Читать книгу "Проклятие дьяка Лютого"

Плачущие ангелы

Мартина торопилась. Вечерний автобус должен был вот-вот подойти и, если не успеть к остановке несколькими минутами раньше установленного времени, водитель едва ли озаботиться ожиданием возможного пассажира. Он, чего доброго, увидев издали пустой асфальтовый пятачок с криво воткнутым в него, словно на смех, указателем «Малые Полончаки», развернется и газанет в сторону города.

Побег Мартины остался незамеченным. Аделаида Денисовна беседовала с Романом Владимировичем в его комнате. Разговор был оживленным, голоса громкими, но слова, лившиеся сплошным потоком, приглушала плотно прикрытая дверь.

Кондрат Иванович, громко сопя, возился с буфетом и не мог видеть Мартину, кошкой прошмыгнувшую у него за спиной. Единственная опасность исходила от Ларисы Макарьевны, стоявшей рядом с дверью в комнату Гальтского, но она была слишком занята. Левой рукой Лариса прижимала к груди кастрюлю, правой держала венчик и так азартно что-то взбалтывала и взбивала, так сосредоточенно смотрела в пол – раздайся пушечный выстрел, Лариса Макарьевна его вряд ли бы услышала.

Выскользнув из дома, Мартина запнулась о порог и едва не скатилась с крыльца.

– На правую ногу, – проворчала она, разглядывая расцарапанную о гвоздь кроссовку, – к удаче.

Автобус уже разворачивался.

– Нагостились? – без особого интереса спросил водитель.

Он со вчерашнего рейса запомнил красивую стройную даму, аристократичное личико которой портила грубая оправа очков, более подходящая для унылого седобородого академика.

– В городе-то повеселее, – продолжил водитель, наблюдая за Мартиной, быстро и легко вскочившей в автобус.

– Мне не в город надо, а…

– А-а-а-а, – отозвался водитель. – Лады, трогаемся.

Опасаясь, что ее плохо расслышали, Мартина повторила пункт назначения еще раз.

– Понял я, понял, – заверил водитель.

– Послушайте, уважаемый, – Мартина плюхнулась на сидение кондуктора и задумчиво посмотрела на водителя, – вчера в ваш автобус заскочил мальчонка…

– Ну? – насторожился водитель.

– Вы часто его встречаете?

– Я не компьютер, чтобы всех помнить, – грубо отозвался водитель. – Был мальчик, не было мальчика – не знаю. Моя задача – доставить пассажиров с пункта А до пункта Б – всё. Оплатите проезд.

Через несколько минут, показавшихся раздраженной Мартине часом, с дежурной бодростью прозвучало:

– Остановка… – скрежет открываемых дверей заглушил голос.

Как только пассажирка покинула автобус, водитель выудил из коробки с билетами синюю карточку и, бросив взгляд в зеркало заднего вида, достал из той же коробки сотовый телефон.

– Мне нужен следователь, – водитель сверился с надписью на карточке и громко произнес, – следователь Бобров Е. К. Он сказал, чтобы я… А, здравствуйте. Я водитель автобуса на маршруте «Усово – Старосельское кладбище». Звоню по делу сбежавшего мальчика. Им сейчас интересовались. Кто? Одна юркая профессорша. Какая? Приметная такая. Приметы? Говорю же – приметная. А, да, высокая, стриженная, в очках. Где сошла? Здесь. Короче, нашла она, по ходу дела, вашего мальчишку. Так мне вас ждать, – в голосе водителя прозвучало уныние. – Можно ехать, да? Спасибо. До свидания. Я? Ничего не сказал. Молчу. Все понял.

***

А вот Марта не поняла ничего. Обычно она легко признавалась в своих многочисленных «не»: в недогадливости, нерасторопности, несамостоятельности, но сейчас ситуация требовала иного подхода. Марта надеялась на волшебное действие времени и магическую силу тишины. Она старательно припоминала слова, выражения лиц, рассказ Линочки – увы, умственные упражнения оказались напрасными, вопросы остались без ответов.

На ужин подали блины и пирожки с вишневым вареньем. Тему для разговора задала Аделаида. Она, к великому недовольству Ларисы Макарьевны, заговорила о Рубцове.

