Читать книгу "Ночь, когда мы исчезли"

Кто убедил? Кларисса или просто Клара. «Подожди, – сказала Клара. Произнесла она это где-то слева от темени, ближе к уху. – Сейчас я…» И Ольгино тело, ведомое ею, встало, подошло к зеркалу, взяло помаду, которую Ольга давно не открывала, и прямо в темноте обвело её губы.

Затем Клара исчезла, и Ольга засомневалась, не выдумала ли она её сама – ведь ей ещё в школе нравилось придумывать себе собеседников и разговаривать с ними. Помаду Ольга выбросила.

Но это не помогло. Через несколько дней Клара явилась вновь. И вновь. И затем ещё раз – уже утром. Она любила сверкать, любила краситься, белиться, посещать портных, просто чтобы болтать с ними.

Ольга ничего не могла сделать. Она поняла, что Клара – отдельная, и что она живёт в Одессе, и что, возможно, это та младшая сестра матери, помощь которой так была нужна Ольге! А может быть, это была сама мать, только в смещённом времени. Клара считала, что живёт на двадцать три года раньше, и это совпадало с возрастом матери, когда та родила Ольгу.

Вступить с Кларой в спор не удавалось. Приходилось подстраивать жизнь под её появления, которые случались всё чаще. Когда мать умерла, Ольга играла на фортепиано как можно чаще и заставляла себя увлекаться – до стёртых пальцев и крови. Музыка давала её личности нечто вроде структуры вещества, которая не позволяет молекуле распадаться. Клара ушла, но не навсегда – иногда она появлялась, то чаще, то реже.

Клара была криклива и несдержанна, могла потратить все деньги. В Калинине у Ольги был почти что жених, доцент литературы. Он ей очень нравился, и Клара стала появляться совсем редко, раз в месяц, и, когда однажды разговор зашёл об именах для девочек и мальчиков, Ольга осторожно объяснила, почему сомневается насчёт детей. Доцент не стал удивляться, но постепенно отдалился от неё. Поползли слухи, от которых приходилось унизительно отбиваться. Визиты Клары участились, и Ольга всё чаще сбегала с репетиций, чувствуя, что в считанные минуты её тело перейдёт другой.

Больших любовей у Ольги не случалось. Лишь однажды мелькнул странный человек, снившийся ей несколько лет. Это был невысокий парень со сложенным теодолитом, столь неуместным в трамвае, где она его заметила. «Он так взглянул на меня, как будто всё сразу понял, – шептала Ольга. – Меня это поразило, и на меня прямо хлынула надежда на встречу с понимающей душой. Я шла за парнем до Волги. Он исчез на набережной в доме, где размещались какие-то конторы, мелиорация, ещё что-то, и они были соединены проходами и подворотнями. Сколько я ни бродила по этим подворотням, никого там отыскать не смогла».

На бегство с немцами Ольга надеялась особенно сильно, словно Клара могла бы отстать от поезда и потеряться за линией фронта. Но в Берлине та вернулась почти что сразу, учуяв аромат цветов, духов и мыла, которым моют тротуары. Клара заговорила с ней и объяснила, почему теперь говорит на немецком – она работает в одесском бюро Комитета помощи колонистам.

«Тогда, на кладбище, я подумала, что ты мой шанс на избавление, – вздохнула Ольга. – Но, как видишь, провидение посмеялось над нами и примагнитило нас с Кларой к тебе с Густавом. Дважды два четыре…»

А вот Густав, кстати, не спешил возвращаться. Прошёл год – тихий и смиренный, будто не было никакой войны, с купанием на тенистых берегах Шлахтензее вдали от толп и с нашим фланированием по погостам. Мы жили странной жизнью теней и радовались малому. Со своим сокращённым на треть желудком я не мог есть ничего, кроме варёных овощей. Ольга как бешеная набрасывалась на фрукты, и я приносил ей клубнику, вишни.

Я видел в своём бытии рядом с ней не только любовь, но искупление сотворённого. Был и корыстный мотив – любовь отвлекала от прошлого, и анастилоз теперь представлялся мне игрой в городки. Стоит фигура – летит бита – осталось две чурки из пяти, что поделать. Когда ты развалина, возвышаешься аккуратно, чтобы не рухнуть и не завалить обломками человека, который ещё более хрупок.

