Читать книгу "Проклятие дьяка Лютого"

Таковой же истиной было и то, что Лютый ни к кому симпатий не испытывал, и грозился предать анафеме любого, кто имел неосторожность попасться ему на глаза, кроме, пожалуй, Мигунова, которого Лютый сторожился.

Я пережил пренеприятные часы расспросов, но этим же днём увезли поваренка, и более о нём никто не слышал. Недалеко от места ночлега Лютого и поваренка, были найдены припрятанные малые находки: броши и прочие украшения.

Отправленный по линии поваренковых амурных дел человек разыскал или хитростью выманил у поваренковой полюбовницы пару предметов, кои злосчастный малый то ли схоронил у нее, то ли подарил. Женщина отдала их, умоляя не сообщать о грехе любострастия супругу. Она готова была взять на себя вину в сокрытии краденого, но ославиться веселящейся дамой – грех более предосудительный.

Видимо, Лютый выследил поваренковы дела по части кражи и, будучи человеком ревностным, припугнул его раскрытием и лишением покровительства Мигунова.

Поваренок, человек молодой и не наделенный большим умом, испугался и заколол Лютого. После, придя в себя и узрев, что натворил, поднял крик, желая показаться невинным.

Таково принятое за истину заключение, но кажется мне, что следствие проведено было крайне поспешно, и многое утаилось от глаз правды.

Существуют очень балованные люди, способные прибрать к рукам чужое, но слабы они для лишения жизни другого человека. Поваренок казался мне именно таковым: шаловливый, балованный, и не более. Об том имел я длительную беседу со старшим чином полиции. Оный раскрыл мне глаза на многие нервические возможности людей. Иные из нас даже не подозревают, каковой зверь притаился внутри, покуда страх, зависть, жадность не вытравят зверя наружу. Да и тогда не смогут разглядеть, ибо зверь не видит себя зверем даже в собственном отражении.

Мигунов сильно сокрушался об утрате поваренка. Дней на пять мы были оставлены без жаркого, и питались только доставленным из соседнего поселения холодным мясом. Подозреваю я, что еда была у нас не слишком свежая

Военные, привыкшие к такой пище, не чувствовали себя обиженными. Я, вкусив со стола своего покровителя, отказался от мясного, и сильно подурнел лицом за эти пять суток. Петр Алексеевич, большой любитель сытно отобедать, велел богато приправлять мясо пряностями, скрывающими неприятный привкус. Отчего Мигунов и занемог…»

***

Роман Владимирович частенько читал дневник вслух и каждый раз, к своему огорчению, замечал, что слушатели быстро утомлялись, начинали скучать и едва сдерживали зевоту. Только Сергей Рубцов и племянник Кондрата проявляли необыкновенную выдержку и готовы были с искренним интересом слушать чтение снова и снова, хотя Андрик знал содержание дневника наизусть.

Гальтский погладил страницу и прижал дневник к груди.

– Не понимаю, – тихо сказал он. – Не понимаю, зачем Сергею понадобился этот документ? Зачем?

Мартина озадаченно потерла подбородок и промолчала. Марта недоуменно хмыкнула. Лариса Макарьевна теребила лисье манто, ее взгляд был мечтательным, рассеянным и немного разочарованным. Она заметила, что Роман Владимирович смотрит на нее и встрепенулась, скрывая смертельную скуку за очаровательной улыбкой. Аделаида Денисовна не удержалась и зевнула. Кондрат по-прежнему был занят своими мыслями. Барон не обиделся, а слегка наклонив голову, с удивлением разглядывал присутствующих: каким образом они думают разгадать тайну?

– Не понимаю, – повторил он.

***

После беседы с Мартой Аделаида Денисовна чувствовала себя опустошенной: откровения изматывают. Во время чтения дневника Деля разглядывала комнату, подолгу всматриваясь в каждый предмет.

На глаза попалась лавка. Старая, широкая, выкрашенная синей масляной краской, она стояла у печи и обещала простоять еще сотню лет. Сколько раз от нее пытались избавиться: выносили во двор, ставили в сарай, однажды бросили в овраг, но проходило немного времени, – лавка восстанавливалась на место, без нее было неудобно жить. Пытались ставить к печи оттоманку, по совету Ларисы Макарьевны, жаждавшей перемен и улучшений, – увы, изящный предмет, не выдержав суровых испытаний деревенской жизни, развалился раньше, чем к нему успели привыкнуть.