– Смерть Сергея, – сказала Деля, – стала центром всех происходящих событий. Неважно – происходили они до его смерти или после. Рубцов – ядро ситуации.

– Рубцов стал жертвой проклятия дьяка, – прогудел Кондрат, проглатывая третий пирожок.

Гальтский поерзал на стуле, новом для него и уже потому неудобном.

– Странно все это. Проклятия, направленные на фамилию Гальтских, касаются кого угодно, минуя меня.

– Но это только начало, – попыталась утешить барона Лариса и, осознав, что сделала это неудачно, поджала губы.

– Правильно, – неожиданно поддержал Ларису Кондрат. – Правильно. Самое страшное для человека – остаться в одиночестве. Именно того добивается дьяк. Роман Владимирович погибнет последним. Это только начало.

– «И смерть станет для него избавлением от нестерпимых терзаний», – процитировала Аделаида и с интересом посмотрела на Марту: – А где же ваша сестра?

Марта как раз откусила большой кусок от пирожка и за мгновение до вопроса пыталась незаметно стереть с подбородка потеки варенья.

– Она не выйдет к ужину, – тоненько пискнула Марта, испытывая неловкость за выпачканный подбородок. – Она обдумывает ситуацию.

– На голодный желудок? – спросила Лариса Макарьевна, искренне удивляясь.

– Именно так, – ответила Марта. – Голод подстегивает мысли, сытость располагает к праздности.

Роман Владимирович добродушно усмехнулся:

– Голодные мысли не всегда благородны и не всегда высоки.

Марта перестала волноваться. Она поняла: кроме нее, никто не заметил, как она оконфузилась с пирожком и вытекшим из него вареньем.

– Мартина вряд ли метит в Вольтеры, – легкомысленно ответила она. – Мартина ищет маску дьяка Лютого.

– Маску? – не поняла Лариса Макарьевна.

– Очень правильно сформулировано, – одобрила Аделаида Денисовна и, посмотрев на Ларису, с усмешкой пояснила: – Кто-то примерил на себя маску и очень успешно играет роль.

– Да, – согласилась Марта. – Если подумать, то все происходящее здесь напоминает театр одного актера.

Дзыньк! Белая чашечка выскользнула из дрогнувших пальцев Ларисы Макарьевны и разбилась.

– Простите, я немного волнуюсь. Столько всего произошло. Только за сегодняшний день столько всего произошло. Да еще это здесь лежит! – Она с ненавистью посмотрела сначала на рухнувший буфет, затем на Кондрата. – Я столько увидела, что и…

– Еще больше услышала, – не скрывая сарказма, перебила Аделаида.

В невесте барона произошли некоторые перемены: ее движения стали увереннее, решительнее, взгляд смелее, сосредоточеннее – во всем появилась свобода и легкость.

– Услышала? – переспросила Лариса Макарьевна, собирая осколки чашки.

– Вы подслушивали под дверью, – беспечным тоном заявила Аделаида.

– Я? – возмутилась Лариса. – Какая чудовищная фантазия! Зачем?

Аделаида энергично хлопнула в ладони, развела руки в стороны, хитро улыбнулась, кивнула Ларисе Макарьевне, точно предлагая ей составить компанию в игре «Ладушки».

Марта выглядела изумленной: Деля в этот момент очень напоминала Мартину, склонную к театральным жестам.

– Недавно между нами, – Аделаида указала на себя, затем на барона, – состоялся разговор. Беседа была неприятной, но необходимой. Обойдусь без подробностей, но у кого-то могло сложиться обманчивое впечатление в отношении своих планов. Нет, дорогая Лариса Макарьевна, пока еще вы не можете рассчитывать установить свои мечты на конкретный фундамент.

– Простите за необходимость вникать в личное, – Марта смущенно опустила взгляд, – но вы не могли выражать мысли чуть проще?

Вместо Аделаиды обижено-возмущенным голосом ответила Лариса:

– Чего уж проще? Деличка, ты святая женщина! Ты дала мне надежду. Земной тебе поклон за то, что ты позволяешь мне когда-нибудь, со временем, воспользоваться моим же собственным фундаментом, заложенным лично мной и занятый сегодня под твои планы.

