Читать книгу "Проклятие дьяка Лютого"

Расположившись в кресле у окна, барон разглядывал коллекцию фарфоровых безделушек, выставленных ровными рядами на подоконнике. Если бы кто-нибудь в тот миг окликнул его и спросил, о чем он думает, Гальтский, пожалуй, ничего не смог бы сказать, находясь в странном состоянии между дремой и бодрствованием. Сладкая лень разлилась по всему телу, вытесняя тревожные мысли, изгоняя печали, предлагая взамен покой.

Стук в дверь. Роман Владимирович ожидал его, но все же вздрогнул.

– Да, да, входи, входи, – откликнулся он. Оглянувшись и, увидев Мартину, Роман Владимирович смутился. – Вы? Я думал, Аделаида Денисовна. Простите меня за столь фривольный вид.

Поверх шерстяного свитера на Романе Владимировиче красовался немыслимо яркий стеганый халат. Многослойность одежды делала барона неповоротливым. При попытке выбраться из кресла-качалки он напомнил Мартине гигантского экзотического жука, перевернутого на спину.

– Присаживайтесь. Я сейчас переоденусь. Извините, здесь так холодно, что невольно стараешься нацепить на себя как можно больше теплых вещей. Ах, как неловко, – прокряхтел Роман Владимирович.

– Не стоит делать лишних телодвижений, – остановила его Мартина. – Мужчины в халатах меня мало смущают, напротив, они кажутся достойными доверия.

Роман Владимирович с благодарностью взглянул на гостью и откинулся в кресле.

– Спасибо. В моем почтенном возрасте любое движение кажется лишним.

– Речь не о возрасте, – усмехнулась Мартина. – Не стоит делать лишних телодвижений по жизни – это моя философия.

– Вот как? – Гальтский задумчиво склонил голову. – А вы красивая. Вы очень даже красивая и, если бы…

– Мне говорили, – перебила Мартина, поправляя очки.

– Простите мою неучтивость. Я всего лишь хотел выразить удивление: женщина с вашей внешностью идет на риск ради идеологии…

– …или ради денег, – с ударением на последнем слове, ответила Мартина.

– Нет, – печально сказал барон. – Для вас, как и для Сергея Рубцова, любое действие ради денег лишено красоты и изящества. Личности, подобные вам, не любят примитивизм и никогда его не оправдывают. Только идея способна толкнуть вас на рискованный шаг, заставить жертвовать собой.

Мартина молчала. Взгляд ее стал неподвижным, а по губам скользнула лукавая улыбка и, к великому сожалению барона, моментально погасла. Между тем Мартина лихорадочно пыталась сообразить – в чем, собственно, дело? За кого ее принимают на этот раз? Она решила не портить монолог барона своими репликами, выбрав тактику молчания.

Роман Владимирович с силой потер лоб ладонью и ударил сжатым кулаком по подлокотнику кресла:

– Я знал: он пришлет кого-то вместо Рубцова, но не думал, что наблюдателями будут женщины. Вы очень милые. Легко и приятно верить в вашу версию о сестрах-спиритистках, но не могу.

– Кто же вам мешает? – не глядя на барона, спросила Мартина.

– Здравый смысл. Говорили, председатель Собрания Десяти бывает остроумным, а мне он казался человеком, лишенным юмора. Теперь вижу – я ошибся. Конечно, председатель прав: вы женщины, вам будет легче разобраться в хитросплетениях отношений. Сергей не справился, запутался.

Мартину раздражал цепкий, изучающий и вместе с тем обжигающий чисто мужским интересом взгляд; обаятельная, слегка виноватая улыбка приводила в замешательство. Роман Владимирович смотрел бы на Мартину с большим восхищением, но сама ситуация призывала сдерживать эмоции.

Гальтский был смущен. Хороша! Гибкая фигурка, немного удлиненное лицо, большие глаза, резко очерченные губы, гладко зачесанные волосы; ни капли косметики, ни грамма кокетства – все это делало Мартину неотразимой и недоступной.

– Приступим к делу, – предложила Мартина. – Мы новички, поэтому не удивляйтесь задаваемым вопросам.

