Читать книгу "Ночь, когда мы исчезли"

С улицы дует восточный ветер, и занавеска чуть колышется.

* * *

Кутя пересекает двор. Градирни парят, снег осел. Небо хмурится, как замдиректора по воспитательной работе. Сухие стебли торчат из сугробов, подобно стрелам, воткнувшимся в драное одеяло.

Кутя не смогла бросить чтение писем Веры на середине, поэтому не спала и на алгебре, когда вызвали к доске, просто стояла с мелом и не могла вспомнить, какое уравнение писать. Раз за разом всматриваясь в рисунок кожи на ладони и тыльной стороне кисти, она понимает, что ничего не знает о своём теле и чувствах и вообще о себе – и что отражения в зеркале и чужих видео лгали ей.

Голос, жесты не то чтобы не принадлежали Куте, нет. Скорее, они стали ей непонятны. За ними выросло нечто гороподобное, и это нечто затмило обычный свет, освещавший её такой, какой она привыкла себя видеть.

Теперь Кутя смотрит на себя из пыльного оконца, и наблюдаемая личность кажется ей совсем другой. Вспомнилось слово «дереализация», но ей даже не пришло в голову гуглить симптомы – просто теперь она знает, что не знает о себе ничего. Многие поступки и страхи оказались переданными предшественницами, каждое поколение которых будто бы стояло за следующим и заплетало ему косы, и так выстраивалась длинная очередь женщин, выплетавших судьбы последовательниц. Всё это было похоже на бесконечный сериал – героиня, возникшая в семнадцатом сезоне, думает, что действует по своей воле, а на самом деле соткана из бессчётных деяний и недеяний других персонажей.

Кутя рада бы разрыдаться, но оцепенение не покидает её. Чтобы как-то начать жить, она вспоминает, проходя мимо градирен, свой доклад. На обществознании её личность не то что не улетучилась, а наоборот, заострилась и сгустилась в неизвестный ей аватар.

Несмотря на бессонную ночь, она докладывала уверенно. Явилась завуч и что-то мрачно отчёркивала в блокноте. Учитель обществознания глядел влюблённо и был счастлив. Правда, когда Кутя сказала, что история Веры – это история сепарации от насильников – сначала от матери, затем от родины, – его глаза стали напоминать глаза приговорённого к казни. И было почему.

За две недели до доклада стало ясно: война с соседями – не спецоперация, а именно война, полная преступлениями, убийствами детей и изнасилованиями их матерей. Кутя сбежала с уроков и, прячась под капюшоном и маской, расклеивала в подъездах антивоенные листовки, скачанные во мгновенно образовавшейся сети сопротивления. Вернувшись в школу, она шла мимо кабинета, куда завуч вызвала мальчиков на собрание.

Из кабинета неслось что-то о многоголовой гидре Запада и неонацистах-бандеровцах. Кутя сунула голову в дверь и показала фак с такими остервенением, что собрание рассмеялось. Завуч настигла её и, едва не вцепившись в красные волосы, крикнула, что сдаст в полицию. Когда же Кутя спросила, как связан цвет её волос с полицией, завуч внесла свой нос в её личное пространство и пробормотала: «Эл-га-бэ-тэ и предательство – одно и то же».

Зато класс не бросил. После доклада все долго хлопали и парни подваливали молча пожать руку. На крыльце Кутю подкараулила Маевская, делавшая вид, что презирает их чат. Зачёсывая прядь за ухо, она сказала: «Я думала, ты выёбываешься со всеми этими словечками. Сорри, я не понимала, что значит это…» Кутя засмеялась: «Узаконенное неравенство! Я сама поняла, только когда стала читать её письма».

Небо по воспитательной работе швыряет в Кутю горсти колючей крупы, но подъезд уже близок. Серебряные спицы уведомлений звенят неуместно, однако всё же успокаивающе. Арпеджио разблокированного смартфона, и – «Кутечка, погляди, тебя запрещают».

Входя в лифт, она кликает на ссылку. В кабину врывается писк новостей: принять закон… блокировать… зачистить… токсичный контент… атакует устои… навязывает чуждые ценности… раскручивает нормальность нетрадиционной семьи…

«Я буду биться, – стучит Кутя пальцем по экрану, вколачивая каждую букву, – я буду биться как последняя мразь и выгрызать право каждого на понимание, на равнозначимость личного выбора. Мы все тут думаем, что Мария Трубникова, Мартин Лютер Кинг и другие всё за нас сделали и нам не надо бороться ни за какие права и что имперодрочеры и тираны вымрут. Нет. Они воспроизводятся, как нефть, уголь, газ, пружинные матрасы и будильники, – в семьях, где нет несобственнической любви и принятия (все мы знаем такие). Насильники ссут потерять свою власть и ради этого готовы снести полмира своими ракетами. Так прошлое продолжает жрать будущее и хочет сожрать нас. Надо сопротивляться».

Двери открываются.

* * *

Стекло с разбежавшимися по пыли трещинами сгустило лучи в поток, ослепляющий как магниевая вспышка. Пронзив окна бременского кафе в четырёхэтажном магазине, недавно восстановленном из руин, солнце подожгло замершие на стойке бутылки и остановилось на ботинке господина, восседающего на стуле.

Невысокий этот господин с курчавыми волосами теребил пуговицу халата, похожего на докторский, и спорил с женщиной в таком же одеянии и мужчиной при шёлковом галстуке. С чуть скошенного носа господина сползали очки, сквозь которые он изучал меню, начертанное на грифельной доске. Спор прервался, и он застыл, упершись локтем в колено и схватив подбородок пальцами.

Справа от него в кресле замерла девушка с маленькими походными шахматами в кожаном футляре. Чашка чая перед ней дымилась густо, но понемногу тускнела и наконец погасла, курясь едва заметно, как предутренний костёр.

Девушка отвлеклась от позиции и разглядывала лифтёра, чей силуэт искажала стеклянная дверь. Она сидела не шевелясь, пока луч не коснулся фигур, и тогда она вздрогнула и отвела со лба прядь.

Напротив неё, у окна, возвышался человек с кавалерийской, почти что вертикальной осанкой. Его толстый блокнот выглядывал из-под газеты с передовицей «„Вердер“ сокрушил „Штутгарт“», а глаза следили за проносившейся по улице кавалькадой автомобилей так внимательно, что казалось, он стремится высмотреть за их стёклами знакомых.

Несмотря на осанку, любой заглянувший в лицо кавалериста сказал бы, что он старик. Тем отчаяннее сверкали его глаза – словно в измождённое тело вселился алчущий новой жизни демон.

Щелчок, скрежет, щелчок. Сломалась касса. Хозяин откинул крышку и принялся разматывать чековую ленту, ругаясь на конструктора и запутавшись, где начало свитка, где конец.

Воздух дрожал, как в первый день творения. Все были заняты.