Клара, к сожалению, являлась. Аккуратно, раз в месяц, причём только в «Винете». Её словно бы влёк запах канцелярского клея и бумаги. После нескольких минут вялости Ольга чувствовала, что отодвигается в темноту.

Правда, теперь она могла дискутировать с Кларой и помнила всё происходившее во время приступа. Так с каждым визитом мы узнавали новости из Одессы двадцатого года: неурожайное лето, засуха, в Союз помощи колонистам поступило столько-то денег и муки.

Ужасно любопытствуя, я при этом боялся присутствовать при явлении Клары – точнее, опасался самого факта, что при мне из Ольги вылупится другой человек. Но когда приступ всё же случился, преображение оказалось совсем не тем, что я ожидал.

Выйдя в керосинную лавку, я вернулся и застал Ольгу у зеркала. Сначала я ничего не заметил, но затем молнии одна за другой полетели в меня. Плечи Ольги перекосились: левое вздёрнулось выше, а правое, наоборот, обмякло. Ноги стояли в балетной позиции. Ольга, то есть уже Клара, несла своё тело по-другому. Руки же её ловко и хватко плели косы.

Обмирая, я заглянул за её плечо в зеркало и, прежде чем она вскрикнула, успел заметить, что её черты лица, брови, морщины изменились. Но не это было самым поразительным. Радужка, в которую я долго всматривался в первую встречу, изменила оттенок с ореховой на бирюзовую.

«Госпожа Клара, – заговорил я по-немецки, пользуясь тем, что она остолбенела, – меня зовут Ханс Бейтельсбахер, я из Розенфельда, это рядом с Нейфрейденталем. Прошу прощения, что я посещаю вас дома, а не в бюро, однако там я, к сожалению, несколько дней не мог вас застать».

Мне удался вид жалкого просителя, и Клара отвечала: «Господин Бейтельсбахер, я бы попросила вас всё-таки прийти в бюро в мои присутственные часы. На квартире я не принимаю посетителей даже по срочным нуждам. Таков порядок».

Она направилась к стулу, где висел пиджак, и, боже мой, от Ольги в ней не осталось ни единого движения. Мне почудилось, что из некоего зерна расцвело существо иной природы, нежели мы с Ольгой.

Совершенно не понимая, что делать, я пробормотал извинения и вышел. Клара накинула шаль и догнала меня: «В понедельник и четверг с девяти до трёх, во вторник и пятницу после обеда». Не выдержав, я заглянул в её бирюзовые очи и отшатнулся, потому что никакого вжимающегося в стену тоннеля человечка там не было.

Бросившись в город, я лихорадочно перебирал все возможные действия на случай, если Ольга пропала и больше не вернётся. Как безумный я брёл мимо забора зоопарка, из-за которого трубил слон и клекотали мартышки. Я остановился лишь у белоплечей принцессы Софии на краю Тиргартена – и тут же бешено бросился назад. Что, если Клара решит выйти в город?!

Но я зря волновался. Приступ длился недолго. Когда я вошёл в квартиру, Ольга была слабой, немощной собой и лежала, свернувшись на кровати безо всяких сил. Я осторожно расплёл её косы. Висок и кожа под ухом были влажными от слёз. Это были скорее счастливые слёзы.

«Я заговорила с ней, и она отзывалась. Мне удалось не пропасть совсем, и я поняла, что для этого нужно сделать в следующий раз. Пока она была в замешательстве от твоего явления, я успела сказать ей, что ты и правда из Розенфельда. Она обратила внимание на меня и даже послушалась, будто я её начальница».

Началось ожидание новых встреч. Я замирал, когда казалось, что Клара вернулась. За месяц это случалось при мне дважды, и я любил Ольгу всё сильнее, но чувствовал себя несколько уязвлённым. Моё наличие ничего не исправило в её беде, как я ни старался. Хотя совсем бесполезным я тоже не был – во время явлений Клары удерживал Ольгу от совсем уж странных поступков.