– Как скажете, – тут же согласился Роман Владимирович, с трудом отрывая взгляд от предмета своего восхищения и, переключая внимание на фарфоровые фигурки. – К делу, значит, к делу. Начну с главного. Господину председателю не нравились наши отношения с Аделаидой Денисовной. Интересно, почему? Конечно, он ничего такого не говорил прямо, но через Рубцова давал понять о своем мнении. Едва ли ошибусь, если скажу: председатель дал задание Сергею проверить Делю, – простите, затрудняюсь с четким определением – на твердость характера что ли. Вы понимаете? Рубцов умен, обольстителен, в прекрасной форме… А я? Ленивый тюлень почтенного возраста. Ах, время, время…

Роман Владимирович похлопал себя по выступающему брюшку, а затем по нависающему второму подбородку, и развел руками. Он взял с подоконника одну из фарфоровых статуэток, изображающую танцовщицу, и сдул с нее пылинку.

– Красивая вещица, правда? – спросил барон, поднимая руку так, чтобы танцовщица оказалась в луче света, падающего из окна. – Искушение, соблазн…

Роман Владимирович грустно рассмеялся и, вздохнув, продолжил:

– Да, понимаю: дворянин новой России должен обладать твердым характером. Все вокруг него должно быть незыблемым, как домострой, и надежным, как стены крепости. Так говорит господин председатель, так гласит Устав Дворянского Собрания Десяти.

– Как вы попали в состав Дворянского Собрания?

– По рекомендации, конечно. Меня представили председателю пятнадцать лет назад. Он не торопился принять меня в состав Собрания. Тогда я еще Сайкиным был. После революции моя семья нашла способ сменить фамилию. Вам не хуже моего известно, что доказать право на дворянство – задача непростая, очень непростая. Если бы не помощь Рубцова, возможно, мне не удалось бы ничего добиться. Он предоставил председателю кое-какие свидетельства в мою пользу. Да и у меня, на счастье, сохранились некоторые документы, удостоверяющие факт родства с Гальтскими. Трудно, знаете, было. Господин председатель – фанатик возрождения дворянства в России – фанатик в хорошем смысле – переговоры с такими людьми обычно весьма замысловаты и требуют колоссальных усилий. Исключительно благодаря Рубцову, которому председатель доверял безоговорочно, я стал полноправным членом Собрания, вернул фамилию, в итоге мог рассчитывать на получение крупной суммы.

Мартина кивнула в ответ и в раздумье произнесла ничего не выражающее «Да».

– Понимаю, – добродушно рассмеялся барон. – Не затрудняйтесь с поиском иных слов. Хорошо, повторю еще раз. Возможно, вчера я что-то пропустил. Сам знаю: одну и ту же историю можно рассказывать множество раз, добавляя или сокращая детали. Итак… Разумеется, я не единственный соискатель на получение денег. Разумеется, ко мне был прикреплен наблюдатель. Подобно другим соискателям, я должен иметь не только доказанный, то есть, подтвержденный титул, носить родовую фамилию, но и в течение нескольких лет вести самый непререкаемый в морально-нравственном понимании образ жизни. Чтобы избежать обмана, за каждым соискателем закреплялся наблюдатель или пара наблюдателей. Стоило кому-то из претендентов на деньги в чем-то проштрафиться, чем-то не угодить председателю или хотя бы породить вопросы, как несчастный титулованный оказывался в конце очереди ожидания или вылетал из нее вообще. Вы же сами отлично все знаете. Я не должен был допускать этой фразы, но зачем играть в наивность, дорогая Мартина Львовна?

– Чем вы занимались, когда были Сайкиным? – быстро спросила Мартина.

– Я занимал должность директора магазина.

– Неплохо.

Роман Владимирович поморщился и сделал неопределенный жест рукой.

– Председателю торговцы не нравятся. Его симпатии на стороне аристократов, – Гальтский горько усмехнулся и покачал головой. – У меня, простите за откровенность, свое мнение об аристократии. Однако, ближе к теме! В торговом деле сложно обойтись без лукавства, а председатель не терпит обманы любого рода. Мне, после некоторых раздумий, пришлось вести честные сделки – очень мудреная задача.