Марта с еще большим недоумением посмотрела на барона. Роман Владимирович махнул рукой, предлагая не обращать внимания.

– Я воспользовалась? – Аделаида вцепилась злым взглядом в глаза Ларисы. – Да вы просто не можете поверить тому, что Роман Владимирович выбрал не вас – меня.

– Каждый имеет право на ошибку, – спокойно сказала Лариса Макарьевна, манерно вздернув тонкие брови.

Этот спокойный и ровный тон взорвал терпенье Аделаиды.

– Как вы смеете?

Разразилась страшная буря.

***

Двухэтажное здание из красного кирпича Мартина увидела издали, а подойдя ближе, утвердилась в своей догадке. «МОУ Краснодольская основная школа», гласила табличка на фасаде здания. Металлические двери школы были закрыты, но у ворот копошилась пожилая женщина в линялом синем халате. Ее гневный окрик заставил Мартину оглянуться:

– Чего вы тут?.. – строго спросила женщина, буравя взглядом нечаянную гостью.

Дальнейшие события развивались очень просто, не считая довольно занятного разговора с рассерженной, но любопытной обладательницей синей униформы. Беседа могла бы длиться дольше, но приятное общение прервала неожиданно воцарившаяся в природе тишина; все вокруг приобрело внезапно четкие контуры, а воздух пропитался влагой и ароматом зеленых яблок антоновки.

Не успела Мартина выбежать за территорию школы – хлынул дождь. Обладательница синего халата кричала что-то вдогонку, призывая вернуться, но Мартина не слышала ее.

До разгадки тайны оставалось такая малость: пять прыжков через дорогу, короткая пробежка мимо магазина, мимо одноэтажного барака и – всё. Первое в жизни приключение, в которое она попала, оказалось до обидного банально-простым, но и оно подходило к завершению. Последний вопрос, последний ответ – капкан захлопнется. Насколько крепкой окажется ловушка, что потом делать с попавшим в нее человеком, разбудившем давнее, ушедшее в историю событие, Мартина не думала.

А следователь Бобров думал…

***

Буря в Иконовой избе длилась недолго, но изрядно вымотала всем нервы. Вечно подавляемый бунт в душе Аделаиды излился потоком гневных, обидных слов. Досталось каждому и щедро. Однако постоянная головная боль и возникающая время от времени дурнота, быстро охладили пыл Аделаиды Денисовны. Она не успела наговорить глупостей, порожденных озлоблением, когда мысли закончились, а слова остались.

Деля затихла. Кондрат подал ей стакан воды и приоткрыл форточку. Женщина успокоилась, боль отступила. Лариса Макарьевна недовольно взглянула на Кондрата, зябко поежилась, но промолчала, завернувшись в лисью накидку.

Кроме Марты никто не осмеливался поднять на Аделаиду глаза. Невеста барона, опасаясь быть неправильно понятой, решила дать объяснение своему бунту.

– Вы поймите, – горячим шепотом заговорила она, обращаясь к Марте, но глядя куда-то поверх ее головы, – у меня лишь однажды выпал шанс получить свое счастье.

Лариса, подошедшая к Марте и присевшая рядом, прошептала:

– «Свое счастье», слышали? Вот интересно, о каком шансе на счастье она сейчас говорит? О котором из?..

– Я всегда мечтала, – продолжила Деля, пропуская мимо ушей замечание Ларисы Макарьевны, – о семье, спокойном, добром супруге, умном, практичном; представляла себе, как мы станем обустраивать наш дом, работать, воспитывать детей…

– «Наш дом», заметьте, – прошипела Лариса на ухо Марте. – Слышали? Герань на подоконнике, фикус в кадке, лук на грядке, кошка в лукошке – баронесса, одним словом.

– … на праздники выезжать в гости, по вечерам совершать прогулки – нормальное здоровое мещанство. Чего проще? Так нет! Появился на моем жизненном пути единственный, необходимый…

– Главное, вписавшийся в схему счастья, – сладко прошептала Лариса.

– … мужик, а его уже, оказывается, присмотрели, оценили, для себя отложили, как на рынке…

– О, видали, рынок приплела. Вот же зараза, а.