Тем временем «Винету» заполонили новые труппы. И без того вавилонская толкотня переросла в откровенное гнездование: артисты спали, ели и репетировали друг у друга на шеях. Явились новые театры, в коридорах теснились ундины, петрушки и валторнисты.

Осенью случились гораздо более вредоносные, чем ранее, авианалёты. Взрывы бухали далеко на западе, но вдруг зазвучали и на востоке. Согласно полицейским инструкциям, мы гасили лампы и прислушивались. С окраины Тиргартена раздалось громыхание «флака». Прожужжал самолёт, потом ещё один, в сторону Вильмерсдорфа. По небу шарили бледные прожектора. Земля несколько раз содрогалась.

Спустя час затишья в дверь бешено застучали. На площадке стоял Сергей с прыгающим ртом. В дом его тёти Они попала бомба. Оня успела скрыться в бомбоубежище, а её дочь, по счастью, осталась у жениха, дирижёра казачьего хора. Пожара не случилось, но все этажи были разрушены. Мы собрались и пошли за Сергеем, чтобы забрать часть Ониных вещей к себе – её обстановка не помещалась в съёмную комнату племянника.

Когда мы волокли стулья и узлы с пальто, вдали опять гудели самолёты и снова надрывался «флак». В соседнем квартале раздался тугой удар. Я обернулся и не увидел Сергея. Его мешок лежал на земле. Приглядевшись, я обнаружил его белую коленку, выглядывающую из-за векового вяза, который торчал у глухой стены. Мы отвернулись.

Через несколько минут мы вновь тащили мешки к нашему дому. «Простите, – бормотал Сергей, – я не могу противостоять. Стоит взрывам приблизиться, как меня скручивает. Это что-то нервное. Я бы исчез, но некуда». Так наступила зима.

Вместе с бомбами высыпал снег, и хоронить стали чаще. Гробовщики и камнетёсы оживились. Дочь Они играла свадьбу, Сергей исполнял роль застенчивого шафера, казаки пели многую лету, и мы с Ольгой тоже поздравляли молодых. На несколько недель бомбардировки затихли.

«Я отвыкла от праздников, – шепнула Ольга, – лет двадцать не праздновала дни рождения». Скоро ей исполнялось сорок два, и я предложил позвать к нам Сергея с Оней и заодно Вилли с женой. «О-о-ох, – выпустила Ольга дым в потолок, – решил спрыснуть меня живой водой?»

У нас, впрочем, вышло мужское собрание. Жена Вилли сказалась простуженной, а Сергей сообщил, что Оня занята переездом на новую квартиру. Сам он побывал в Праге у ещё одной своей двоюродной сестры и вернулся возбуждённым. Та работала в библиотеке Карлова университета и нашла ему место преподавателя английского. Прагу не бомбили, поэтому Сергей был готов бросить к чертям и «Винету», и ненавистный город, отзывавшийся в нём диареей.

Мостовые ещё не остыли от пожаров, и воздух пах фосфором. Я представил гостей друг другу. Сергей упомянул, что переезжает. Вилли спросил его, где он столь великолепно выучил английский, что его приглашают преподавать в университет.

«О, – порозовел Сергей, – я учился в Кембридже, и, должен свидетельствовать, английское образование превосходнейшее, лучшее в Европе, и оно определило мою жизнь».

Отозвав Вилли в сторону, я спросил, не пришёл ли ответ на мой запрос в Одессу о родственниках. Вилли опечалился: «Нет. Представь, какие пожары пылали, когда отступали красные. Наверняка чекисты сжигали всё. Впрочем, если ничего не ответили, значит, ещё ищут».

Вилли понизил голос: в абвере вычисляют шпионов, и он, конечно, на хорошем счету, но как переселенец с советской территории всё равно под подозрением. Я тревожно нахмурил брови, но он хлопнул меня по плечу – тебе-то что, в управлении кладбищ врагов нет, там все уже давно умерли.

Каждый гость произнёс маленькую речь в честь Ольги, и глаза её увлажнились. Все смеялись, залихватски кричали «штос» и даже немного танцевали. Когда гости разошлись, Ольга приговаривала: «Праздник удался, праздник удался».