Мартина щелкнула пальцами:

– Ваш доход стал резко идти на убыль?

Гальтский удивленно посмотрел на нее, вдумываясь в смысл вопроса, и через пару секунд активно помотал головой:

– Нет, нет. Мои дела процветали. Крушение произошло десять лет назад, когда Сергей подарил мне книгу дьяка Лютого.

– Зачем?

– Ну, знаете, здесь у каждого свое мнение по этому поводу.

– Меня интересует ваше, – быстро сказала Мартина.

– Ничего остроумного или патетического. Господин председатель любит артефакты, и Сергей, располагавший документом, касающимся Гальтских, преподнес мне его в дар. Рубцов много сделал для меня. Он рассказал, что председатель уважает людей культуры, искусства, или хотя бы коллекционеров… Аристократия, понимаете?

– Вы стали собирать статуэтки, – догадалась Мартина, указывая на подоконник, где стояла часть коллекции.

– Да, – кивнул Роман Владимирович. – Это оказалось увлекательным занятием. А вот так же быстро последовать совету Сергея найти благонравную супругу у меня не получилось.

Роман Владимирович склонил голову к плечу, вздохнул и виновато улыбнулся.

– Сам господин председатель, насколько я осведомлен, не женат. Я прав?

Мартина ограничилась улыбкой.

– Конечно, конечно, – рассмеялся Роман Владимирович. – Он не женат, но отдает предпочтение тем соискателям, которые давно и надежно обзавелись семьей, желательно бездетной, но и это не основное. Зачем я вам это рассказываю? Вы же знаете правила не хуже меня, вернее, лучше.

– Постойте, постойте, – прервала Мартина, – а как же условия раздела владения имуществом соискателя? Денежные средства, выдаваемые для высокородных нужд, не столь уж безвозмездные. После вашей смерти часть имущества переходит к обществу, а если называть вещи своими именами, попадает в руки господина председателя. Чем больше наследников, тем меньше доля… Верно?

Барон запрокинул голову и весело расхохотался.

– Хотите меня проэкзаменовать? Ваше право. Верно. Все верно. Только господин председатель проницателен. После смерти человека, обремененного большим семейством, много не возьмешь, но можно и при жизни много не давать. А можно дать меньше, а потом взять больше – бизнес на условиях взаимной выгоды.

– Ростовщичество, – не согласилась Мартина.

– Не усложняйте, – дружелюбно ответил Гальтский. – Все честно: каждый знает, на что идет. Как говорится, читайте внимательно договор.

– Угу. А холостяки?..

– Другое дело – холостяки, – кивнул Роман Владимирович, продолжая тему. – Вот головная боль господина председателя. По истечении трех-пяти лет после вступления в Собрание Десяти с каждым соискателем подписывается контракт. С одной стороны – холостяк может до своей кончины остаться холостяком, и тогда все имущество переходит в распоряжение Собрания, но холостяк может жениться, обзавестись детьми – тогда хлопот не оберешься. Не дай бог, господин председатель заподозрит вас, то есть, нас в нечестной игре, мол, сначала получу деньги, после женюсь, и… У председателя есть свои методы воздействия, с ним лучше такие игры не затевать. Поэтому Рубцов посоветовал честно обговорить детали и, лучше всего, предъявить невесту, как уже имеющийся в наличии факт.

– Роман Владимирович, а вам не кажется унизительным подобное положение вещей?

– Дорогая Мартина Львовна, – барон наклонил к плечу голову, – вопрос о финансовой стоимости страданий существует давным-давно. Вроде бы ответ очевиден, а проблема до сих пор не решена. Я осознаю нелогичность своего поведения, но хочу привести в порядок весь усадебный комплекс. Глупо, наивно, однако эта глупость – единственный поступок, который позволит мне уважать себя.

– Угу. Это Рубцов познакомил вас с Аделаидой? – спросила Мартина, прищурив глаза и напряженно ожидая ответа.