«Бедная оттоманка! Интересно, каковым окажется мое бытие в этом доме?».

Аделаида улыбнулась, останавливая взгляд на буфете. Такой же старый, как лавка, но более благородного обличия, очень добротный, массивный. Он достался Кондрату от деда, и не собирался сдаваться в плен времени. Почтенный буфет пережил новый посудный шкаф, гардероб, инкрустированный позолоченными завитушками, черную тумбу, еще пару вещиц, выписанных по каталогу в качестве новинок года. Пришло и ушло, а постовой времени как стоял, так и стоит. Правда, Кондрат говорил, что пришлось подлатать заднюю стенку, поменять ножки, и теперь на прочных, но высоковатых подпорках, буфет смотрелся забавно.

«Борец сумо на каблуках», – Аделаида улыбнулась, и тут же вздрогнула. Ей показалось, что шкаф как-то неровно стоит, точно намеревается сделать шаг. Подобный эффект она множество раз наблюдала во время летнего зноя, когда рассматривала «оживающие» предметы сквозь марево, поднимающееся с раскаленной земли колышущимся занавесом. Однако в передней никакого марева не наблюдалось.

«Только не сейчас», – мысленно взмолилась Деля и, чтобы отвлечься от своих ощущений, посмотрела в окно.

Если не полюбить Полончаки всей душой, можно заболеть тоской. Скрип деревьев в саду, поникшие, съежившиеся цветы календулы на клумбах, почерневшие по краям листья крапивы, бессильно свисающие плети плюща, поредевшего и оголившего неприглядную стену дровяного сарая – это способно свести с ума.

Кондрат, давно привыкший к здешним видам, не замечал уныния, и сам давно уже стал фрагментом осеннего пейзажа запустения. Роман Владимирович, в мечтах о будущем, многое прощал или не обращал внимания. Лариса Макарьевна, приезжая сюда, обычно хлопотала по хозяйству, кричала, язвила, и ей просто было некогда вдумываться в характер пейзажа.

И все-таки существовало в Полончаках то, что необъяснимо притягивало, словно параллельный мир или другая реальность.

С некоторых пор Аделаида часто ловила себя на мысли о том, что в доме стало неуютно. Внешне ничего не изменилось, но во всем ощущалась зловещая настороженность.

«Дом, сад, каждая половица в комнате, дверная ручка, лавка у печи, буфет – все таит опасность. Дом уже не защищает, он сам готовится к нападению. В самом сердце Иконовой избы угнездилось и выросло зло… Я схожу с ума», – подумала Аделаида, покосившись на Ларису Макарьевну.

Несмотря на то, что Лариса была женщиной вздорной, и характер имела отвратительный, она обладала очень ценным свойством – ставить на место мозги. Один вид этой женщины, если она молчала, придавал уверенность. Когда эмоции и мысли раздирают вас на куски, а самонеприятие доходит до самоненависти, полезно встретить человека, четко знающего что, когда и зачем надо делать; твердо уверенного в правильности своих поступков и готового оправдать любые свои действия, даже самые глупые.

«Все в порядке, – усмехнулась про себя Аделаида. – Бессонные ночи, сыщики-спиритисты, головная боль – не лучшие средства для укрепления нервной системы. Надо лишь хорошенько выспаться – глупости непременно развеются. Так говорит Лариса Макарьевна и, кажется, она права».

***

Лариса сидела в картинной позе и, распахнув глаза, слушала чтение Романа Владимировича, умудряясь ничего не слышать.

«Предположим, Дворянское Собрание откажет Роману в финансировании, – размышляла она, – тогда, возможно, Рома увидит жизнь в реальном свете. Его фантазии на тему восстановления усадьбы несостоятельны. Проект экономически невыгоден, неокупаем – проигрышный вариант. Сколько уйдет денег на строительство, времени, сил! Ну, деньги как-то еще можно посчитать, а время и силы счету поддаются с трудом. Провести оставшееся время жизни среди строительной грязи, без надежды дожить до облицовочных работ – вот истинное проклятие, похуже записанных в книге Лютого. Зачем? Я понимаю, если бы Рома был отцом семейства! Работать на благо семьи – обязанность. Оставить наследство родному по крови ребенку – цель. Строительство усадьбы – путь к достижению цели. К сожалению, у Ромы другая житейская история. Он будто пытается исправить свою судьбу, примеряя чужую. Говорит, что хочет умереть в своем доме. Хорошая идея! Кто мешает? Ты сначала в нем поживи, Ромочка. Успеешь ли? А пока ты живешь в Иконовой избе, и сколько ее ни облагораживай, изба останется избой, причем Иконовой. Навсегда!