Сергей задержался и, краснея, спросил у нас денег – про запас, на переезд в Прагу. Он обещал выслать их тут же, если всё хлопоты разрешатся так, как он предполагает. Мы попросили его зайти послезавтра, когда в «Винете» платили жалованье…

События накрывают нас как камнепад. Мы привыкаем к неустойчивости всего сущего, но если даже ждём плохие новости, то только не о ближних своих. Невозможно принять, что ещё вчера человек физически сидел на вот этом стуле, закинув ногу на ногу, – и вдруг вспышка, мгновение, и его нет.

Сергей не пришёл за деньгами. На следующей неделе тоже, и вскоре в квартиру постучалась бледная Оня: племянник пропал. В конторе у радиобашни пожали плечами, мол, мы сами ищем, а в полицию начальник сообщать пока не хочет. Мы рассказали Оне насчёт денег, и она схватилась за виски.

Ольга сказала: что-то нехорошее, ты можешь навести справки в полиции, но не через бюро, а через Вилли?

Вилли сразу же замахал руками: сначала обедать! Мы спустились по лестнице, и всю дорогу до ресторана он болтал без умолку. Наконец успокоившись, Вилли склонился ко мне: «На твоём месте я бы не беспокоился о Сергее». Я не поверил, присмотрелся к нему и внезапно понял.

«Когда нас бомбят и сам знаешь, сколько у нас трупов, так нагло восхищаться Британией… К тому же он учился у англичан, и, кто знает, вдруг они его завербовали? К тому же его дружок… Откуда он? Забыл…» Вилли будто поднёс к моему лицу бильярдный шар и разжал ладонь. «Австриец», – машинально сказал я и увидел, как радость, что он оговорил настоящего, а не случайного виновного, расцветает на лице Вилли. «Во-от, – протянул он, – ты знал о гомосексуалисте и не уведомил крипо. Кто же так поступает… Но я молчу. Молчу! Мы же друзья».

Ольга рыдала несколько ночей подряд и хотела убить его, примериваясь то к ножу, то к крысиному яду. Затем носила передачи в тюрьму на Александрплатц. Оттуда Сергея увезли в пересыльный лагерь, и больше мы о нём ничего узнать не смогли.

Оня хлопотала через своего зятя и Министерство пропаганды, но и с той стороны ничего узнать не удалось.

Я тоже хотел отомстить, но гильотина преследования зависла надо мной самим. Пришлось кое-как смириться и уничтожить Вилли хотя бы в своём сознании. Он звонил несколько раз соседям, вызывал меня к трубке и намекал, что мне было бы неплохо узнать кое-какие слухи из «Винеты», но я молча клал трубку, и в конце концов звонки прекратились.

Часть VII
Леонид Ира смотрит на яблони
Вера Ельчанинова ошибается
Ханс Бейтельсбахер спускается в расселину

Показания господина Иры

8 ноября, Лондон

Мы же говорили о письме, да? Конечно, я едва не потерял сознание, узнав её почерк, – в первый раз. А во второй раз – от того, как этот почерк изменился. С ним что-то случилось: наклон, нажим – он не тёк правильно и наклонно, как раньше, а выпрямился, и эта его новая выправка была не военной, а какой-то иной, и я не сразу понял, что изменилось.

Само же послание было довольно длинным. Со слов Теи, бюро пропаганды федерации анархистов отправилось работать на земле, то есть агитировать крестьян и мелких буржуа, которые неохотно шли на передачу земли и фабричек в собственность коммун. Правда, быстро выяснилось, что пропагандируемые совершенно не верят в победу республики.

Тея рассказывала абсолютно нелепые анекдоты. Например, вместе с войной настоящей агитаторы Республики вели войну символическую. Они догадались напечатать в газете «Солидарность рабочих» манифест о том, что шляпы есть причуды буржуазии. Смысл был в том, чтобы рабочие перестали носить шляпы и чтобы это служило знаком, кто есть кто, вроде опознавательной повязки на рукаве. Но не тут-то было: редактора завалили гневными письмами: читатели не намеревались терпеть утерю шляп и сообщали, что подвергать себя солнечному удару считают безмерно глупым действием.

