Читать книгу "Ночь, когда мы исчезли"

13… e:d5

Асте Вороновой

Рю Буало, 97, 75016, Париж, Франция

Вера Ельчанинова

Бекстер-авеню, 18, Нью-Йорк, 11040, США

Первый день в Менхегофе был самым мрачным. Низкие, вросшие в глинистую почву бараки оказались загаженными. Томившиеся здесь французские пленные выместили на стенах и полах всю ненависть к своему уделу. Почти везде кишели клопы и висел запах нечистот. Нары были разломаны. Ни воды, ни электричества.

Тифус отправился искать обещанные казармы в Касселе, а все прочие устроились на днёвку. Мы надеялись, что отыщется менее растерзанное пристанище. Люди лежали вповалку в высокой траве и дремали после бессонной ночи.

С шоссе к нашему табору свернули автомобили. Они были неуловимо знакомы, угадывались по набору черт как земляки, которых всегда узнаёшь в толпе. Болдырев всё понял и побежал к грузовику, под брезентом которого покоилось американское оружие. Рост вскочил вслед за ним и выкрикнул мужчин разбирать винтовки и патроны.

Спавший в кабине грузовика заместитель Болдырева проснулся, махнул рукой мужчинам, и те поняли: вооружиться, но спрятаться в кузове. Мы увидели, что прибыли три автомобиля: легковая машина и грузовики с опущенными бортами. Один из грузовиков был пуст, а во втором находились автоматчики в знакомых гимнастёрках.

Из легковой вылез офицер. Хромая, как Мефистофель, Болдырев приблизился к нему. Издалека не было слышно ни звука. Зато явно, как в опере на сцене, разглядываемой с балкона, считывались жесты Болдырева: размеренно, будто читая лекцию, он излагал приехавшим, что и кто находится перед ними. Мы так и не поняли, что он собирается плести, но офицер стал возражать ему и наконец рубанул рукой воздух.

Автоматчики спрыгнули с борта, и Болдырев всё понял. Не оборачиваясь, он поднял кисть вверх и сделал движение, будто махал платком уезжавшему поезду. Треснуло несколько выстрелов. Часть беглецов палила поверх голов советских, стоя в кузове, а часть побежала, целясь в приехавших.

Я запомнила офицера. Блондин с тонким птичьим носом и зачем-то нарисованными карандашом бровями. Он остолбенел, как и его бойцы. Их держали на мушке какие-то оборванцы. Офицер остерёгся начинать стрельбу в американской зоне, и дула автоматов опустились. Солдаты залезли обратно в кузов, а офицер прыгнул в разворачивающийся автомобиль.

Эту победу мы праздновали недолго, поскольку понимали, что советские успели сообразить, сколько беглецов можно захватить разом, и это значило – они вернутся как можно скорее и с гораздо большими силами. Скрываться с нашим обозом было глупо, и оставалось лишь быстро искать защиты.

У Болдырева хранилось письмо от американского генерала из Нидерзахсенверфена, он тут же поехал на вернувшемся Тифусе в военную администрацию. Там нашёл несколько подрядов для фирмы и после этого договорился о защите. Беженцы за два дня должны были вычистить брошенные казармы, принять охрану от оккупационных войск и начать существование в качестве лагеря, опекаемого американцами.

Наши инженеры оказались козырем, сказал Рост, сходив на заседание солидаристов. По всему Гессену бродили орды беглецов и просто неприкаянных семей, лопотавших что-то на непонятном языке. Для них нужно было обустраивать жильё, монтировать разные трубы. Болдырев подрядился выполнять работы, и взамен нам разрешили обживать брошенные казармы.

Двое суток подряд все бездетные и здоровые дипийцы мели, чистили и скребли бараки, чтобы англичане успели оформить открытие лагеря до прибытия советских. Я гуляла по лесу с Лёвой и наткнулась на кладбище – поляну в тени дубов с крестами да вросшими в землю плитами тех французов, которые работали в Менхегофе до нас.

На третьи сутки военная администрация открывала лагерь. Когда поднимали андреевский флаг, Лёва завопил и испортил торжественный настрой. Комиссия осмотрела бараки, поразилась чистоте и оставила в лагере охрану. Теперь это была наша, беженская земля. Советские больше не появлялись.

Нэна присмотрела под школу один из бараков, но американцы совсем расщедрились и отдали нам гостиницу в деревне Вильгельмсталь километрах в трёх от лагеря. Посреди разрухи и в стороне от города эта гостиница была явно бесполезна, а для нас стала спасением. Три этажа, да с флигелем, да ещё и в стороне от суеты и казённых забот!