– Нет, но именно Сергей поддержал меня. Аделаида председателю не понравилась…

– Вы говорили, – хмыкнула Мартина. – Антипатия председателя к Аделаиде Денисовне вполне логична: она молода, может родить наследников, оттяпав все, на что он рассчитывал – понятно. Почему Рубцов проявлял к вам столько участия?

Роман Владимирович посмотрел на Мартину с отрешенной улыбкой, и вновь обратился к созерцанию фарфоровых статуэток.

– Он говорил о какой-то справедливости, о некоем долге, оставленном ему в наследство предком, который дружил с моим предком, как сейчас говорят, по переписке. Забавно, правда? По переписке…

– Письма? – Мартина даже подпрыгнула, забыв о сдержанности. – Опять письма?

Роман Владимирович с удивлением воззрился на Мартину.

– Рубцов что-нибудь еще говорил о письмах? – быстро спросила она. – Или о том, каким путем книга дьяка Лютого попала к нему?

– Нет. Я спрашивал о книге, Сергей отмалчивался или пытался отвечать намеками.

– Намеками, – повторила Мартина.

– Он говорил: человек – раб случая, стечения обстоятельств; и он, и я не более свободны, чем все остальные, наша жизнь – цепь, скованная из мелочей, наша судьба – последствие чьих-то запланированных, а зачастую, незапланированных дел или недеяний. Сергей очень хорошо ко мне относился, но при этом осознавал: он – мой наблюдатель. Я тоже очень уважал Сергея и дорожил его дружбой, не забывая: он наблюдает за мной. Отношения у нас были доверительные, откровенные, но распахнутыми их нельзя назвать. Нет.

– Вам известно, о чем разговаривали Рубцов с Андриком?

Барон наморщил лоб:

– Я мало прислушивался к беседам. Вы, если я правильно понимаю, имеете в виду последний визит Сергея? Конечно, мне известно! Речь шла о письмах моего предка, то есть, Дмитрия Гальтского к Александру Иконе, то есть, предку Кондрата и Андрика.

Мартина усмехнулась:

– Интересно! Сведения, предназначенные для одного, стали общим достоянием.

Роман Владимирович смущенно потупился и, немного помедлив, объяснил:

– Ларочка обожает тайны, но по-своему. Она всегда торопится, с кем-нибудь обсудить чего-нибудь. Но, как обычно бывает, в силу вступает эффект испорченного телефона. Уверен, Лариса все перепутала. Если бы дело касалось всего лишь писем – не вижу причин для волнений, а Сергей был крайне взволнован. Либо все гораздо проще, либо все очень-очень сложно.

– Угу, – пробормотала Мартина. – Вы хорошо помните день последнего визита Рубцова?

Гальтский вздохнул.

– Да, он только что приехал с похорон своего родственника из Казани, о котором знал лишь понаслышке, но, получив телеграмму о внезапной кончине, ужасно огорчился. – Роман Владимирович махнул рукой.

Конечно, барон хорошо помнил и тот день, и свое недоумение, и странное поведение Сергея. Рубцов приехал к Роману Владимировичу в самом дурном расположении духа. Он требовал показать дневник барона Дмитрия Гальтского. Пожелание Рубцова было выполнено, отдать же дневник, как того требовал Рубцов – Гальтский отказался.

– Наверное, Сергею был необходим этот артефакт, но передавать его в чужие руки – дело рискованное. Бог знает, когда Рубцов вернул бы его, а дневник мог потребоваться в самое ближайшее время. Эта реликвия, я уже говорил, находилась в нашей семье и тайно переходила от отца к сыну. Я, поймите, не склонен к излишней сентиментальности, однако дневник является не первостепенным, но все же веским доказательством фамилии и титула. Я обещал представить документ, – теперь уже документ, да, – председателю в день принятия решения о выдаче денег.

Гальтский доверял Рубцову и знал: ничего дурного с дорогим артефактом не случится, однако…

– Сергей сам говорил, что мы под властью случая, – объяснил Роман Владимирович Мартине. – Не приведи бог, заболел бы Сергей или уехал – да мало ли какая оказия! – как бы я выглядел на Собрании Десяти? Я дал слово. Отступиться от обещания, оправдываться, ссылаться на кого-то, а тем паче, обвинять – глупо.