Тея писала, что довольно быстро националисты захватили Таррагону и повели наступление на Барселону. Глядя на то, как городок за городком переходят к ним в руки, анархисты с рю де Репо поняли, что война проиграна, и, когда дивизии Арондо двинулись к самой Барселоне, часть пропагандистов уехала обратно в Париж. Другая часть, к которой примкнула Тея, решила всё-таки обождать.

Почерк Теи теперь был неровен, и буквы прыгали, проваливаясь ниже линеечек, словно под лёд.

Националисты взяли Барселону, и она ещё с двумя товарищами попала в тюрьму, контуженная близким взрывом гранаты на улице. Пока разбирались, кто есть кто и в чём была чья роль, минул год. Затем потянулся суд, Тею осудили на несколько лет, однако к ней, страдающей от головокружений и обмороков, называемых синдромом Меньера, проявили жалость и заменили тюрьму на городские работы. Теперь она жила под приглядом полиции в общежитии шляпной фабрики. Соседи в Мукачеве послали Тее мой адрес в Будапеште, а на тамошней почте письмо перенаправили на софийский ящик до востребования.

Так нам были дарованы ещё два года. Мы переписывались и гадали, чем кончится война. Каждое письмо кончалось вздохами по поводу невозможности достичь друг друга: и мой, и её побег были обречены на неудачу.

Тея утверждала, что испанцы показали себя прирождёнными безвластниками. Те самые хуторяне, которые в Подкарпатье казались камнями, не способными не то что подняться, а просто осознать свои интересы, в Каталонии сколачивали кооперативы. Безусловно, при поддержке левых партий и анархистов, но самостоятельно. Конечно, были трения, и фермерская партия неохотно расставалась с владением землёй, и пришлось собирать целый конгресс, но в конце концов за два года многие земледельцы замечательно самоорганизовались и снимали щедрые урожаи.

В ответ я живописал Софию, мечущиеся тени платанов под окном, тоску по гулу печей и запаху содового хлеба. Стараясь быть очень аккуратным, я упоминал вскользь нашу консервную фирму и намекал, что условия моей работы в ней таковы, что я не могу выехать из Болгарии. Писал, что дел так много, что мне приходится с разрывающимся сердцем проходить мимо футбольных полей, где играют и оборванцы, и атлеты с пришитыми к фуфайкам эмблемами клубов.

Тея отвечала, что, растаскивая завалы на месте взорванных зданий, повредила ещё и спину и ходит теперь сгорбленная, как старуха, но по-прежнему верит в грядущую революцию, потому что после успеха Республики безвластное сознание, развившееся у многих испанцев, невозможно задавить никаким террором.

В общем, мы писали друг другу чаще, чем раньше. Просто чтобы слышать щебетанье друг друга, чтобы знать, что живы и неуклонно движемся к новой встрече.

Дни катились однообразно и нервно. Ничего нового, однако, не происходило, пока не желавший успокаиваться доктор Вагнер не убедил абвер ещё раз прислать дознавателей, чтобы допросили меня и Каудера. Маронья-Редвиц передал, чтобы я им рассказал то же самое: Самойлов, антисоветское подполье, – но ни грамма больше.

Они даже не представились. Они вообще не были похожи на следователей – в своих нелепых шляпах с лентами, как у пьяненьких игроков на скачках. Костюмы у обоих были кремовые, а штиблеты – прямо с витрины, однако тот, что пошире в плечах, угодил ими в собачье дерьмо и заметил это только в кофейне, куда мы зашли.

Сначала они балагурили, вызнавали, слежу ли я за венгерским чемпионатом, и наперебой гоготали над тем, как форвард из «Ференцвароша» в решающем матче не попал в ворота с трёх метров, споткнувшись о кочку. А потом началось.

«Где берёте консервы? Такой фирмы в перечне нет». Я сослался на Каудера и требование вышестоящего начальства не раскрывать наших агентов, но они решили не тратить время и стиснули меня с двух сторон.