Рубцов, помнится, любил поёрничать на эту тему, называя Кондрата то завхозом, то дворецким. Кондрат улыбался, но как-то судорожно, не по-доброму. Рубцов странно шутил, сложно, непонятно. – Лариса Макарьевна осторожно, избегая движений, посмотрела в сторону Кондрата. – Совершенно не похож на дворецкого. Черные, глубоко посаженные глаза, высокий лоб, порыжевшие от частого пребывания на солнце густые брови, почти сросшиеся у переносицы, пристальный взгляд – гигантский домовой, но не дворецкий.

Бог с ним, с Кондратом. Если Дворянское Собрание откажет в средствах, Аделаидка быстро сообразит, что… Что с ней происходит?»

***

Аделаида вздрогнула. Она могла поклясться – буфет снова пытается ожить и шагнуть вперед. Голова кружилась, и от этого казалось, будто все вокруг вибрирует, дышит, вбирая в себя пространство, воздух, жизнь…

«Только не сейчас. Только не сейчас».

Стараясь отогнать нахлынувшую волну дурноты, она глубоко вдохнула. Голос Гальтского звучал глухо, словно издалека:

– «Отчего Мигунов и занемог…»

Роман Владимирович, обеспокоенно взглянув на невесту, прервал чтение.

– Больше ни слова! – воскликнул он, закрывая дневник. – Вижу, утомил я вас.

Лариса Макарьевна и Марта пытались протестовать, просили прочитать еще немного, но Роман Владимирович остался при своем мнении:

– Продолжим за ужином. Друзья мои, дневник – занятнейшая штука. Нам доступна изысканная роскошь – насытиться без пресыщения.

Барон положил дневник в ларец и поднялся.

– Нет, нет, – лукаво улыбнулся он, погрозив пальчиком. – Не уговаривайте: всему свое место и вре-а-а…

Роман Владимирович сделав шаг, оступился и полетел прямиком на Кондрата. Кондрат Иванович повел себя странно: от растерянности он схватил не Гальтского, а, спрятав больную правую руку за спину, левой выхватил ларец и отпрыгнул.

Барон продолжил стремительный полет под истошный визг Ларисы Макарьевны. Падение Романа Владимировича остановил буфет. Схватившись за край, Роман Владимирович громко выдохнул, хотел рассмеяться, но улыбка замерла, глаза округлились. Под тяжестью барона образчик антиквариата протяжно застонал, затем грозно затрещал. Дубовая махина рывком накренилась вперед, просела и стала медленно, словно еще раздумывая над своими действиями, заваливаться.

Роману Владимировичу не оставалось ничего другого, как присесть и, перевалившись на бок, откатиться в сторону. В ту же секунду буфет-убийца рухнул на то место, где пару секунд назад восседал Гальтский.

Лариса Макарьевна, прекратив верещать, кинулась к Роману Владимировичу, распростертому на полу. Он не шевелился.

– Рома! Ты живой? – всхлипнула Лариса, опускаясь на колени. – Я помогу тебе. Кондрат, что же ты стоишь столбом? Бегом сюда! Деля! Воды! Бегом!

– Водки, – тихо, но убежденно произнес Роман Владимирович.

– Деля, водки! Кондрат, да поставь ты куда-нибудь эту шкатулку! Что ты вцепился в нее, как паук в муху?

Кондрат Иванович поставил ларец на стол, и с пугающим, затравленно-мрачным выражением посмотрел сначала на буфет, затем на Гальтского.

Романа Владимировича усадили в кресло. Выпив водки, барон жестом попросил Ларису помолчать.

– Мне необходимо успокоиться, Ларочка.

Мартина подошла к буфету и, присев на корточки, принялась пристально рассматривать треснувшую заднюю стенку.

