Читать книгу "Проклятие дьяка Лютого"

В тот день

Завтракали рано. Хозяин изо всех сил старался развлечь гостей, рассказывая веселые истории, которые, надо признать, начинались действительно очень смешно, но по мере развития сюжета становились грустными и заканчивались совсем печально, если не трагично. Роман Владимирович был склонен к поискам морали, а это невольно нагоняло тоску.

– … кончилось все тем, что, желая разбогатеть за чужой счет, он окончательно разорился и умер в нищете, – завершил очередную «забавную» историю Гальтский. – Необходимо уметь ценить то, чем вы уже располагаете, а не забавляться бесплотными мечтами… Я прав или нет? – вопрос адресовался Аделаиде, стоявшей у стены и ожидающей команды Ларисы Макарьевны к подаче утренних напитков.

– Да, Рома, ты, как всегда прав, – откликнулась колдовавшая у плиты Лариса Макарьевна и, придав голосу теплоты, окликнула: – Деличка, прояви участие, дружочек: отнеси какао и мятный чай на стол. Не забудь, милочка, какао – это для меня, мятный чай – Кондрату Ивановичу. Не обожгись, детка, ты такая неловкая. Не задерживайся надолго, скоро кофе подоспеет.

Аделаида Денисовна, нервно дернув уголками губ, взяла со стола круглый поднос и пошла в чулан. Вернувшись, она расставила чашки на места, указанные дамой Сопшиной-Мазурко и снова заняла место у стены.

– Да, – продолжил барон, – иметь счастье и не сохранить его – вот удел человеческий… О, кофе! Спасибо Мартине, что позаботилась прихватить из амбара банку с чудесным напитком.

Роман Владимирович принял из рук Аделаиды чашку кофе и, улыбнувшись сначала Мартине, а затем Марте, Марте, пояснил:

– Я без кофе обходиться не могу. Вот моя Аделаида Денисовна любит зеленый чай, а я в нем никакого вкуса не ощущаю. Лара обожает какао, а по мне, так лучше компоту выпить. Кондрат может обходиться травяными чаями… Как же это тебя, Кондрат Иванович, угораздило так попасть, а? Сильно болит?

Икона с шумом втянул напиток, источающий аромат мяты и размолов зубами конфету, смущенно ответил:

– Нормально.

Чувствовал себя Кондрат неплохо, но старался не крутить головой и правую руку держал прижатой к груди, отчего движения его были неловкими. Каждый раз, протягивая левую руку к вазочке с конфетами, он рисковал смахнуть что-нибудь со стола.

Мартина смотрела на Романа Владимировича поверх очков и задумчиво вертела в руках чайную ложечку. Чашка, до краев наполненная черным кофе, стояла не тронутой.

– Значит, кроме вас, в этом доме никто кофе не пьет? – спросила Мартина, коротко переглянувшись с Мартой.

– До недавнего времени никто не отказывался составить мне компанию, – несколько смущенно ответил Роман Владимирович. Но через мгновенье улыбка сползла с его лица. – А на что вы намекаете?

– На отравление, конечно! – воскликнула Лариса Макарьевна.

Она шагнула из чулана в переднюю с видом осужденной на казнь королевы. Остановившись, она вскинула голову и застыла. Несколько секунд ее лицо сохраняло торжественное и вместе с тем трагическое выражение, а глаза напряженно всматривались в пространство над головой Аделаиды. Когда она продолжила, в голосе появились слезливые нотки, сведшие на нет парадность пролетевших мгновений.

– Только я уж помолчу. Мне ли свое мнение высказывать? Кто я такая?

– Лара, – Роман Владимирович погрозил пальчиком. – Не шути так. Ты мой друг, тебе здесь все позволено. Мы все тебя любим, ты же знаешь.

«Что она затеяла? – забеспокоился барон. – Ох, не к добру такая любезность. Ларочка так непредсказуема! Застольные перебранки с Аделаидой – дела привычные, но стоит ли подобные традиции выносить на обозрение при посторонних? Люди могут криво истолковать суть дружеских пикировок».

– Да, да! – Лариса Макарьевна допила какао и, отодвинув чашку, воодушевленно поведала: – Да, между прочим, тот кофе так вовремя закончился, что это невольно наводит на определенные мысли. Между прочим, за день до того, как банка опустела, она была полная. Полная банка растворимого кофе.