Прибывший «тим» и лагерный совет составили перечень нужного нам с Нэной. Мы сговорились помимо прочего указать, что требуется директор, который занимался бы хозяйством и снабжал школу всем необходимым. Как временного управляющего нам назначили Надеждина – профессора физики, пожилого, однако энергичного. Мы согласились с лёгким сердцем, и первые недели Надеждин следил только за хозяйством и порядком: его заботило, чтобы здание быстрее пришло в годный к учёбе вид.

Первым делом мы перевесили на новую стену старые правила и объявили набор в классы, один старший и два средних. Младшую школу пока открывать не решились. Часто мы выходили из классов заниматься в сад, под яблони.

Все радовались свободе и дыханию нового мира. Рост раздобыл в Касселе доски и фигуры, а также справочники дебютов на немецком языке, и мы тут же бросились их учить. В хлопотах, перетаскивании парт и изучении защиты Нимцовича и шотландского гамбита прошли летние месяцы…

Когда я упоминала в прежнем письме репатриационные комиссии, я не смогла рассказать, как осенью мне отрезали руки и вынули сердце. Но теперь пора.

По приезде в лагерь Нэна записала Аксю как Катарину на свою фамилию, а фамилией указала Белькевич. После первых скринингов она испугалась, потому что советские допрашивали изощрённо и с пристрастием, и решила, что отбалтываться одной только пропажей документов опасно. Нэна купила незаполненный беженский пропуск в польское генерал-губернаторство. Туда мастер обмана, каллиграф, вписал ложное место рождения и дочь Катарину.

Дальнейшее пересказала мадам Дюлавиль, присутствовавшая на комиссии. Когда очередь дошла до лже-Белькевичей, их равнодушно выслушали. Офицеры поверили в украинский Нэнин язык и уточнили что-то неважное. А потом лейтенант, сидевший с края стола, вдруг обратился к девочке: «Ну что, Аксинья, узнаёшь меня?» Акся помотала головой, но комиссии было достаточно отзыва на имя.

Нэна попробовала возмутиться, а Дюлавиль – помочь ей, но лейтенант вытащил из папки фото Акси – семилетней, однако узнаваемой. «Родители Аксиньи обратились в репатриационную миссию и указали, что их дочь обманом вывезла в корыстных целях артистка Нина Морозова». Он вынул из папки и второй портрет – Нэна в образе Арсены из «Цыганского барона».

Их вывели к грузовику через чёрный вход, опасаясь бунта дипийцев и протеста директора Маккоя, и больше я Нэну не видела.

Давно уже ни во что не веруя, я молилась за них, падала на колени перед иконами в углу нашей комнаты. Затем рушилась ещё ниже, на пол, и лежала лицом в доски. Смотрела, как когда-то смотрел Рост на речную воду под помостом, но там были лишь темнота, мусор и стружки.

Я так и не смогла найти следов Нэны. Она сгинула и осталась у меня под кожей, в крови моей, как самый дорогой призрак моей жизни.

На следующий день я пришла в барак-клуб, где заседала чёртова комиссия, – вроде бы как по другому, бытовому резону, но на самом деле меня влекла туда бесплодная и продолжавшая стучать в затылке ярость.

Прохлада, запах крашеных досок, подрагивание стёкол в дверцах шкафа, сутулые тени, натянувшие чужие лица. Нэна! Акся! За что?!

Будто бы в ответ на крик из темноты выструилась высокая тень, перелетела ко мне по воздуху и вцепилась в запястье.

14. …Fe4

Асте Вороновой

Рю Буало, 97, 75016, Париж, Франция

Вера Ельчанинова

Бекстер-авеню, 18, Нью-Йорк, 11040, США

День воскресный, день базарный в нищете своей жалок, но шумит, старается. Пустырь между столовой и клубом пылает и горит, ведь воскресенье – это день, когда возможны все чудеса света. Каллиграф напишет тебе письмо, почтарь его примет, кукольник предложит новых мамзелей по хранцузскому образцу, а скорняк сошьёт шапку – а если ты ещё раздобудешь для неё шкуру, то сдерёт с тебя меньше и, возможно, даже возьмёт часть сигаретами.