Мартина выставила вперед ладони, словно наткнувшись на невидимую стенку и выражая протест:

– Вы полагаете, дневник способен оказать такое влияние? В чем сила дневника? Можно ли доказать факт передачи документа в наследование? Дневник можно найти, купить или…

Барон ответил любезным голосом с выражением ангельского терпения на лице:

– Украсть? Нет. Конечно, в нашем мире возможно многое, и нечестная игра тоже. Но мне такие игры не нужны. Мой предок, барон Дмитрий, был весьма предусмотрительным человеком. В конце дневника он написал: «Передано Дмитрием Гальтским сыну своему Константину. Дмитрий», и следом: «Принято сыном от отца. Константин»… И мой дед делал такую пометку, получая дар от прадеда, и отец надписал, получив дневник от деда. Моя подпись там тоже имеется, когда артефакт перешел от отца в мое владение. Доказать подлинность почерков, время надписей – дело нехитрое, образцы имеются, им вполне можно доверять.

– Хорошо, – согласилась Мартина. – А дальше?

– Я пообещал Сергею, что подарю ему дневник после заседания Собрания Десяти. Уверяю вас: Рубцов получил бы его вне зависимости от ситуации. Сергей отбушевал, успокоился и затих. Во время чаепития балагурил, смеялся, казался душой компании. Мы обо всем с ним договорились и, кажется, договор устроил обе стороны. Увы, Сергей принял очень неожиданное для меня решение уйти из жизни. Теперь уже ничего не исправить.

– Верите в самоубийство Рубцова? – спросила Мартина.

– Не знаю, что думать, – признался Роман Владимирович. – Рубцов, конечно, был странным человеком, но жизнь любил, строил планы, мечтал поехать в горы… Не знаю. Он очень импульсивный, взрывной, поведение таких людей непредсказуемо. До сих пор не могу поверить в случившееся. Убийство? Зачем? Трудно представить. Самоубийство? Почему? Случайность, может быть. Но и в случайность верится с трудом.

– Рубцов не сопротивлялся, когда в шею воткнули стилет, – напомнила Мартина. – Тем не менее, в салоне автомобиля был учинен обыск. Или держать вещи в беспорядке – его вторая натура?

Роман Владимирович сосредоточенно нахмурился.

– Нет, Сережа был очень аккуратен. Да, помню, следователь показывал фотографии салона. Я обратил внимание на беспорядок, но не придал особого значения. Да, действительно, странно…

Барон поднял глаза на Мартину.

– Председатель подозревает в гибели Сергея меня? – Роман Владимирович побледнел и облизал пересохшие губы.

– А разве у вас не было мотива? – как можно равнодушнее спросила Мартина.

Гальтский сложил ладони домиком и поднес пальцы к губам. Взгляд барона стал задумчивым и растерянным.

– Если подумать, – неуверенно начал он, – у каждого из нас найдется две-три причины желать смерти ближнему. Да, иногда Сергей досаждал мне, он умел создавать неловкости, постоянно флиртовал с Аделаидой, но, во-первых: я не ревнив по своей сути; во-вторых: не надо забывать, что между мной и Аделаидой Денисовной больше деловые отношения, нежели любовные.

– Неужели?

Роман Владимирович тяжело вздохнул.

– Женщины, конечно, меня еще интересуют, волнуют, но уже не в той мере, чтобы безумствовать и объявлять войну коварному сопернику. В моем возрасте такие страсти могут закончиться инсультом. О себе тоже думать надо. Что касается пылкости – Боже сохрани!

Мартина улыбнулась. Барон говорил легко и откровенно, небольшая доля цинизма была вполне оправданной и не резала слух.

– Да, – согласилась она, – то, что в двадцать лет сходит за нормальность, в тридцать кажется оригинальностью, а в сорок – чудачеством…

– А в шестьдесят – диагнозом, – обронил Роман Владимирович.

Дверь тихо отворилась, вошла Аделаида Денисовна. Она встала в центре комнаты, сложила руки на животе, сцепила пальцы и, глядя в сторону, сказала:

– Лариса Макарьевна зовет обедать.