– Бросьте, Ланг, по вам видно, что вы просто воображала и думаете, что умеете, раз-раз-раз, всех вокруг пальца обвести. Но мы-то вас давно проверяли. У вас нет ни передатчика, ни чего-нибудь стоящих агентов. Кроме одного. Кто он?

– Я не могу ничего по этому поводу сказать. У меня распоряжение Каудера.

– А если я вам скажу, что Каудер уже на карандаше?

– Ну, когда ваш карандаш черкнёт, тогда, наверное, и начальник всего консервного синдиката велит мне заговорить.

– Слушай, липовый ты доктор, мы отследили не только твой мухлёж с советскими консервами, но и твои выступления в эпистолярном жанре, и, честно скажу, ты наскрипел пером своим на тюремный срок.

Обезумев, я едва не ударил его плашмя тарелкой, но удержался и, распаляя в себе ярость, сказал: «Я предприму всё, чтобы доказать, что вы, а не я, – чёртовы бездельники, и, клянусь, у меня есть для того все средства, и я задушу вас и вашего шефа, потому что вы влезли в мою жизнь и натоптали там своими вонючими штиблетами! Уже два года мои поставки считаются лучшими в Средиземноморье, и их подают к столам самого высокого уровня».

Они расхохотались, треснули меня по плечу и, саркастически улыбаясь, исчезли – сначала из кофейни, а затем, видимо, и из города.

Я не спал несколько ночей. Платаны тянули к изголовью руки со вздувшимися сухожилиями. Каудеру я не стал жаловаться, и поступил верно, потому что спустя неделю он вызвал меня на диктовку и сообщил, что атака завистников была подготовлена недостаточно убедительно и её отбили с помощью ещё более могущественного лица, нежели Маронья-Редвиц. Теперь я понимаю, что это был Гелен.

В конце концов я победил бессонницу, но жизнь почти что под домашним арестом со слежкой и страхом, что меня раскроют, всё длилась, и длилась, и длилась. Пришлось привыкнуть к этому, как я привык к смене сезонов, к перестрелкам каштанами, которые учиняли соседские недоросли, к подвыванию зимних сквозняков в оконных рамах.

Когда красная волна покатилась на запад, всем стало ясно, что большевики удержат власть в России. Туркул перебрался из Рима в Будапешт, поскольку ваши войска высадились на итальянское побережье. Я запросил у Каудера карты новых территорий в тот самый день, когда началась нормандская операция.

Последнее письмо от Теи пришло спустя месяц после этого, в июле 1944-го. Тея сообщала, что устала во что-либо верить. Многих пропавших расстреляли, начались новые суды, рабочие хотят лишь спокойствия, кусок свежего хлеба, стакан молока, а все призывы объединяться, выжидать и действовать дальше презирают.

Вот была формула «земля и воля», писала Тея, – нужны, мол, крестьянам личная собственность и политические свободы, и это не так уж трудно им разъяснить. Но что же мы видим: земля есть, воля вроде бы тоже – и что? А ничего. Капиталисты научились управлять волей рабочих и служащих и своевременно подбрасывать им подачки. Угнетение и нищета распускаются, как ядовитые цветки. Причём ещё непонятно, что из чего проистекает.

«А мы, – продолжала она после кляксы, которую тщетно пыталась стереть, – мы посвятили полжизни утопии, несбыточному. Возможно, людские общества действительно управляются не только низменными инстинктами – но животным страстям противостоять крайне трудно, они непоправимо влияют на человеческую волю и мораль». И это озверение она, Тея, почувствовала даже сама в себе, терпя лишения в переполненной тюремной камере. И теперь она мечтает лишь о том, чтобы вернуться на свободу не слишком покалеченной и жить подобно Бабушке, помогая ближним своим. И никакие изменения при жизни своей она увидеть не надеется…

Письмо было короче прежних, но почерк ровнее. Не от безысходности ли? Ваши специалисты могли бы посмотреть?.. Хорошо.

Я послал короткое и ободряющее, насколько это было возможно, письмо. Написал его в том духе, что даже если считать безвластие и самоуправление утопией, то эта утопия полезна как путеводная звезда для новых мыслителей.

