретили вмешиваться в политику. Всё это предварялось воспоминанием из Ледяного похода о битве в снежной степи, из которого я убрал свой нелепый кувырок через голову вместе с лошадью.

Туркул слушал меня внимательно, поскольку мало что знал о Подкарпатье и прорусских его чаяниях и теперь явно видел там паству для своего Союза. Обхождение бывшего корнета ему также понравилось. Это вам он характеризовал меня как клоуна, а тогда смотрел влюблённо, особенно когда я, блистая очами, вытянулся во фрунт при упоминании великого князя.

Взглянув невзначай на картины на стенах кабинета, я заметил рисунки вензелей на доспехах кирасиров и воскликнул: какая редкость, позвольте предположить, что это узор эпохи Елисаветы Петровны?! Я помнил знаки различия хорошо…

Туркул выдал мне удостоверение с печатью и сопроводительные письма. Он намекнул, что готов отвечать на депеши и хочет видеть меня через полгода, чтобы услышать, как идут дела и сколько русских сагитировано.

Но скоро всё обрушилось, поскольку началась война. Туркул переехал в Рим. Убедившись, что я получил согласие генерала, Каудер записал меня в консервные клерки и начал выплачивать жалованье. Его машинистка Клара неплохо знала испанский. Мы удачно пообедали, и в испанские ведомства потянулись письма о судьбе госпожи Ермолиной.

Спустя неделю после начала войны Каудер поднялся ко мне, вызвал на прогулку и сообщил, что время выходить на связь с советским подпольем настало. Есть ли возможность получать сводки в ближайшие недели? Я отвечал, что можно устроить связь, но надо подумать как и где; также мне нужно снестись с Туркулом и ещё нужны деньги.

«Я полагаю, с генералом в первую очередь?» – спросил Каудер, и я, разумеется, кивнул. Нужно было как-то предупредить Туркула, но не спугнуть. «Постараюсь устроить самолёт на днях», – сказал Каудер успокаивающе, и я почувствовал, как по спине течёт капля пота: настолько всё оказалось серьёзным.

Через три дня мы вылетели в Рим с военного аэродрома. С нами был немецкий офицер. По дороге я набросал Каудеру свои задумки: нейтральная София, советское полпредство, есть отдел Союза, то есть преданной белому делу эмиграции, понятный мне болгарский язык – легче доставлять сведения именно туда. Каудер спросил о деньгах, и я назвал с горкой, с лишком. Он одобрительно склонил голову, и я понял, что продешевил…

Вам, наверное, кажется, что я думаю о себе как о ловкаче-юристе с могучими способностями, но на самом деле я часто был туговат и плутал в деньгах, как горожанин в лесу.

В Риме около пяти вечера нас ожидал автомобиль. Мы поехали в бюро неизвестно какого ведомства, возможно консульства. Офицер с кем-то долго переговаривался. Я хотел выйти и позвонить генералу, но Каудер не разрешил. Наконец мы сели в тот же автомобиль и поехали к дому Туркула на Циркумваллацьоне.

Я увидел, как он прогуливается под руку с женой, попросил проехать дальше, остановиться и ждать меня. Затем выскочил на тротуар и пошёл навстречу генералу. Туркул удивился, но через секунду сообразил, что, раз я здесь, началась серьёзная игра, и указал на подъезд.

Дома он недолго изображал гнев. Да, генерал Бискупский, присматривавший за русскими эмигрантами, и СД могли бы счесть связь с абвером за нарушение субординации, особенно учитывая жестокую грызню между ведомствами. Да, договариваться за спиной недопустимо и должно караться. Но я брал ответственность на себя, не отягощал Туркула лишними знаниями и обещал переводить ему большую часть утверждённой Каудером суммы на нужды Союза. Тем более через Каудера я мог получать документы для поездок в освобождённую Россию, если она таки освободится. В конце концов, мы работали против коммунизма, и всего-то требовалось подтвердить, что я заслуживаю доверия и опытен в конспирации, – а дальше отвечать при надобности на запросы венского отдела абвера. Ну, в меру знаний.

Туркул выспросил детали и согласился: он ни в чём не проигрывал и ни за что не отвечал. Я попросил разрешения пользоваться связями членов Союза в Софии. Опять согласный кивок.

Тогда я спросил, могу ли я прямо сейчас представить друг другу его и моего начальника в плодово-овощном деле, чтобы Туркул рассказал немного о планах Союза и тем самым укрепил наши позиции. Деваться генералу было некуда, и они с Каудером познакомились.