Вот так! Всё необходимое – тут же, в пыли. Деревянные игрушки, картонные ангелы – нарасхват. Учиться? Можно! Сапожник раз в месяц созывал парней и агитировал за курсы обувщиков. По праздникам присылали коробки с ненужной американцам старой одеждой, и начиналась давка. Разве что сфотографироваться на торжище было нельзя…

Такими грошовыми событиями и страстями полнился Менхегоф. Но деваться было некуда – следовало жить.

Под церковь отвели душевую. Там служил отец Иоанн по фамилии Зноско, и ему не хватало второго священника. Хор звучал как небесная арфа даже в проглатывающих всякие звуки шлакоблоках, потому что в лагере нашлось много певцов – эстрадных, опереточных и других. Диаконом определили Белова из поповных старообрядцев – он согласился сослужить еретикам только из-за великих потрясений. А вот второго иерея к повседневным требам не хватало.

Так вот, в день после ареста Нэны с Аксей я пробиралась сквозь толпу, прислушиваясь к дипийскому гомону. У администрации стояли незнакомые грузовики. Несмотря на то что Нэну увезли ещё вчера, у меня заныло под сердцем, и я свернула к конторе. Вдруг… Но что теперь могло быть вдруг?

Продравшись между плечами несчастных, торгующих последний мужнин костюм, я выбралась к конторе и увидела, что по приёмному залу циркулируют новоприбывшие. Их было довольно много. Я осторожно ступила внутрь, и через несколько секунд та высокая тень вцепилась мне в запястье.

Это была Елена, ликующая. Я еле узнала её. Она исхудала, и кожа стала как пергамент, с проступившей паутиной морщин. Почти полгода они с отцом Александром не встречали знакомых, и вот их одинокое бегство прервалось.

После объятий Елена рассказала, что приехали они из Гамбурга и с ними прибыл Антон. Тот бежал из Пскова от родителей с последним поездом, уже под обстрелом. На вокзале его подобрал староста из бенигсеновского прихода. В рижском страшном доме Антон и отец Александр встретились, и с тех пор Антон скитался с ними.

Он стоял у входа в контору. Война войной, а дети растут как трава. Антон был выше меня. Секунда неловкости и горячечные объятия: «Как ты? И где отец Александр?» Антон отпрянул и вскричал: «Сейчас!» Ввинтившись в гущу тел, он нашёл отца Александра, дёрнул за рясу. Тот недоумевающе обернулся, увидел мальчика, а затем и меня. И вновь объятия – осторожные, но честные, без раздумий.

Спеша, чтобы друзей не распределили на выселки, я объяснила им, в каких бараках живут духовные лица, чтобы они просились именно туда. Комнаты распределял начальник жилищного комитета, чью фамилию я забыла, и он, как все староэмигранты, относился к священникам с почтением. Затем я растолковала прибывшим, где искать нас с Ростом.

Мы тогда мучались в ближайшем к лесу бараке. Жильцы намертво законопачивали окна на зиму и не поддавались ни на какие убеждения, что спёртый воздух вреднее холода. Наверное, Аста, у вас было то же: засаленные ручки дверей, невесть откуда взявшиеся казарменные шкафчики, куда мы засовывали вещи, сложив вчетверо.

Из-за одеяльных перегородок неслись звуки жизни: постукивание молотка ювелира Попова, рыдания разных регистров, щипки и дребезжащие переливы гитары, жужжание швейной машинки. Прибавь запах пелёнок, копчёной рыбы и постных щей. Спасали нас только сосновые дрова, перекрывавшие весь остальной смрад. Как же они пахли. Пусть смерть моя пахнет сосновым дымом.

Теперь, через двадцать лет и сбросив две жизни, я по-другому вижу твой класс. Женя, медленная и текучая, с её янтарными, не виданными мною раньше глазами – какая-то из бабушек была иранкой. Идеалистка Ира с остро заточенными карандашами, которыми она помечала то и сё в тетрадях, – при этом ненавидела себя за отличничество и бунтовала: то изрисует себе руки оливковыми ветвями, то придёт на урок в венке из подсолнухов, похожая на планету Сатурн. Своими отточенными карандашами она однажды изъязвила до крови сгибы локтей.