– Крепкое сооружение, – пробормотала она.

Лариса не умела молчать долго. Она вздохнула и, стараясь быть тихой, проговорила:

– Это крепкое сооружение могло бы послужить причиной несчастного случая. Хорошо, никто не пострадал.

Лариса Макарьевна с печалью посмотрела на барона, страдальчески закатила глаза и продолжила озвучивать свои кошмары:

– Этот деревянный ужас мог обрушиться на Романа Владимировича во время обеда и…

– Что угодно, только не случай. – Мартина осматривала ножки дубового монстра, почти касаясь их кончиком носа. – Несчастный – да, – произнесла она, едва слышно, и еще раз повторила, – но не случай.

– Что вы имеете в виду? – требовательно спросил Кондрат Иванович.

– Взгляните, – предложила Мартина, указывая пальцем, – ножки подпилены. Факт, очевидный без всякой экспертизы, определяемый визуально.

– Подпилены, – проговорила Аделаида Денисовна. После долгого молчания голос ее звучал басовито, с хрипотцой. Она стояла, прислонившись спиной к печи, и безучастно смотрела в окно.

Вторая рюмка водки, выпитая Романом Владимировичем, взбодрила его, испуг сменился любопытством. Барон обошел вокруг несостоявшегося убийцы, озадаченно наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

– Н-да, – изрек он, – подпилены. Глупо. Буфет мог бы упасть на кого угодно. Совершенно невозможно всерьез рассчитывать, будто он рухнет именно на меня.

– Но рухнул-то он именно на вас, – дрожащим от волнения голосом напомнила до сих пор молчавшая Марта.

– Да, так, – согласился Роман Владимирович. – Я не самый суеверный человек, однако, существуют явления, в которые приходится верить, преодолевая сопротивление здравого смысла.

– Например? – Мартина резко, прыжком, поднялась с колен и поправила очки, едва не свалившиеся с носа.

Услышав в голосе сестры усмешку, и расценив ее как грубость, способную оскорбить собравшихся, Марта тут же поправила фразу:

– Мартина хотела сказать, нам необходимо в срочном порядке прочитать весь имеющийся материал дневника и проклятой книги, чтобы найти реальный смысл всего происходящего.

Аделаида ухмыльнулась и, скрестив руки на груди, произнесла:

– «И рухнет то, что казалось вечным; и похоронят обломки рухнувшего то, что казалось истиной».

– Миленько, а главное, жизнеутверждающе, – сказала Мартина. – Из проклятой книги цитата?

Аделаида кивнула.

– Где книга сейчас? – заинтересовалась Марта.

– В моей библиотеке, – ответил Роман Владимирович. – Принести?

– Да.

– Нет! – голос Кондрата, похожий на рык, заставил всех вздрогнуть.

– Нет, – повторил он уже более спокойно. – Я прошу не делать этого. Не знаю, как действуют записанные в книгу проклятия, но они действуют. Я не настаиваю на том, чтобы все верили, но прошу: будьте осторожны и благоразумны.

Мартина приподняла бровь:

– Это одно и то же. Благоразумие – хорошо рассчитанная степень риска. К тому же, война уже объявлена.

– Тем более, – с нажимом произнес Кондрат. – Пока вы и вы, – он поочередно указал на Марту и Мартину, – не отыщете реальность в нереальности, давайте держаться подальше от проклятой книги. Мне кажется, чем меньше мы знаем о содержании книги, тем меньше опасность. Стоит узнать, произнести вслух, подумать – сбывается. Пусть книга стоит на полке, не надо брать ее, прикасаться к ней, и…

– Не вижу смысла, – сердито отозвалась Мартина. – Здесь уже половина народа в курсе содержания вещих страниц.

– И сказано там, – холодно произнесла Аделаида, – «Взявший чужую судьбу, судьбою наказан будет».

– Боже мой, – прошептала Лариса Макарьевна. Ее всерьез встревожило совпадение предсказания, произнесенного Аделаидой, и собственных мыслей, но удачное объяснение нашлось сразу. «Я же видела книгу, – напомнила себе Лариса, – следовательно, могла прочесть некоторые фразы; проскользнув мимо памяти, они застряли в подсознании».

Кондрат чертыхнулся и отвернулся к окну.