Затем я сел за длинное письмо, но чем дальше оно сочинялось, тем сильнее меня волновало, что Тея всё не отвечает и не отвечает. Прошёл месяц, другой. Я стал работать спустя рукава и выдумывал донесения вообще безо всяких слухов, на основе одних лишь карт. Донесения безгласно принимали, и Каудер был доволен.

А потом…

Знаете, потом не очень интересно, потому как с тех пор никаких писем от Теи больше не приходило и всякая связь оборвалась, я даже не знаю толком, где она и что с ней, а всё прочее для меня не очень-то важно…

Да, мистер Джонсон дал мне ознакомиться с отчётом, где он живописует бегство «Клатта» на запад и всё происходившее с нами далее, вплоть до ареста меня, Каудера и Туркула американцами. Мистер Джонсон справился с задачей. Всё было примерно так, как он описывает.

Уточнения? Пожалуй, никаких. Разве что стоит подправить траекторию отступления.

Каудер и я вылетали из Софии одними из последних – в тот самый день, когда советские объявили Болгарии войну. Оставаться было опасно. Мы устроились на последнему ряду «фокке-вульфа», набитого штабными, уже зная, что Маронью-Редвица приговорили к казни за участие в заговоре против Гитлера, но наш патрон, Гелен, уцелел.

Каудер выбрал для новой резиденции «Клатта» словацкий городок Чорну на пересечении нескольких железнодорожных веток. Я заранее придумал, как избавиться от необходимости торчать на снятой им вилле с его любовницей и всей свитой, но Каудера не пришлось уговаривать.

Когда винты завыли, он сам наклонился ко мне: «Я спрячу вас чуть дальше, в Братиславе. Отыщете себе квартиру и, кто бы из гестапо, абвера, СД, откуда угодно ни явился к вам с расспросами – отвечаете, что согласно инструкции шефа имперской безопасности Шелленберга вы не можете раскрыть информацию никому, кроме меня».

«Фокке-вульф» взлетел и, трясясь как эпилептик, заложил вираж. Меня прижало к иллюминатору, а Каудер навалился сверху и зашептал: «Ваша работа превосходна, и у меня нет никаких сомнений, что доктор Ланг свяжется со своими источниками. Пусть даже мы получим первые сведения не сразу… и в дальнейшем будем получать не так часто, как раньше…» Я вспомнил, как он дрожал у стены камеры и прикуривал одну сигарету от другой.

Братислава была истерзана авианалётами, и лишившиеся квартир горожане собирались в стаи. В уцелевших домах собирались целые слободки разбомблённых, над которыми вставал призрак вынужденного анархического самоуправления. Квартира мне так и не нашлась, и я жил в «Карлтоне», слушая радио и читая газеты на чешском. В отеле меня и нашли Тиманн с Олитцем.

Следователи подослали Тиманна, потому что я знал его: мы виделись в Риме, когда я ездил туда к Туркулу. Но я отказался разговаривать с ним со всей твёрдостью: мол, я ничего не знаю и по приказу директора консервной фирмы отчитываюсь о торговых операциях только ему, директору. Они стали настаивать, и тогда мне пришлось упомянуть Шелленберга. Показалось, что Тиманн сейчас щёлкнет пальцами и из-за штор выпрыгнет гестапо.

Если совсем честно, то я не до конца понимаю, что меня спасло. Возможно, вера в ценность «донесений Макса» и тот факт, что дознаватели успели обыскать виллу в Чорне. Ведь, обыскав, они нашли слитки, перстень, подаренный царём Борисом, и ещё бог знает что. Естественно, и Тиманн, и Олитц тут же переключились на Каудера и стали допрашивать всех подряд в «Клатте».

Кстати, рассказывая мне об этом, Каудер спросил, почти не утратив вальяжности: «Ведь я же вас никогда не обделял, Ира?»

Когда его всё-таки арестовали, я днями и ночами лежал в номере и курил, чтобы отбить чувство голода. Кроме этого, писал в Арагон. Машинистка из «Клатта» успела передать мне адрес арестного дома Теи и присматривавшего за ней полицейского участка, а также первую фразу на испанском для всех моих писем – после неё я переходил на немецкий. Чтобы придать этим посланиям внушительность, я забрал у Каудера несколько бланков люфтваффе.