Лариса встала и ласково обратилась к Аделаиде:

– Деличка, некрасиво ты сейчас сказала. Ты очень нервна сегодня. Хочешь, я заварю тебе мяты?

Роман Владимирович недовольно морщился, но молчал, предпочитая не вмешиваться в женские споры.

Кондрат Иванович вернулся к столу и продолжил трапезу. Раздумья о завтрашних хозяйственных делах увлекали его гораздо больше дамских разногласий.

– Теперь, что касается вас, Роман Владимирович, – сказала Аделаида.

– Меня? – удивился Гальтский.

– Я согласилась стать вашей женой вовсе не из-за денег. Я рассчитывала на отношения с взрослым мужчиной, состоявшейся личностью, а вы воображаете из себя изнеженного подростка, которому ни до чего нет дела.

Роман Владимирович улыбнулся.

– Это не подростковость, Аделаида Денисовна, это старение. Не хотелось бы сознаваться, но возраст берет свое.

Барон виновато посмотрел на Марту.

– Простите, вам пришлось стать невольным свидетелем наших семейных сцен. Я предложил Аделаиде Денисовне свободу от обещания выйти за меня замуж. С моей стороны было бы эгоистично удерживать рядом с собой молодую, красивую, полную жизненных сил, женщину, но…

– Я отвергла свободу.

Лариса Макарьевна, расцветшая в улыбке, сникла.

– Какая бесцеремонность! – возмутилась она. – Деличка, женщина должна иметь гордость. Тебе же прямым текстом предложили собрать вещи и, сидя на чемоданах, дождаться утреннего рейса. Рома, ты очень правильно поступил, расторгнув отношения. Кстати, надеюсь, ты не считаешь себя обязанным…

– Лара! – воскликнул барон, вскидывая руки и загораживаясь от Ларисы Макарьевны. – Лара, ты ничего не поняла. Я не хочу отпускать Аделаиду, но если она сама решит уйти, то мне остается только надеяться на ее возвращение, когда опасность отступит. Я чувствую ответственность перед ней, перед собой, перед… перед будущим. Я хочу создать с Аделаидой семью, но боюсь за жизнь дорогой для меня женщины.

Лариса закатила глаза, но спорить не стала, а лишь улыбнулась:

– Конечно, Рома, куда ей деваться, она отсидится в сторонке и вернется.

Гальтский был огорчен и разочарован. То, что он ценил в своей невесте: спокойствие, способность выдерживать и отражать удары, зрелость мыслей – все как-то вдруг исчезло. Будучи человеком взрослым, умудренным жизненным опытом, он понимал происходящее, видел причины, прощал с покровительственной легкостью старшего, но аромат очарования испарился – это приносило страдания.

– Мне так неловко, – признался он Марте. – Простите, я хотел прочесть дневник, поразвлечь вас семейной прозой, да боюсь, не выйдет. Все нескладно! Такая сумятица. Не думал.

***

А Бобров думал. Он сидел в темной комнате за большим столом. Низкая настольная лампа освещала небольшой фрагмент стола и кисти рук человека напротив.

– Почему так темно? – спросил следователь.

– Лампочка перегорела, – ответил собеседник, изобразив жестом недоумение.

– Могу помочь, – предложил Бобров.

Ладони легли на стол, пальцы напряглись.

– Не стоит, Егор Константинович, каждый должен заниматься своим делом.

Тонкие пальцы визави то сжимались, то разжимались и нервно подрагивали. Иногда они прикасались к рассыпанным по полированному полю игральным картам и тут же отдергивались.

– Все будет хорошо, Егор Константинович, – голос собеседника был спокойным, приятным, его хотелось слушать, верить, подчиняться. – Все хорошо. Мы сыграли большую игру и непременно выйдем победителями.

– А Рубцов? – Бобров закрыл глаза, не желая видеть странные движения тонких, почти прозрачных в белом свете настольной лампы, пальцев.

– Мог ли я ждать такого исхода? – пальцы сильно, до хруста, сжались. – Убийство. Я долго живу, Егор Константинович, – мне так кажется – много видел, но до сих пор не нахожу силы привыкнуть к человеческой мерзоте. Мы совершили великое дело…

– Втолкнули двух беззащитных женщин в опасную ситуацию, – оскалился Бобров и увидел, как пальцы разжались, прогнувшись вверх.