На обратном пути Каудер сообщил, что консервная фирма получила от абвера имя «Клатт», которое надлежит использовать, когда речь идёт о наших делах. Люди от бюро поехали снимать контору и квартиры в Софию, поскольку, по словам Каудера, на этот город у него были собственные большие планы.

«А теперь, Ира, я прошу вас рассказать об источниках». На это у меня уже был подготовлен контрход: Каудеру надлежало запросить вермахт, не попал ли в плен мой товарищ по Добровольческой армии Самойлов, служивший ныне в чине подполковника в штабе армии в Киеве. Якобы он, мой главный источник, уже долго не выходил на связь. Это было главной наживкой.

В июле сорок первого Каудер передал запрос о Самойлове, а уже в начале августа после прибытия в Софию я сообщил ему, что розыски капитана стоит прервать, так как он сам вышел на связь. Якобы Самойлов ранен и переведён на учебную работу, он начальник школы радистов в Куйбышеве.

Выдумывая подполковника, я предполагал сначала взять кого-то из знакомцев, например Аракелова, но поостерёгся. Вдруг наживка попадёт в плен или выбранный человек давно умер и это откроется? Любая основанная хоть на чём-то ложь вскрывается, поэтому следует врать так, чтобы ни доказать, ни опровергнуть было нельзя…

Конечно, я боялся! Но без наживки Маронья-Редвиц захотел бы проверить источники другим способом. А так мне удалось выпросить у него условие конфиденциальности агентов, дав немного информации об одном из них. Я выиграл почти год! Страх пристал ко мне, как холодный, прилипший к коже компресс, а проверки всё не начинались и не начинались. Наконец Каудер намекнул, что «донесения Макса» очень ценятся.

Я переоделся в доктора права Илью Ланга, родившегося в 1893 году в Дубно. Снял квартиру в доме три по улице Шестого сентября. После завтрака шёл в город, где-то в девять. Заглядывал в церковь у полпредства, где за свечным ящиком стоял член Союза Никитин. Он передавал мне все городские и консульские слухи. Из церкви я возвращался домой, но, если погода была хорошей, обедал в городе около часа дня. Затем читал газеты и писал. В половине третьего или без четверти три от Каудера приезжал водитель и за пятнадцать минут довозил меня до консервной конторы.

Каудер запирал звуконепроницаемую дверь, и я диктовал ему сообщения, от четырёх до шести штук. Большей частью – на немецком, перемежая его венгерским и болгарским, которые Каудер немного понимал.

Мы заканчивали между половиной четвёртого и половиной шестого. В бюро работали разные улыбчивые люди, но я так и не понял, чем занимался каждый из них. Так или иначе, я старался ни с кем не разговаривать кроме Каудера и машинистки Клары, и вечером шофёр вёз меня обратно на квартиру. В почтовом ящике меня дожидались газеты, которые приносил Марченко. Он также был членом Союза.

Сочинял же я вечером. Я решил так: буду воображать, но по-честному, чтобы можно было, разбуди хоть ночью, вплести каждый манёвр в логику событий. При этом из самой моей позиции следовало, что я ничего не знаю, и таким образом, как бы отменно я ни прогнозировал, большая часть донесений окажется неверной.

После долгих размышлений и вычерчивания схем я понял, что, чтобы остаться на плаву и скопить деньги, найти Тею и выиграть свою войну, не надо бояться прорицать как можно добросовестнее и точнее. Не надо переоценивать свою прозорливость. Пусть лишь небольшая часть моих выдумок попадёт в цель, а большая окажется неточной или даже ложной, но, если я буду хоть изредка угадывать, меня не убьют.

Я учредил следующие правила. Первое: нельзя выдумывать факты на пустом месте. Разве что номера частей, и то изредка. Второе: этих номеров и других подробностей должно быть ровно столько, сколько нужно для достоверности. Много дашь – привыкнут и будут требовать поставлять их каждый раз, и тут же обнажатся несоответствия. Дашь мало – догадаются, что вымышляю.

А третье правило такое: не пытайся нарисовать в уме своём картину и наделить её движением – так не получится ничего предсказать. Уповай на карты, сводки в газетах и представления о разумном на войне.

Другое дело, что держать фантазию в охапке было невыносимо. Газеты то фонтанировали сводками, то молчали. Марченко, бывало, не приносил слухов неделями. В такие времена я вставал над картой, выпрямлялся и прыгал внутрь, сквозь облака и дым изб в чернозёмную тьму. Что там? Куда marschiert die erste Kolonne? К каким самолётам бегут лётчики в шлемах? Сколько их?