Валя же сначала вовсе не показывал склонности к орнитологии. Его волновали только радиосхемы, которые он бесконечно паял, доставая невесть откуда канифоль и транзисторы. Валины предки были купцами, их дети растворились в человеческом море, каковым стала Москва и её окраинные сёла. Мать с отцом были лишенцами, бесправными, и сбежали от большевиков из Клина, как только узнали, что немцы начинают отступать. За месяц до твоего приезда Валя приволок в школу птенца красного коршуна и с тех пор возился с ним, как с младенцем. Сшил коршуну из драных перчаток седло и шапочку для глаз. Ну, ты помнишь…

Пока мы не выбрались на ночной костёр, я не знала, что пережил каждый из вас, и спрашивала осторожно, боясь обжечься об ужас и отверстые раны. Когда картофель запёкся до чёрной корки, был вытащен и съеден, все разговорились и исповедовались едва ли не криком, перебивая друг друга. Я благодарила уже и не знаю кого, что танк войны проехал над вами и не растерзал вас гусеницами. Кто-то видел расстрел, кто-то потерялся на станции, а поезд с родителями ушёл, кто-то смотрел на разорванного человека с выпроставшимися переливчато-розовыми внутренностями, кого-то избили, обыскивая, – но непоправимого ни с кем из вас не случилось, и это было чудо.

Через месяц после костра явились вы с Зоей. Она показалась мне манерной, будто бы чрезмерно носящейся со своей нервной натурой. Уже потом я узнала, что интернат для девочек, с которым ей пришлось бежать из Белграда в маленький саксонский городок, отличался пристрастной муштрой, и что Зоя мучалась своей особостью под ярым оком классной руководительницы, и что тоска её по родителям была громадна, так как, в отличие от многих, она помнила их. Я не догадалась вчитаться в её стихи и разглядеть Зою на свет, как смотрят на лист орешника, чтобы увидеть его прожилки и их рисунок, незаметный в тени. Прости меня и за это тоже.

Тебя же я любила с самого начала, ты знаешь за что: мы во многом похожи. Ты громкая, яркая, заводила, всегда прямая – и мне хотелось охранять эту прямоту, не давать ей притупляться о быт, о шёпот по углам бараков, о взгляды и укоризну их косных насельников. Но что теперь…

Однажды ко мне явился один из дипийцев, слесарь. Об увиденном инциденте с гимназистками он сперва решил доложить учительнице – чем спас в конечном счёте всех. Выяснилось, что слесарь заметил, как знакомые тебе Варя Ворожейкина и Света Гавриленко несколько раз отправлялись с солдатами на квартиры. После последнего такого случая он ехал с ученицами на поезде и подслушал, как они бравируют своей ловкостью и на какие снадобья намереваются потратить заработанное. Семьи девочек голодали хуже многих, давно обменяв спрятанные драгоценности на еду.

Чтобы предотвратить мерзкие сцены, я убедила слесаря, что сама доложу обо всём директору. Умалчивать было опасно, поскольку слесарь был возмущён и повторил несколько раз: нельзя, чтобы дело было утаено. Я велела каждой из девочек прийти разными тропами на лесное кладбище и встретила их там.

Думаю, ты их помнишь и знаешь их семьи: в них царила нищета, родители переживали неудачу за неудачей, и у них опускались руки. Варин отец пил. Она ожесточилась и цинически полагала, что жизнь только так и устраивается, деньги важнее всего и не важно, как они получены. У Светы же была слабоумная сестра, которая забирала всё внимание и силы родителей и возмущала соседей бесцеремонным поведением. Обеим нравилось проводить время с солдатами и плести старшим, что они убираются в присутственных местах. Обеим я запретила выходить из лагеря, но ругать их язык не поворачивался.

Всё это я сослепу пересказала Надеждину почти без изъятий, рассчитывая на его сострадание. Сама не чувствовала гнева – только скорбь и желание срочно найти девочкам занятие здесь, в лагере. Ясно было, что, вновь попав в Кассель, они займутся тем же. Объяснять им что-либо сейчас было бессмысленно – лишь вовлечение в нашу классную или скаутскую жизнь могло что-то изменить.

Надеждин внезапно набросился на меня: это ваше новое воспитание с правилами на стене разлагает! я давно наблюдаю за классом и не удивлён духовной повреждённости учениц!

Хуже того, Надеждин стал требовать сурового наказания для запятнавших честь русской женщины (так и сказал). Я опешила и отвечала, что он бесчувственен и, прежде чем делать какие-то выводы, надо хотя бы попытаться понять их души. Надеждин принял это за грубость и крикнул, что доложит совету солидаристов и отвечать за эту возмутительную ситуацию придётся мне и моему мужу, которого он считает уважаемым членом НТС.