– Ой, – раздраженно вздохнула Мартина, обращаясь к Кондрату, – что вы, точно пономарь? Бу-бу-бу… Сами же навлекаете на себя несчастья. Интересная позиция: «Зажмурюсь-ка покрепче, авось да кабысь меня не заметят». Заметят!

– Мартина! – одернула сестру Марта. – Простите. Мартина хотела сказать, что, следуя вашему доброму совету, Кондрат Иванович, мы рискуем задержаться здесь надолго.

– Я предупредил, – развел руками Кондрат. – Книга написана задолго до наших рождений. Пока проклятия были закрыты от нас, мы жили вполне спокойно. Так, может быть, все-таки, книга забудет о нас, если мы забудем о ней? Это не игра в жмурки, это выравнивание ситуации.

Роман Владимирович нахмурился: с одной стороны, он хотел быстрее покончить со всей чертовщиной, с другой – в словах Кондрата существовала определенная логика.

– Роман Владимирович, – вмешалась в мысли барона Аделаида, – нельзя же всерьез верить в чепуху с проклятиями.

Она строго посмотрела на Кондрата и покачала головой.

– Почему? – спросил Гальтский.

– Потому! Кто-то, играя на первобытном страхе перед неизвестным, выжимает из нас последние капли разума.

– Сложно, – пробурчал Роман Владимирович. – Предлагаемые ситуации глупы на редкость – абсурд. Нелепостью сложно руководить.

– Нет ничего проще, – не согласилась Аделаида. – В душе даже самого образованного, трезвомыслящего человека живет пещерное существо, трусливое и агрессивное одновременно. Им несложно манипулировать, надо лишь дождаться, когда наша дикость возьмет верх над нашим разумом.

– Но кто? Кто? Нас не так много здесь, – раздраженно и вместе с тем растерянно заметил барон.

– Почему нас? Почему здесь? – рассуждала Аделаида Денисовна. – Мы пока еще пожинаем плоды того, что посеяно не вчера.

– Кем? – насупился Роман Владимирович.

– Я скажу глупость, но, возможно, кем-то, кто бывал здесь летом. Возможно, Рубцов…

– Возможно, летом, – ощетинился барон, – возможно, зимой, возможно, сто пятьдесят лет назад! Возможно, Рубцов! Возможно, дьяк Лютый!..

– Роман Владимирович, – Аделаида Денисовн заговорила строго, чеканя фразы, – вы не должны поддаваться панике, страху и ослаблять волю к сопротивлению. Держите себя в руках.

– Прости, трудно сдерживать эмоции – волнение, стресс.

– И водка, – хмыкнула Аделаида.

Лариса Макарьевна, пробиравшаяся через разбитый буфет на кухню, остановилась и с выражением ужаса посмотрела на Аделаиду.

– Деля! – она сложила руки в молитвенном жесте. – Деточка, ты совсем забылась. Разве можно так разговаривать с будущим супругом? С таким поведением, ягодка, ты рискуешь счастливого будущего не дождаться. В твоем положении я не стала бы так рисковать. На твоем месте, я…

– Но вы не на моем месте, – спокойно ответила «ягодка».

Оскорбленная в лучших чувствах Лариса замерла, скрестив руки на груди; ее взгляд застыл, брови слегка приподнялись – лицо выражало душевное страдание, молчаливое, покорное, благородное.

Аделаида продолжила, не обращая внимания на Ларису Макарьевну:

– Мне кажется, есть смысл в том, чтобы тщательно изучить книгу, проанализировать дневник, сравнить содержание источников, выделить совпадающие фрагменты, если таковые имеются. Шанс невелик, но, возможно, мы найдем ответ на наши вопросы. Кондрат Иванович прав в одном: выход чаще всего там, где вход.

– Да, – взвизгнула Лариса, – твой выход в Краснодолье! Не пропусти свою остановку в следующий раз.

Мартина вопросительно вскинула бровь и посмотрела на Романа Владимировича, ожидая от него разумного вмешательства.

– Аделаида живет в Краснодолье, – охотно пояснил барон, по-своему воспринявший взгляд Мартины. – Поселок находится в пяти километрах от нас.

– Не доезжая до нас, – сквозь зубы процедила Лариса.