– Они разберутся. Непременно.

– Но они женщины, – выпалил Бобров. – Всего лишь слабые женщины. Такая тайна им не по зубам. Даже я ничего не могу сделать, а они…

Пальцы выбили дробь и, выхватив одну из карт, проделали хитрую манипуляцию – карта исчезла, словно растворилась в ладони.

– Я не маг, Егор Константинович, не бог, ни дьявол – человек. Человек, которому судьба подарила возможность столкнуться с такими тайнами человеческой природы, что ума моего разобраться в них не хватает. (Пальцы вновь выхватили карту, быстро перевернули ее и «растворили»). Я не знаю, входил ли ваш предок Томилин или библиотекарь дореволюционной гимназии Савин в состав группы «Белые волки» – документов сохранилось крайне мало, но мне хочется в это верить. Не упрекайте меня в выспренности, но генетика – вот величайшая из тайн. Мне хочется верить, что стремление к справедливости и порядку передается по крови, поскольку – я уже убеждался на своем веку – мерзота человеческая – болезнь не только приобретенная, но и передающаяся по наследству, увы.

Бобров отодвинулся от стола и отвернулся. Разговор был ему неприятен, он не понимал смысла беседы. А беседа продолжалась:

– Мне посчастливилось наблюдать, как включились гены Лютого в его потомке, как сработал характер Лютого в Рубцове при сходной ситуации…

Бобров горько усмехнулся:

– Как говорят: «посеешь характер, пожнешь судьбу». Судьба повторилась.

– … мне посчастливилось быть свидетелем пробуждения в вас, Егор Константинович, добродетелей вашего предка Томилина, я вижу, как «работает» кровь Дмитрия Гальтского в праправнуке его. Я видел многое, чему не способен дать объяснений. Я не знаю, существует ли такой термин, как «генетика поведения»; знаю одно: люди, чьи рабочие гены отключены, никогда не будут счастливыми. Многие из нас обречены на несчастливую судьбу только потому, что сам механизм счастья искусственно отключен.

– А вы, значит, его включаете? – зло рассмеялся Бобров.

– А я, значит, включаю, – строго ответил визави. В его пальцах мелькнули карты, ранее исчезнувшие, и легли на стол. – Позвольте сестрам Савиным пойти по своей тропе.

– По какой тропе? – разозлился Бобров.

Собеседник легко коснулся пальцами карточной колоды и та, словно по волшебству, образовала сложный узор на отполированной до зеркального блеска столешнице.

– Видимо, по волчьей. Рубцов совершил ошибку: он принял за волка волчонка. Потом, разглядел. Поздно. Он успел принять правильное решение: переправил письма Андрику, копии – мне. А волчонок, то есть эта девочка, пусть останется вне дела – не доросла еще. Как, бишь, ее зовут?

– Лина. Элеонора Соколова. Белые волки – городская легенда, – усмехнулся следователь и прокашлялся, скрывая раздражение. – Слушайте, вы же не имеете понятия ни о белых волках в принципе, ни о составе группы «Белые волки», ни о правдоподобности этих сказок вообще, вы не ориентируетесь в генетике – ничего вы не знаете. Зачем вы беретесь рассуждать о вещах, в которых не смыслите? Зачем вам возрождать «пёсей мудрых», даже если допустить существование таковых? Зачем?..

В кармане Боброва заверещал сотовый телефон.

– Кто? Какой водитель? Помню. Кто такая? Приметы. Нет, вы можете отправляться на вокзал. Ничего лишнего не сказали? Хорошо.

Следователь бросил телефон на стол.

– Она вышла на Андрика.

– Которая из них? – собеседник почти прокричал вопрос. Его пальцы дрогнули и впились в карточную колоду. – Которая из сестер? В которой «заговорил» старик Савин?

– Вы сумасшедший, – огрызнулся Бобров, подскакивая со стула. – Вы опасный сумасшедший. И вкрутите лампочку! Так невозможно. Невозможно сидеть в темноте! Дышать, думать, говорить… не возможно.

– Возможно, – усмехнулся собеседник.

Бобров уже не слышал, он выскочил за дверь – на лестницу и, прыгая через две ступени, вылетел на улицу.