«И рухнет то, что казалось»…

– Ну вот и я, – в переднюю комнату, исполнявшую и роль гостиной, и роль столовой, торжественно вошла Лариса Макарьевна с бело-синей супницей в руках. Из-под массивной крышки валил густой ароматный пар.

Кондрат Иванович втянул носом воздух и от удовольствия прикрыл глаза. Аделаида Денисовна не спеша подошла к Ларисе:

– Я помогу, – предложила она.

– Нет, нет, – быстро ответила Лариса Макарьевна. – Я люблю все делать сама. А где же Роман Владимирович? Мне показалось, он вышел с вами.

– Он ушел за дневником, – пояснила Аделаида и покосилась в сторону Мартины.

– Я просила Романа Владимировича показать дневник Дмитрия Гальтского, и барон согласился, – коротко пояснила Мартина, не обратив внимания на огорченный взгляд Ларисы Макарьевны.

– Роман Владимирович был очень любезен и не отказал в просьбе, – мягко сказала Марта, заметив во взгляде Аделаиды недовольство.

Лариса Макарьевна поставила супницу на стол и покачала головой. Свое разочарование она решила выместить на невесте барона.

– Удивительное легкомыслие, Деля, – строго и вместе с тем грустно изрекла Лариса. – Тебе же известно: Романа Владимировича нельзя надолго оставлять одного, он в опасности. Если ты не можешь его сопровождать, то, наверное, тебе не составило бы большого труда попросить об этом меня.

Аделаида Денисовна ничего не ответила на упрек, словно фраза относилась не к ней или вовсе не была произнесена. Лариса возмутилась:

– А что, если Роман Владимирович уже…

– Роман Владимирович уже здесь, – раздался у двери радостный голос барона. – Ларочка, ты напрасно так беспокоишься: со мной ничего дурного не случилось. Боже мой! Какой аромат! Лара, ты волшебница! – Гальтский причмокнул губами: – Суп грибной… Чудо!

От самого барона веяло прохладой и пахло печным дымом. Аделаида Денисовна нахмурилась. Единственное, что ей не нравилось в женихе, так это его пренебрежение к своей внешности. Пыль на домашних туфлях, на рукавах – куда ни шло, но паутинки в редеющих волосах совершенно невыносимы. Однако она промолчала. Если никто не заметил, то незачем ставить человека в неловкое положение.

Гальтский прошел в переднюю и аккуратно поставил на табурет небольшой пузатый ларец изумрудно-зеленого цвета. Трещинки на крышке, пыль, скол на одном уголке, ниточки паутины и замысловатая надпись вокруг замочной скважины придавали ларцу мрачную таинственность.

– Вот ты где, смерть Кощея, – шепнула Мартина, вызвав улыбку Аделаиды и возмущенную гримасу на лице сестры, которая уже несколько секунд предупредительно громко сопела.

В то время как все устремили выжидательные взгляды на Романа Владимировича, Мартина, имевшая дурную привычку вертеть в руках мелкие предметы, удивительно ловко манипулировала миниатюрной кофейной ложечкой. Один из трюков не удался, и ложечка, сделав замысловатую петлю в воздухе, упала на пол.

– Мартина, – прошипела Марта. – Прекрати, пожалуйста.

Марте было неловко, она покраснела и сделалась пунцовой, когда сестрица змейкой скользнула под стол, доставая упавший предмет.

Лариса Макарьевна разлила по тарелкам суп, аромат которого тут же заполнил комнату. Аделаида Денисовна недовольно поморщилась, и с некоторым опозданием, нехотя, принялась за еду, чувствуя на себе пристальный взгляд Мартины.

«Что она хочет сказать? Боже, какой отвратительный вкус у грибов! Что же она хочет?». Деля немного отодвинулась от стола и, делая вид, будто поправляет скатерть, заглянула под стол. В глаза бросились розовые туфельки несносной Ларисы и красные, расшитые золоченой ниткой, домашние туфли Гальтского, на рантах которых была заметна пыль.