– Довольно! – Роман Владимирович хлопнул в ладоши. – Девочки, прекратите перепалку. Простите, я невольно втравил вас в опасное дело. Оно, как и проклятие, должно касаться только меня. Лариса, Аделаида, если вы сегодня же, на вечернем автобусе, уедете отсюда, я пойму. Я даже требую: уезжайте!

– Нет, – ответила Лариса Макарьевна, гордо вскинув голову.

Аделаида тоже отказалась.

– Я желаю знать правду, – сказала она. – Я сделаю все от меня зависящее, чтобы тайное стало явным. Виновник должен быть найден и наказан.

– Напрасно, – пожал плечами Гальтский. – Но я польщен. Извини, Кондрат Иванович, общественность жаждет знать правду, я не могу отказать. Кстати, Аделаида Денисовна, вы так бойко цитируете содержание проклятой книги – мои восхищения.

– Что проку? – ответила Деля. – При всей способности запоминать, я не умею угадывать события, о которых в ней говорится. Проклятия становятся простыми, понятными, только когда сбываются.

– «Простыми, понятными»? Я не сказала бы, – Мартина снова склонилась над буфетом. – Как там написано: «И рухнет то, что казалось вечным. И похоронят обломки рухнувшего то, что казалось истиной»? Так?

Аделаида кивнула.

– Ну, – Мартина задумчиво потерла подбородок и недоверчиво скривила губы, – не знаю, стоит ли мебель столь помпезного высказывания? Красивая вещь – соглашусь, однако, совершенно не похожа на рухнувшую вечность. Сомневаюсь, что табурет, погребенный сейчас под тяжкой «вечностью», напоминает истину, особенно истину кажущуюся.

– А если бы на табурете, как вы называете коллекционный экземпляр стульев, сидел Роман? – возмущенно всплеснула руками Лариса Макарьевна. – А он на нем сидел… за момент до падения буфета.

Мартина посмотрела на нее, на барона, и со всей нежностью, на которую был способен ее голос, произнесла:

– Черт возьми! Тогда изречение «И похоронят обломки рухнувшего то, что казалось истиной» вовсе лишается смысла или, напротив, приобретает его в неопределимом объеме.

– «Вовсе лишается смысла»? – проговорила Аделаида настороженным голосом. – «В неопределимом»?

– Да. Нам до конца своих дней придется решать, обсуждать, спорить, что конкретно каждому из нас в Романе Владимировиче кажется истиной.

– «Кажется истиной», – неуверенно повторила Аделаида Денисовна. – Понимаю, понимаю, истина – понятие многоплановое.

– Пожалуй, так, – Роман Владимирович грустно улыбнулся. – Я, слава Богу, не похож на истину и, кстати, обратил внимание на одну странность: сбывается лишь половина проклятия. Аделаида, как там дальше?

Аделаида Денисовна покосилась на Кондрата.

– Не знаю, стоит ли произносить вслух?

Кондрат Иванович обреченно махнул рукой.

– Хорошо, – немного помешкав, решила Деля. – «Черная птица сядет на плечо ваше и выпьет жизнь, ибо имя птицы – Смерть».

Роман Владимирович поежился.

– Неприятно и, честно признаюсь, жутковато. Один ободряющий нюанс: в доме нет ни черных, ни белых – никаких птиц, даже попугайчиков, и тех нет. В какой-то степени меня это обнадеживает.

Лариса Макарьевна, оставившая затею перелезть через лежащий на полу буфет, пыталась боком протиснуться между окном и «рухнувшей вечностью».

«Его обнадеживает отсутствие попугайчиков, – лицо женщины на миг исказила гримаса недоумения. – Какая дремучая наивность! Ладно, спишем сказанное на стресс и две рюмки водки».

– Черная птица, – пыхтя, повторила она. – Но, Рома, птица, конечно, иносказание. Надо угадать, что под ним реально скрывается. Может быть, ночь? Ночь часто сравнивают с птицей…

– Может быть, – вздохнул Гальтский. – Не знаю. Я не мастак разгадывать такие шарады.

– Нет, – нахмурилась Аделаида. – Предсказание о ночи следует за предсказанием о птице.

– Да? – Лариса Макарьевна преодолела последний барьер и оказалась лицом к лицу с Аделаидой Денисовной. В глазах Ларисы вспыхнул недобрый огонек.