Постепенно меня охватило чудовищное бессилие. Из Испании никто не отвечал, и я кое-как существовал лишь потому, что перечитывал письма Теи. «Клатт» в полном составе исчез, наверное, сел в тюрьму, и я гадал, кто же первый придёт за мной – гестапо или большевики.

Ещё я думал: как бы Каудер не повесился в камере… Последнее донесение, которое я отправил через него в середине февраля, гласило, что красные полезут на Берлин не сразу же через Одер, а сперва ударят по Померании и лишь после этого атакуют столицу с севера. Это было скучное, но надёжное предположение – оставлять в своём тылу несметные силы вермахта и бежать за головой Гитлера Жуков явно не собирался. Газеты написали о начале Померанской операции спустя неделю после моего донесения, и я надеялся, что это поможет мне остаться на свободе.

Как выяснилось, абвер в те же дни сообразил, что всё кончено и сдаваться американцам выгоднее, чем вам, англичанам. Портье передал мне письмо. Почерк и подпись принадлежали Каудеру. Довольно-таки бравурно он сообщал, что консервная фирма продолжает своё шествие и хочет закрепиться в Австрии, поэтому мне следует прибыть в Зальцбург не позднее шестнадцатого апреля.

Чуть поколебавшись, я приехал Зальцбург и нашёл Каудера с любовницей. Его жена осталась в Вене. Он выглядел озабоченным, но полным надежд и сразу ввёл меня в курс дел. Абвер погрузил на поезд все важные документы и информаторов и переехал сюда же, в Зальцбург, который красные не успеют взять прежде американцев. Шансы, что в CIC оценят качество нашей агентуры, высоки, доктор Ланг.

Сначала передёрнувшись от одной только мысли о возобновлении спектакля, потом я смирился. Выйти совсем сухим из воды не удавалось ни при каком раскладе. При этом советским попадаться было нельзя, а вот американцам я мог бы пригодиться. Учитывая снисходительное отношение Соединённых Штатов к франкистскому режиму, мне так даже было бы сподручнее отыскать Тею.

Мы разместились в гимназии на окраине Зальцбурга и стали жечь документы. Все ждали капитуляции. Незадолго до неё у костра возник Туркул в униформе Русской освободительной армии и спустя несколько дней исчез. Возможно, Каудер намекнул генералу, что в игре с абвером он был необходим, но теперь лишний… Мистер Джонсон немало изумил меня, когда я прочитал в его отчёте, что генерал пытался проникнуть в Югославию, чтобы присоединиться к корпусу белоэмигрантов в походе против Броза Тито. Не ожидал от него такой воинственности.

После капитуляции американцы наводнили Зальцбург своими войсками, и, пока мы разбирались, кто кому подчиняется, Гелен сдался CIC и предложил им свои услуги. В Зальцбурге появилась и советская контрразведка. В конце мая за нами приехали двое в форме американской полиции и некий австрияк. Каудер успел позвонить по раздобытому телефону CIC, назвать адрес и сообщить, что большевики хотят вывезти ценных агентов абвера.

Пока мы делали вид, что собираем документы и одежду, явился американский военный патруль. Австрияк оказался местным коммунистом, а полисмены не знали английского языка. Патруль арестовал и их, и нас.

От курения и безысходности у меня обострилась язва, поэтому из тюремной камеры я проследовал прямо в больницу. И пока CIC не вытащили меня оттуда преподавать своим диверсантам историю русской армии, я лежал и думал об оборвавшемся разговоре с Теей.

Ведь размышлять утопично – не так дурно, как кажется. Утопия заставляет нас выстраивать промежуточные точки на пути к будущему. В мире, всё более поддающемся математическому расчёту, люди утешают себя прогнозами на жизнь через десятилетия – так же, как горожанин утешается прогнозом погоды. Но даже после таких потрясений, как война, их мысль остаётся закована в предубеждения. Чтобы двигаться к справедливому устройству жизни, необходимо как можно более ярко представить себе будущее, в котором воплощены две элементарные вещи: свобода и возможность выбора для каждого.