После обеда, за чашечкой кофе, Роман Владимирович предложил ознакомиться с содержанием дневника Дмитрия Гальтского. Все согласились, лишь одна Аделаида Денисовна промолчала. Вид ларца завораживал, она смотрела на него, не отрываясь и, когда Роман Владимирович откинул крышку, глаза Аделаиды округлились, точно она и в самом деле ожидала увидеть нечто поражающее воображение.

– Ну же, Рома, читай! – поощрила решение барона Лариса Макарьевна, чинно складывая руки на коленях, и с нетерпеливым восхищением уставилась на зеленый ларец, в котором хранилось бесценное для Романа Владимировича сокровище.

Сокровище оказалось неказистым – всего лишь несколько листов, сшитых крученой нитью грязно-серого цвета, пожелтевших от времени и не истлевших только благодаря тщанию следующих за Дмитрием Гальтским поколений.

– Вот он, – благоговейно прошептал Роман Владимирович. – Подумать только, человека давно уже нет, а строки его жизни сохранились… Ну слушайте.

Барон читал с выражением, и оставалось лишь удивляться, как бойко он распознавал каракульки прошлого, ловко и без труда продираясь сквозь дебри каллиграфии и правил писания давно минувшего времени.

***

«Будучи человеком живого нрава, я не имел намерений окончательно определится с делами, кои позволили бы мне наилучшим образом использовать свои знания и молодые силы.

Политика и военная служба мало привлекали мою неспокойную натуру. К тому же, не было у меня доброго опекуна, ратующего за мое взросление мудрым наставлением либо советом. А посему, коли никакие дела не связывали меня государственными, родственными и иными делами, решил я отправиться прямиком к приятелю моего покойного батюшки, Петру Алексеевичу Мигунову.

Тем паче, что сам Петр Алексеевич писал мне и приглашал приезжать. А если нужда какая настигнет, обращаться немедля к нему, минуя прочих доброхотов, желающих казаться полезными.

Имел я при себе рекомендации, родительские письма и прочие бумаги, кои могли бы послужить мне хорошим подспорьем в обретении друга и покровителя в лице человека, не видевшего меня со времени моего крещения.

Как скажет мне тот, кому больше жизни доверял покойный мой батюшка, так и поступать стану впредь.

По приезду остановился я в гостином дворе, чтобы отдохнуть, почистить одежду и написать письмо Мигунову.

К великому огорчению, оказалось, что Петр Алексеевич надолго убыл из дома, и находится теперь в Феодосии на раскопках курганов. Но супруга Мигунова, сразу же после получения письма, отослала ко мне провожатого с приглашением.

С радостью принял я приглашение, и зародилась в душе моей тайная надежда самому принять участие в изучении столь интересного предмета, как курганы. Богатейшие захоронения и тайны великие не могут не вдохновить человека моего возраста.

Встречен был я радушно, и щедро угощался обедом и рассказами доброй супруги Петра Алексеевича. После обеда она сопроводила меня в библиотеку Мигунова, где я долго листал альбомы хозяина с зарисовками курганов и найденных там вещей. Более всего поразили мое воображение останки людские, детально срисованные самим Петром Алексеевичем.

Странно думать о том, что и наша жизнь, с привычными и понятными предметами, явлениями станет когда-нибудь столь же тайной и необычной. Печально мыслить людей знакомых и незнакомых, дальних и ближних – всех, забытыми и погребенными. Как вдруг неловко стало смотреть на лица, и думать, что всё уйдёт, что все мы: великие и малые, герои и полные робостями, не гнущие спины и согбенные, острословы и печальники – сколь годов нам ни минуло сейчас, через сто лет будем являть собой зрелище пугающее и отталкивающее живых потомков наших. И не верится мне, что это станется со мной.

Прибыв в Феодосию, немало был я удивлен увиденным. Располагая данными о занятиях Петра Алексеевича, я рассчитывал увидеть в нём человека задумчивого и мрачного, отягощенного мыслями о бренности и краткости сущего. Вместо того в свои объятия принял меня человек веселого нрава и легкого характера.