– Ничего подобного, – холодно произнесла Аделаида Денисовна.

– Интересно! – завопила Лариса Макарьевна, ее лицо побагровело: – Интересно, откуда тебе это известно, если ты сама кофе не готовишь? Что тебя заставило заглянуть в банку?

«Пожалуйста, я так и знал, – думал Роман Владимирович. – Сейчас начнется. Сейчас они наговорят друг другу глупостей, а гостьи воспримут происходящее за чистую монету. Неужели нельзя подождать? Теперь перепалку трудно остановить. А ведь Лара настроена серьезно. С чего бы ей так злиться? Впрочем, вопрос невинный: „что заставило тебя заглянуть в банку?“. Даже несколько наивный вопрос. Казалось бы, что за грех со стороны Аделаиды поинтересоваться количеством продукта? Никакого греха. Пустяшная тема… Но, как Лариса это подала! Кстати, действительно, зачем Аделаида заглядывала в треклятую банку?»

Аделаида поморщилась и промолчала. Женщина была бледна, ее знобило, она постоянно теребила серую шаль, стараясь закутаться плотнее. Вопли Ларисы ее раздражали, но не возмущали до такой степени, чтобы расходовать энергию на ответную реакцию.

– Простите, а кто готовил кофе? – спросила Марта, переводя взгляд с молчаливой Аделаиды на пылающую гневом Ларису Макарьевну.

– Я! – с вызовом ответила Лариса и победно улыбнулась. – Деля пока еще не умеет готовить такие сложные напитки. Нет, ничего особенного: обыкновенный кофе, растворимый, но… но это тоже, знаете, необходимо уметь. Способность приготовить что-то с любовью дана далеко не каждой женщине. Но клянусь: ничего, кроме шоколада и молотых орешков, я не добавляла. Я не ношу с собой никаких ядов. У меня, кроме таблеток активированного угля и валидола ничегошеньки нет.

– Тр… т, – пробурчал Кондрат, склонившись над чашкой.

– Что? – уточнила Марта.

Икона поставил чашку на стол и, с тоской посмотрев на оставшуюся в вазочке конфету, пояснил:

– Подозреваю, что Роман Владимирович вместе с чем-то, допустим с кофе, проглотил лекарство, вводимое внутримышечно самкам домашних млекопитающих животных в условиях принудительного прерывания лактационного периода. Препарат узко ориентированный, используется редко. Агрессивных компонентов не содержит.

Роман Владимирович в этот момент как раз смаковал кофе. Услышав вердикт Кондрата Ивановича, барон застыл, вытаращив глаза и сосредоточившись на том, чтобы как можно крепче сцепить зубы и не фыркнуть в сидевшую напротив него Ларису Макарьевну.

Кондрат, ничего не заметив, продолжил свою лекцию:

– Забыл сказать: когда произошла история с собаками, я взял у них кровь на анализ и отправил в лабораторию. Оказалось, что песики сожрали это средство, и…

– Собачки погибли? – с выражением неизбывной скорби спросила Марта.

– Нет, – в голосе Кондрата появилась теплота. – Слава святому Власию, ничего особенно страшного с ними не случилось, но желудочные колики были, пена желтая изо рта шла… как у Романа Владимировича. Снадобье безобидное, но, конечно, не предназначено для особей мужского пола. Извините за подробности, но функции организма кормящей самки отличаются от процессов, происходящих в организме самца. К тому же, передозировка даже обычных витаминов способна повлечь проблемы определенного рода. В данном случае, при попадании препарата в организм перорально, произошло легкое отравление, вызвавшее боли в желудке и тошноту. Поймите, они же кобели!

Барон с трудом проглотил кофе и подавился. Лариса Макарьевна, поджав губы, недовольно взглянула на Кондрата.

– Возмутительно, – проворчала она. – Каким вы, Кондрат Иванович, бываете грубым.

– А у вас имеется этот препарат? – спросила Марта у Кондрата.

– Конечно. У меня было в наличии двенадцать ампул. Одну пришлось применить в силу обстоятельств, три пропали. Мне казалось, я оставил их случайно, когда возникла необходимость применить ту, первую, о которой я сказал. Меня этот факт не обеспокоил: лекарство не относится к строго учитываемым.