– Не ожидал от него такой прыти, – председатель Дворянского Собрания Десяти, отошел от окна, задернул штору и вновь сел за стол, принимаясь упражняться в карточных фокусах.

– Ничего, видите ли, не смыслю в генетике, – хмыкнул он, припомнив упрек Егора Константиновича. – В электричестве я тоже ничего не смыслю, но лампочку-то вкрутить могу. Могу, но… – тонкие белые пальцы сложили вполне определенную фигуру отрицания. – Каждый должен заниматься своим делом, а зачем – не знаю.

Пальцы разжались, и кисти рук безвольно легли на стол.

– Не знаю. Так карта легла.

***

Ночью Марта спала плохо. Ей снилась Линочка, убегающая от преследующего ее черного автомобиля, за рулем которого сидел скелет; снились летающие кинжалы, склянки с ядами, падающая мебель, огромный волк, такого устрашающего вида, что Марта вскрикнула и проснулась.

Почему Рубцов следил за Линочкой? Что хотел узнать? Доброе или злое замышлял он? Почему его убили? Или, все-таки, он сам убил себя? Что искали в его машине? Письма? Для чего? Зачем кто-то хочет убить Гальтского? Глупости какие! До получения денег от ДворСобра его смерть никому не выгодна, так сказала Мартина. Взрослые, расчетливые, умные люди никогда ничего не делают просто так, ради действия. Беготня ради беготни – это ребячество.

Марта подскочила с кровати, точно ее подбросили. Неужели? Так вот о чем говорила Мартина! Для взрослых смерть барона не имеет значения, но… Андрик! О нем стараются не вспоминать, словно его нет и никогда не было. Конечно! Его имя всегда где-то, как-то связывается с происходящими событиями. Это же очевидно! Страшно допускать такую мысль, еще страшнее принимать ее за истину, но… Вот почему все чего-то не договаривают. Мартина сразу поняла. Да и как не понять: в жизни мальчика уже был опыт подпиливания, нет, кажется, подсверливания, ножек тяжелой мебели. Кондрат назвал смерть отца Андрика случайностью, но что же еще он мог сказать? Не признаваться же ему в том, что дом под завязку напичкан заточками с пружинными механизмами, шкафами с подпиленными ножками, пикирующими на головы чугунными птицами, найденными мальчиком на старом кладбище, прочей жутью, приведенной в действие больной фантазией малолетнего маньяка?

И это племянник жениха Линочки! Как сказать об этом Лине? Что теперь делать самой Линочке?

От такого количества мыслей внезапных, неприятных и нагрянувших единовременно, голова Марты стала тяжелой и, казалось, будто мозги скрипят, точно старые половицы. Марта встряхнулась и прислушалась. Половицы действительно скрипели. Она тихо поднялась с кровати, быстро натянула поверх пижамы джинсы и свитер и тихо выскользнула из комнаты.

***

Аделаида Денисовна, крадучись, вышла в сени и остановилась, решая, в каком направлении ей двигаться дальше. Проклятая книга дьяка – в библиотеке, а вот где спрятан ларец с дневником Дмитрия Гальтского – загадка. Почему барон сегодня так решительно отказал своей невесте в прочтении дневника? Неужели не понимает: запреты лишь разжигают любопытство? Деля припомнила вечерний разговор.

«Содержание артефакта никак не объясняет сути происходящего, – громко ответил на вопрос Аделаиды Роман Владимирович и, подмигнув, прошептал: – Я-то ничего не имею против, да ситуация не позволяет».

Барон приложил палец к губам, указывая взглядом на дверь.

«Мы можем привлечь к дневнику излишнее внимание. Наблюдатели, чего доброго, подумают, будто мы хотим скрыть какую-либо информацию. Ты вспомни, Аделаида, Рубцов же буквально охотился за документом. Возможно, они, – Гальтский снова покосился на дверь, – тоже охотятся».

«Зачем?»

Роман Владимирович закрыл глаза. Он выглядел уставшим.

«Я не знаю, Аделаида. Я прочитал дневник от корки до корки, но ничего не понял. Не понял, что так сильно, до истерики, могло заинтересовать Рубцова. Проклятая книга – если уж на то пошло – куда интереснее и занимательнее для воображения».