– Да, – безмятежно подтвердила свои слова Деля. – «Не должен спать выходящий на охоту по следу зверя ночного. Шаги зла неслышны, и черно тело его от дел его. Неспящий да узрит, ибо око неспящего живо светом дневным, и не обманется свет тьмою».

Барон, внимательно наблюдавший за Ларисой Макарьевной, тихо рассмеялся:

– Мы можем гадать очень долго и попусту. Так мне принести книгу, или Аделаида Денисовна процитирует ее до конца?

– Боюсь, не смогу, – призналась Деля, отступая на два шага от Ларисы.

– Что ж…

– Я провожу, – вызвался Кондрат Иванович, поддерживая за локоть Романа Владимировича.

– Честно слово, – добродушно загудел Гальтский, – это лишнее. Тебе лучше остаться здесь. Развлеки-ка ты лучше наших дам затейливым рассказом.

– Мы все пойдем, – предложила Марта.

– Конечно! – громко одобрила Лариса Макарьевна, переставая сверлить Аделаиду внимательно-недоверчивым взглядом.

– Славно! – обрадовался Роман Владимирович и вышел из комнаты, намереваясь как можно скорее перейти от слов к делу. За ним двинулись остальные.

Заминка возникла по вине не в меру энергичной Ларисы Макарьевны, которая с такой прытью побежала за бароном, что забыла посмотреть себе под ноги и запнулась об отлетевшую часть ножки буфета. Шедший позади Ларисы Кондрат успел поддержать женщину за локоть.

– Ай! – взвизгнула Лариса и оглянулась. – Ну сколько еще времени эта рухлядь здесь будет валяться?

Кондрат Иванович почесал затылок и пожал плечами.

– Не так уж долго и валяется. Просто так, одной левой, – усмехнулся он, – я этого друга вряд ли подниму: весовые категории разные. Обещаю, завтра что-нибудь придумаю.

– О чем тут думать? – взвилась Лариса. – Разобрать его да пустить на растопку.

Она сердито топнула ногой и погрозила «другу» кулаком.

Кондрат хотел ответить Ларисе Макарьевне и, судя по сурово сомкнувшимся бровям, ответить резко, да не успел.

Со второго этажа, где находилась библиотека Гальтского, раздался крик, похожий на громкий всхлип испуганного ребенка.

– Что это? – дрожащим голосом спросила Лариса

– Кажется, птичка прилетела, – мрачно изрекла Мартина.

***

При всей расторопности Марты и ловкости Мартины, первой в помещение домашней библиотеки ворвалась Лариса Макарьевна, за ней следом – Кондрат Иванович.

– Что? Что? Что? – запричитала Лариса.

Роман Владимирович сидел на полу, согнувшись и обхватив голову руками. При появлении людей барон перестал кричать. Он медленно отполз к стене, не отрывая испуганно-недоуменного взгляда от лежащего рядом предмета, похожего на небольшой, но увесистый кусок чугуна.

– Лара, – хрипло взмолился Роман Владимирович, – не вопи.

У подруги барона уже не оставалось сил, она, обморочно закатывая глаза, тихо вопрошала:

– Что? Что? За что?

Подошедший к Роману Владимировичу Кондрат осторожно ощупал барону голову, плечи, и попросил подняться.

– Да ничего со мной не случилось! – раздраженно крикнул Гальтский, грубо оттолкнув Икону.

– Все в порядке? – спокойно спросила Аделаида Денисовна.

– Деля, – простонала Лариса Макарьевна. – Какая жестокость. Что же ты за человек, Деля?

Барон замычал, отрицательно мотнул головой, и указал на кусок чугуна.

– А-а-а, ведь, чуть-чуть и-и-и… – заикаясь, сказал Роман Владимирович.

Он взглянул на Мартину, смутился, сделал несколько энергичных вздохов и с силой растер лицо ладонями.

– Послушайте, у меня уже терпения не хватает, – призналась Аделаида, неприязненно глядя в сторону растерянно моргающей Марты. – У вас должны иметься какие-то предположения, хотя бы предварительного плана.

Марта вздохнула. Мартина, сунув руки в карманы джинсовых брюк, насупилась:

– Полагаю, наше появление послужило неким сигналом, ускорившим нежелательные события, – рассудила она.