Чтобы ты понимала: осенью из дипийских лагерей в Менхегоф слетелись солидаристы – здесь был их штаб, крепость, твердыня. Скрининги кончились, Рузвельт поссорился со Сталиным, и большевикам перестали выдавать кого-либо, кроме явных уголовников. В лагерь переселились руководитель всего солидаристского союза Байдалаков и ещё несколько авторитетных энтээсовцев. Надеждин был одним из них. Поэтому, когда недопустимое открылось и я совершила свой демарш, он сразу же доложил о случившемся правлению.

Представь себе: комнатка совета лагеря, неизбывный пресный запах, щербатые сиденья, хромой стол, под его ножку подсунута измалёванная карточка лагерника. Когда диспут начался, меня начало мутить и выступающие слились в единое пятно, из которого выделялся только Рост, сидевший рядом.

– Инцидент чрезвычайно грустный и тревожный, но перегибать палку и изгонять аморалисток мы не намерены. Им надо назначить чувствительное наказание. Каким оно, по-вашему, должно быть, Вера Степановна?

– Наказание не нужно, так как они действовали из крайней нужды и в отчаянии. Кроме того, наказание трудно скрыть, и весь лагерь узнает о его причинах.

– Вы предлагаете не наказывать и поощрять тем самым новые эксцессы?

– Я предлагаю помочь им. Я лично поручусь за них, разъясню им всё сама и возьму под опёку их семьи. Поддержка необходима, а не наказания.

– Вы так говорите, будто их кто-то принуждал, а не они по своему почину делали это. И, возможно, с удовольствием.

– Насчёт удовольствия ничего говорить не буду – это ваши предположения. А вообще-то да, их принудила безвыходность. Работы для девушек не хватает, всеми мыслимыми возможностями пользуются мужчины, а девушкам остаётся искать не работу, а кормильца, чтобы прильнуть к нему и зависеть от него всею жизнью.

– М-да, профессор упоминал, что вы исповедуете таковые идеи, но мы не ожидали, что вы делаете это столь явно и бесстыдно. Союз не склонен переоценивать традиционный уклад русской семьи, там много отжившего и несправедливого, но подрывать основы нравственности, особенно в столь тяжёлое время, мы позволить не можем.

– Основы такой нравственности – они в чём? В подчинённости женщины? В вашем подозрении, что девушки, продавая своё тело, получали удовольствие? Я думаю, что основы случившегося – в том, что здесь шестеро мужчин, а я одна, и вы даже не догадались пригласить хотя бы одну, хотя бы покорную вашим настроениям женщину – для представительства. Нет, вам выгодно держать власть при себе, а женщины – лишь прислуга, вместилище для будущих детей и нянька для наличествующих. Если вы хотите соответствовать целям солидаризма… Дослушайте меня, я прочитала ваши «зелёные журналы»! Я призываю вас пересмотреть идею представительства женщин. Вернее, взглянуть на неё под новым углом и признать важность вопроса, иначе мы будем вечно буксовать…

– В том-то и дело, что этот ваш вопрос пошл и не важен. Мы уважаем всех людей, и женщин тоже, но данное Богом предназначение не оспариваем. Нам всем следует думать о вечности, и о возрождении русского величия – пусть и в обновлённом виде, – и о том, чтобы хранить традиции. Большевики размахивали перед женщинами и мужчинами вашими идеями о равноправии – так что это красные идеи, и здесь, у нас, они непозволительны!

Меня тошнило ещё больше – от всего, включая запах прелой ржавчины. К тому же у соседки болели дети, и надо было скорее забирать Лёву. Я хотела встать и уйти, но Рост остановил меня.

«Понимаете, – сказал он собранию, – если мы считаем себя христианскими демократами, то, к сожалению, должен сообщить, что мы провалили и христианский экзамен, и демократический. Главенство мужа и преимущество национальных интересов над словом Божьим – этого нет ни у кого из евангелистов, даже в Посланиях. Нет таких заповедей. Напротив, Христос утвердил наше равенство пред Богом и право каждого войти в царствие небесное. И если пред Господом мы равны, то почему не стремимся преодолевать здешнюю, земную несправедливость? Если мы не заботимся о том, чтобы в управлении лагерем и Союзом женщины участвовали наравне с мужчинами, то мы отрицаем саму суть справедливого представительства воли разных людей – демократии… Наши действия выглядят ещё глупее, потому что Российская империя идейно развивалась едва ли не быстрее европейских. Наставница моей матери, Мария Константиновна Цебрикова, высказала почти то же, что я сейчас говорю, в своей статье к трактату Милля о порабощении женщин. И не просто высказала, а тут же организовала публичные женские курсы! Статья эта и курсы прогремели семьдесят лет назад. А мы? Завязли? Не пора ли снять очки, пусть и выгодные для нас?.. Да, я знаю, что вы сейчас думаете: я заразился идеями жены или вовсе нахожусь под её управлением. Думайте так, но всякие честные глаза видят, что солидаризм рискует застрять в старом мире. И мы будем бесконечно обманывать себя, пока не начнём с малого – с признания, как чудовищно тяжёл и изнурителен незаметный труд женщин, если они не делят его поровну с нами. Мы обязаны исправить эту несправедливость, и это обеспечит солидаризму не только сторонников, но и сторонниц. Я требую, что мы задумались об этом!»