Аделаида была полностью согласна. До смерти Рубцова и книга дьяка Лютого, и дневник Дмитрия Гальтского спокойно стояли на полках, иногда вместе, иногда порознь, но всегда были на виду; время от времени их доставали, пролистывали, однако по-настоящему интересными они стали совсем недавно.

Сейчас было бы очень кстати не просто перечитать дневник и книгу, а постараться изучить тексты, но, по совету Андрика барон спрятал дневник, да и с книги глаз не спускал.

«Почему вы послушали мальчишку? – спросила Деля. – Андрик вас никогда не любил и, как мне кажется, его словам нельзя доверять полностью»

Роман Владимирович поморщился:

«Это грубо. Не уподобляйся Ларисе, тебе грубость не идет. Андрей ребенок, именно поэтому он ничего не смыслит в лицемерии, он опасность чувствует, потому и просил спрятать записки Гальсткого от Рубцова».

«Зачем?»

«Андрей был уверен, что Сергей попытается их выкрасть, воспользовавшись подходящей ситуацией. Потому, когда Рубцов пригласил нас в цирк, устраняя из дома, а сам не явился, Андрей поспешил вернуться, но…»

«Но, – глухо повторила Аделаида и чуть громче продолжила: – Но это не дает ответа на вопрос: зачем дневник понадобился Рубцову? Почему Андрей просил спрятать дневник?»

Барон пожал плечами.

«Андрик сказал: если документ попадет в руки Сергея, то денег от Дворянского Собрания Десяти нам не видать, как собственных ушей».

«Так и сказал? – усмехнулась Деля. – И вы поверили?»

«Так и сказал, – без улыбки ответил Роман Владимирович. – А еще сказал, что этим спасает Сергея. Нет дневника, нет опасности. И я поверил. Аделаида, я намерен отложить свадьбу до…»

Вот здесь они немного повздорили, покричали друг на друга и завершили беседу, оставшись крайне недовольными ее результатом. Гальтского раздражало упрямство невесты. Аделаиду задело предложение жениха отсрочить свадьбу.

Аделаида Денисовна снова и снова воспроизводила в памяти события ушедшего лета: появление Рубцова, его неуместную, лишенную смысла несдержанность, странное поведение Андрика, последующий побег. Когда уже все решили, что Сергей покончил с собой, мальчик сбежал, оставив по-детски наивную записку с обещанием вернуться только после того, как назовут имя убийцы. Ребячья фантазия? Возможно, но все отнеслись к побегу, как к разумной инициативе. Мальчику сейчас лучше быть вне дома – там, где ему спокойнее, где его не потревожат вопросами. Андрей успокоится, вернется – ситуация выровняется. Но на душе тревожно и страшно за Андрика. Почему? Ответ один – опасность существует, а взрослые закрывают глаза и надеются на лучшее. Но чего конкретно боится Андрик? То, что обвинение в смерти Рубцова падет на него? Возможно, учитывая некоторые обстоятельства: отпечатки на стилете, давняя ребячья шалость с подсверливанием ножек шкафа, закончившаяся трагедией. Тогда зачем он сбежал, нацарапав записку со странным требованием? Может быть, мальчик боится за свою жизнь?.. Да, похоже на то, но это же нелепо. А если это нелепо, так отчего такая душевная маята? Надо что-то делать! Неужели Андрик, действительно, виновен? Нет… Нет! Здесь другое.

Аделаида не так давно работала в школе, чтобы назвать себя знатоком детской психологии, но и короткого времени ей хватило: она четко уяснила – дети могут знать то, о чем взрослые даже не догадываются. Однако давить и выпытывать бесполезно, ребенок лишь замкнется, особенно такой ребенок, как Андрик.

Чаще всего дети находят ответы где-то совсем рядом. Своим, незамыленным жизненным опытом взглядом, они видят то, мимо чего взрослый пройдет, не оглянувшись. Дневник Дмитрия Гальтского и книга дьяка Лютого – вот вещи, постоянно бывшие перед глазами. Но именно дневник просил спрятать Андрей. Значит, есть в старом документе нечто очень важное, ускользнувшее от внимания и понимания всех, кто читал. Впрочем, нет! По-настоящему читали только Андрик и Рубцов, остальные лишь пролистывали, прикасаясь к истории осторожно, но без вдохновения и вдумчивости.