– Все нормально, – заверил Гальтский. – Извините, я напугал вас. Так неожиданно эта монументальная штука слетела со шкафа – я ничего не успел понять. Открыл дверцу, чтобы достать книгу, а она…

Роман Владимирович умолк, оглушенный внезапно пришедшей в голову мыслью.

– Господи, посмотрите! Если бы я потянулся за книгой, то сия занятная вещица…

– Она упала бы, сломав вам плечо, – Мартина устала от тягучего голоса барона и решила ускорить повествование. Не давая возможности Марте скрасить дипломатией резкость своего высказывания, Мартина бойко процитировала фрагмент из книги проклятий:

– «Черная птица сядет на плечо ваше».

– Черт! – взвыл Кондрат. – Вот черт!

– Что это такое? – спросила Мартина. Она опустилась на колени рядом с чугунным обломком.

– А я не знаю, – просто ответил Роман Владимирович и быстрыми движениями пригладил волосы, приводя их в порядок.

– Ворон, – густым басом произнес Кондрат Иванович.

Мартина поднялась, трижды обошла чугуннину, и недоверчиво посмотрела на Кондрата:

– Ворон? Вот это? Что-то мало похоже.

– Клюв, крылья отколоты, но…

Кондрат сжал губы и отвернулся, не желая продолжать разговор.

Марта подошла к Иконе и, глядя на него глазами преданной собаки, взмолилась:

– Кондрат Иванович, пожалуйста, расскажите нам.

– О чем?

– Вы сказали «но», – ласково напомнила Марта.

– Я сказал? – удивился Кондрат. – Ах, да, конечно! Клюв и крылья отколоты, но это ворон.

Лариса Макарьевна громко фыркнула.

– Я помню, – протянула она, сладко улыбаясь Иконе. – Я помню. Ваш племянник – великий дока в подобных вещах.

Лара уверенно подошла к падшему ворону и легонько пнула его ногой, используя носок домашней туфельки как указку:

– Андрик был уверен, что птица раньше находилась за кладбищенской оградой, где хоронили опойц, самоубийц, и, возможно, служила символом устрашения.

– Устрашает, – согласилась Мартина. – Так, значит, ее Андрик нашел?

Кондрат заскрежетал зубами, но Мартина сделала вид, что ничего не заметила и не услышала.

– Нашел и нашел, – миролюбиво рассудила она. – А кто же сей величественный символ водрузил на шкаф? Диковинка не из легких, ребенку с такой тяжестью управиться сложно.

– Я! – радостно, с воодушевлением откликнулся Кондрат Иванович. – Думал, там будет безопаснее.

– Чушь! – взвилась Лариса Макарьевна. – Я слышала: мальчишка настаивал, чтобы Кондрат спрятал этот кошмар именно таким образом – загрузив или водрузив – как вы там сказали? – на шкаф.

Аделаида Денисовна откинула со лба короткую челку и сделала шаг вперед.

– Неправда, Лариса Макарьевна, – сказала она. – Андрей всего лишь просил убрать ворона так, чтобы не нашли случайные люди. Про шкаф он ничего не говорил. Да, мальчик придавал большое значение своим находкам, потом мог забыть, утратить интерес, заняться чем-то другим – дети отвлекаемы; рождение, а впоследствии утрата интереса – естественный процесс. Не стоит наговаривать на ребенка, Лариса Макарьевна. Не городите чепухи!

Кондрат кивнул:

– Моя вина. Сложно сказать, почему мне вдруг вздумалось спрятать ворона здесь? Ему самое место в сарае. Я его туда отнесу сейчас.

– Охо-хо-хо, – явно издевательским тоном пропела Лариса Макарьевна и манерно передразнила Кондрата, – В сарае место. – Сопшина-Мазурко проговаривала каждое слово с мрачным удовольствием. – Комедию играть вздумали? Сплошная ложь. Ложь от начала и до конца.

Тон Ларисы изменился, она перешла на крик:

– Что же вы его раньше в сарай не отнесли? Не знаете? А я знаю! Знаю! В сарае его каждый найти может, а сюда Роман часто заходит… один. «Мальчик придавал большое значение своим находкам», – Лариса быстро обернулась к Аделаиде Денисовне, – Придавал, придавал, да чуть не придавил.