Раскопки шли бойко. Мигунов громко, но без злобы покрикивал на людей, занятых самыми различными делами. Солдаты пехотного полка лопатами откидывали землю в отвалы. Бородатые мужики, верно, из местных, переносили тяжелые камни и грузили их на подводы. Другие же смирно сидели на сырой земле и перебирали руками грязные черепки и прочую утварь, раскладывая по степени ценности и целостности.

Мигунов пояснил, что камень, найденный на курганах, увозится с места и определяется на строительство полковых сооружений.

Познакомился я также и с Зиновием Карловичем Лютым. Этот смурной господин обличием своим напоминал сурового постника, и явно не одобрял происходящее; он весьма злобно поглядывал на любого, занятого в этом деле. Совершенно очевидно, что в его лице нашел я скорее врага, нежели друга. Надобно сказать, поначалу встретил он меня радушно, однако, вскорости изменился совершенно. Думается мне, дело было в вопросе, который Лютый адресовал мне при встрече и на который я не смог дать достойного ответа, поскольку собеседник мой изъяснялся на языке непонятном. Мои старания сгладить произошедшую неловкость привели Лютого в замешательство, обернувшееся негодованием.

Петра Алексеевича Зиновий Карлович побаивался, а меня возненавидел всей злобой души, и не скрывал сего факта, чем огорчал меня безмерно, ибо оказался он человеком преинтересным и знающим множественные исторические факты, вышедшие из учений языки и политические анекдоты старого времени. Помимо этого, замечательно разбирался он и в ценности разных находок странных.

Был случай, когда я, желая помочь в деле, начал перебирать черепки, наблюдая, как делают это другие. Лютый же, заметив меня, подошел и, пребольно ткнув кулаком в мое плечо, отнял один черепок, а другой – достал из первого короба и переложил во второй. Затем, наклонившись к лицу моему, тихо прошипел:

– Пожалеешь ты еще! Все мы здесь прокляты будем по делам нашим. Кровь, кровь на тебе вижу!

Оказалось, что в нашей деятельности существует немало интересного, но большей частью страшного и тайного.

Мигунов относился ко всему здраво и рассудительно. Народу гибло много: то балкой кого придавит, кого подвода переедет, а случалось и убивали – ничего удивительного, если имеешь дело с вещами, стоящими денег. В курганах находились и ценные вещицы.

Более всего тревожило вечное соглядатайство Лютого за мной. Куда бы я ни пошел, чего бы ни делал – он всегда оказывался ближе вытянутой руки, и смотрел так злобно, что и не надеялся я сыскать в нем и намека на перемену отношений».

***

– Здесь несколько листов утеряно, – сказал Гальтский, показывая тетрадь с записями своего предка гостям.

– Уму непостижимо, – охнула Лариса Макарьевна, закрыла глаза и горестно вздохнула, оставляя без пояснений, что именно было непостижимо ее уму.

Кондрат сидел на низком табурете и, не мигая, смотрел на огонь в голландке. Ему было откровенно скучно, чтение не казалось ему занимательным или сколько-то достойным внимания.

Гальтский воодушевленно продолжил.

– «В эту ночь случилось страшное. Как бы я ни относился к Зиновию Карловичу, зла на него не держал.

Переполох поднялся до рассвета.

– Лютого зарезали! Лютого зарезали! – кричал пронзительный голос, принадлежавший молодому поваренку, делившему ночлег с Зиновием Карловичем.

Поваренок этот был привезен самим Мигуновым и пользовался расположением Петра Алексеевича самым бессовестным образом. В эту ночь, как и во множественные другие, поваренок отлучился по своим амурным делам. Когда вернулся, увидел отходящего к царствию Небесному Зиновия. В горло Лютого вонзен был оконечник золотой стрелы, найденной в кургане.

Учинили разбор. Первым на подозрении оказался поваренок, а вторым – я. Несчастье поваренка заключалось в том, что амурничал он с дамой замужней. И она, конечно же, не собиралась подтверждать своих связей с поваренком. Моё несчастье заключалось в ином. Негласным табелем мне предписано было отдельное помещение, и никто не мог свидетельствовать того, что я никуда из оного не отлучался. Многие свидетельствовали непочтительное отношение Лютого ко мне. Моё же отношение к нему повествовали как почтительное, что было истиной.