Часто вспоминались наши с Теей разговоры о несвободе размышления. Если сравнить плоды воображения прогнозиста, глубоко проникшего в предмет, и сведения от разведчиков прямо с места событий, то лишь кажется, что ответ на вопрос «чья информация точнее?» очевиден.

Свидетель редко что-то видел прямо своими глазами: скорее всего, он у кого-то что-то подслушал или подсмотрел в бумагах – и вот он пересказывает. Раз барьер!

Сводку принимает его непосредственное начальство и что-то подправляет, выпячивая то, что нужно вышестоящему начальству, и убирая якобы незначительные детали. Два барьер!

Центральное бюро принимает сообщение и начинает сопоставлять с другими источниками, а что у тех творится в донесениях – бог весть. И вот, сопоставив разрозненные нетвёрдые данные, учитывая события на фронте, состояние войск и настроения генералов, центр вырезает ножницами и склеивает разные куски информации. Причём семь раз обдумывая, как бы сформулировать сводку так, чтобы в случае дезинформации не полетели их головы! Три барьер, четыре барьер!

И вот это считается заслуживающей доверия картиной событий в чужом тылу. Хотя проверить нельзя никак!

Нет, конечно, беспристрастный анализ и предсказание не всегда превосходят в точности сведения очевидцев, пусть даже и искажённые. Но теперь, узнав от вас и CIC, насколько точно я угадывал, я утверждаю, что беспристрастный анализ даже без доступа к свидетельствам обеспечивает более точное попадание, нежели разведданные, искажённые при передаче от одного звена к другому.

Выводы, очищенные от чужих амбиций, страхов и предубеждений, чаще оказываются точнее глиняного истукана, слепленного бюрократами из пересказов свидетелей. Сами отношения нижестоящих и вышестоящих на лестнице власти искажают данные. Я же просто размышлял, сопоставлял события и даты, а иногда и сама карта подсказывала манёвры и перемещения войск.

Веру в приемлемость моих прогнозов укреплял Каудер, который не передавал мне никаких пожеланий: ни из Вены, ни из Берлина – ниоткуда. Я приезжал к нему в контору и диктовал, он изредка что-то правил, стараясь не показывать удовольствия или разочарования. Всё. И чем дальше, тем выше росла стена умолчаний, выгодных нам обоим.

Казалось, Каудера больше интересовали фрукты и овощи. Уже потом, в Чорне, после обыска выяснилось, что в Софии он развернулся: обналичивал деньги, приобретал золотые слитки и валюты разных стран. После войны кто-то, кажется Гелен, нажаловался американцам, что «Клатт» обходился абверу дороже, чем любые другие бюро…

Летом сорок второго, в июле, я, как всегда, шёл мимо советского полпредства к церкви. Страх не отпускал меня, и я запоминал всё, что встречалось по дороге. Напротив ворот стоял «ситроен» с окошечком в брезентовом кузове. Проходя по дальней стороне улицы, я заметил, как в окошечке блеснула линза. Несмотря на быстроту шага, меня фотографировали. Почему? На выходе из церкви я заметил другой «ситроен» – и в нём сквозь стекло мне померещился человек с портативной камерой.

Каудер долго уверял, что абвер не проверяет консервные фирмы и он, безусловно, наведёт справки, но вообще-то Маронья-Редвиц настолько могуч, что мимо него и мышь не проскочит. Я не поверил, и правильно сделал. Через три дня Каудер навестил меня и предупредил, что полковник Вагнер, глава софийского отдела абвера, взбешён оттого, что на его территории кто-то получает информацию от советских. Слежка – его рук дело.

Я пожал плечами: что ж, пока за мной следят, не буду передавать отчёты. Но Каудер настаивал, что продолжать работу необходимо: Маронья-Редвиц обещал, что соглядатаи больше не появятся, – Вагнер считал меня и вас советскими шпионами, но графу удалось заткнуть ему пасть.

Я улыбнулся, хотя внутри всё покрылось мертвенным льдом, будто я проглатывал, проглатывал и никак не мог проглотить непомерный шар мороженого.

Ведь за месяц до слежки пришло письмо от Теи, и, едва не потеряв сознание от счастья, я сначала не обратил внимания, что пишет она из Барселоны, а не из Арагона.