Где теперь Роман Владимирович прячет дневник? Разумеется, можно подождать до завтра, а все же неразумно тратить время на ожидание, если проклятие назначено Гальтскому в ночь. Возможно, именно в эту ночь.

Аделаиде совсем не хотелось терять Романа Владимировича, чью фамилию будет носить не его – ее, Аделаидин, ребенок. Деля прижала ладонь к животу, незаметному взгляду, но уже ощущаемому под ладонью. Вот он, ее самый настоящий принц, он должен быть, вернее сказать, непременно будет счастлив. Все остальное лишено значения. Для начала необходимо найти и прочитать дневник. Где он? С чего начать поиски?

Деля вышла из передней, прошла по коридору, разглядывая стены, и завершила свой обход, поднявшись по узкой высокой лестнице на чердак. Два часа ночи. Темно, тихо. Аделаида, никогда не замечавшая в себе склонности к авантюризму, была немного удивлена: сердце не стремилось вылететь из груди, а дыхание не прерывалось от волнения. Она совершенно не беспокоилась, размышляя о том, что скажет или как поведет себя, оказавшись застигнутой кем-нибудь здесь, на чердаке, с фонариком в руке. Невеста, обыскивающая дом жениха, вряд ли, нормальное явление, но тот, кто застанет ее врасплох, сам должен будет объяснить причину своей деятельной бессонницы.

Чердак оказался неожиданно маленьким и узким от захламляющих его вещей. Коробки, доски, оберточная бумага, пустые мешки, ржавое железо – все создавало невероятный беспорядок.

Аделаида споткнулась о чугунный казанок, лежащий вверх дном и, чтобы удержать равновесие, ухватилась за балку, смахнув гвоздь, то ли выпавший из стены, то ли забытый со времени ремонта. Гвоздь упал, ударившись о казанок. Аделаида остановилась. Звук напомнил ей фокус Мартины с кофейной ложечкой за обедом. А ведь не случайно сестра-спиритистка уронила ложечку под стол. Ну, конечно! Это же ясно: домашние туфли Гальтского.

Когда Роман Владимирович принес ларец, чувствительный к запахам нос Аделаиды Денисовны уловил запахи улицы и печного дыма, однако Гальтский на улицу не выходил. Ботинки для прогулок стояли в тумбочке под вешалкой в передней комнате.

Аделаида четко помнила: Роман Владимирович вошел в переднюю, прижимая к груди зеленый сундучок, странно и нелепо контрастирующий с красными, вышитыми золотыми нитями домашними туфлями. На них осела пыль; брюки и обшлага рукавов пиджака тоже казались пыльными… И паутина – какая гадость! – в волосах.

Конечно, чердак! Мартина догадалась обо всем, едва Роман Владимирович перешагнул порог, и упавшая ложка – знак.

Здесь было холодно и неуютно. Фонарик Дели не разгонял тьму, а создавал эффект узкого коридора света, нагоняя еще больше жути.

Аделаида двигалась медленно, то склоняясь над каким-нибудь лежащим на полу предметом, то приседая, подбирала что-то, то выпрямлялась, делала широкий шаг, останавливалась и повторяла процедуру с поклонами и приседаниями, стараясь обследовать все на своем пути.

– А возможно, обычное совпадение, – тихо сказала она самой себе, заглядывая под старую тумбочку, оставленную здесь или из жалости, или из жадности. – Может быть, всё гораздо проще и… Вот он!

Зеленый ларец был схоронен в углу, между стеной и тумбой. Деля взяла сундучок, хотела было двинуться обратно, но остановилась. Нет, она не считала себя впечатлительной натурой, однако темнота, холод, тоскливое завывание ветра на улице, тихие стоны сквозняков на чердаке, способны поколебать бесстрашие любого, даже самого отчаянного, смельчака. Ночью человек легко может поверить в то, над чем смеялся днем. Воображение настойчиво рисовало образ дьяка Лютого, караулившего у двери неосторожного любителя приключений, дабы обрушить на голову несчастного очередное проклятие.