Совершенно зачарованная, я слушала Роста и старалась сдерживаться, чтобы не расплакаться перед их лицемерным собранием. Нет, конечно, не было никаких иллюзий, что они со своими пиджаками, усами, шляпами, табаком и дележом казны прислушаются ко мне. Они прислушались к Росту и не стали его линчевать, поскольку он господин мужчина, один из них…

Впрочем, плакать мне хотелось несколько о другом – о своей победе над непробиваемой стеной, каковой казался Рост, победе над его тяжким непониманием. Взаимное наше отдаление пропало, казалось даже забавным, как он скрывал от меня, что его мать училась у равноправки…

Собрание провалилось. С ходу возражать на обвинения Роста солидаристы поостереглись. Его слишком ценили за его скаутскую дружину, спасавшую детей от безделья, а родителей – от необходимости возиться с ними во внешкольные часы.

Наконец кто-то, кажется, сам Байдалаков, произнёс: «Руководство совета должно обсудить наказание провинившихся, но в любом случае никто не может манипулировать советом, и это правило мы не изменим никогда». Никакое руководство, конечно, ничего не обсуждало. Решили обойтись выговором и создать женский совет лагеря.

Но слухи о торгующих телом всё равно просочились. При девочках все молчали, но однажды кто-то из учителей – кажется, историк Левицкий – не сдержался и обронил какую-то назидательную формулировку, из которой можно было заключить, что он знает. Варя расшифровала намёк и понеслась топиться.

И тут оказалось, что все наши разные дети, все – и религиозные, и подсоветские, которые, посадив кляксу, ожидали удара линейкой, – все-все впитали правила, болтающиеся на кривом гвоздике. Они догнали Варю, вынули её из заводи, они обнимали её и убеждали, что никто не имеет права её ни в чём обвинять.

Вечером я свалилась на кровать и зашептала: «Нэночка, Нэночка, посмотри, посмотри! У тебя всё получилось, ты была во всём права! Они – другие!» Лёва заворочался, похлопал недоумёнными ресницами и опять уснул.

Ночью же мы с Ростом бросились друг к другу так, как не бросались раньше, и уже не старались быть тише и не зажимали друг другу рот ладонями. Даже в псковской квартире с толстыми перекрытиями мы пугались и не хотели быть услышанными в постели, а в ту ночь всё куда-то пропало и мы перестали стыдиться, несмотря на фанерные стены между нами и соседями.

Ближе к утру с очертаниями вещей появились и слова. «Как же они любят повелевать, – бормотала я, – как расселись, как смотрели, на что намекали… Помнишь, отец Александр проповедовал о блаженстве нищих, которого никогда не достичь богатым? Но видно же, что нищета и теснота, когда не хватает еды, лекарств, чего угодно, – всё это только ухудшает человека. Никаких прозрений он не достигает, а только ожесточается. Желания его сжимаются до корки хлеба. Каждый воюет за свой закуток, обнесённый фанерой. Но солидаризм – это ведь тоже фанера…»

На секунду я остановилась, испугавшись его гнева, но он согласился. «Я вижу, – шепнул он, – я тоже сидел и не понимал. В отдельности я знаю каждого, и они достойные люди, они многих спасли, как Болдырев, но, будучи толпою в одной комнате, они просто защищали свою страстишку править хоть чем-нибудь. Отвратительно, что они используют нашу веру как дубину, как фарисейское законничество… Вы с Нэной мечтательницы, но это не пустые мечты, а очень умные и нужные. Когда мир обновляется после столь чудовищной беды, надо использовать момент и утверждать новые, истинно сострадательные правила…»

Так мы перешёптывались до утра, слушали ветер за окном барака и шаги соседей, и не заметили, как наступила осень безумия нашего.