– Ампулы? – оживилась Мартина. – Порошок, жидкость?

– В нашем варианте – жидкость прозрачного или слегка желтоватого цвета, имеющая горьковатый вкус, без запаха, легко растворима в воде, – поведал Кондрат

– Так, значит, эту дрянь не подсыпали в банку, а подлили и, скорее всего, непосредственно в чашку.

– Почему сразу «дрянь»? – протестующее загудел Икона.

– Конечно! – бойко поддержала Лариса Макарьевна. – Конечно, если бы это влили в банку с кофе, то оно бы скомковалось – святотатство какое. Я не допускаю беспорядка на кухне. Деличка, ты подавала кофе! Ты ничего не вливала в чашку, деточка?

Роман Владимирович с тихим стоном откинулся на стуле.

Аделаида Денисовна с безучастным видом отвернулась от Ларисы.

– Ну не знаю, – Лариса Макарьевна развела руками. – Ни у кого из нас нет ни желания, ни выгоды травить Романа Владимировича. Рома, может быть, ты сам совершенно нечаянно…

– Ларочка, – еще раз простонал барон, – ты хочешь сказать, что я нечаянно вообразил себя самкой в период прерывания лактации?

– Принудительного прерывания, – поправил Кондрат, делая ударение.

Лариса Макарьевна возмущенно зашипела. Аделаида медленно повернулась, посмотрела на Романа Владимировича, затем на Кондрата, и закрыла глаза, словно свет, воздух, звуки – все причиняло ей боль.

– Аделаида Денисовна, что с вами? – забеспокоился Гальтский. – Вы больны?

– Нет, нет, – торопливо уверила жениха Аделаида. – Всего лишь, мигрень.

– Я принесу воды. – Лариса Макарьевна шустро выскочила в чулан, принимаясь стучать крышками ведер и громко хлопать дверцами шкафа. – Деличка, дружочек, нельзя вливать в себя столько спиртного за один раз. У тебя похмельный синдром. Может, рассольчиком полечишься?

– Лара, – крикнул Роман Владимирович, – холодной воды нет. Будь добра, налей из чайника и поставь на подоконник, пусть остынет.

Лариса Макарьевна принялась сетовать на царящую в доме бесхозяйственность, но ее никто не слушал.

– Когда вы намереваетесь приступить к изгнанию духа дьяка? – спросил барон. – Не думайте обо мне дурно, я вовсе не желаю вашего скорейшего отъезда. Мы живем уединенно, всегда рады гостям и относимся к ним по-родственному. Видите, ничего не скрываем: и обиды, и недовольства, и радости, и горести – все на виду. Очень хотелось бы избавиться от этого занудного духа – да дело в сторону.

Аделаида Денисовна вскочила.

– Мне необходимо прогуляться, – придушенным шепотом пояснила она. – Здесь так душно.

Она поспешно вышла из комнаты. Роман Владимирович хотел было последовать за ней, но Кондрат опередил его:

– Мне все равно идти за дровами. Я прослежу.

– Спасибо, голубчик. Ты сам-то поосторожнее, – напутствовал Гальтский Икону.

Когда Кондрат ушел, Роман Владимирович, оглянувшись на чуланную занавеску, за которой скрывалась Лариса Макарьевна, тихо объяснил сестрам-спиритисткам:

– Аделаида Денисовна плохо чувствует себя в последнее время. Такая нервная у нее работа, да и здесь, видите, не все ладно. Отдохнуть бы ей. Если вы проведете ритуал изгнания, возможно, она успокоится.

Марта и Мартина, переглянувшись, кивнули друг другу.

– Для проведения ритуала, – сказала Марта, – нам необходимо все проверить. Проверку мы начнем сейчас же.

***

Накинув куртку и прихватив зонтик, Марта вышла из дома, направляясь следом за Кондратом Ивановичем. Сойдя с крыльца, она прошла по тропинке и, обогнув дом, очутилась на задней, невидимой со стороны улицы части двора. Вероятно, раньше здесь размещался сад или огород, теперь же разросшиеся кусты малины и смородины, дружно соседствующие с репейником и крапивой, заполонили довольно обширный участок территории и уже подбирались к дровяному сараю. Марта поежилась: было во всем этом запустении что-то жутковатое.

Кондрат стоял перед дверью сарая, не решаясь войти. Услышав шаги за спиной, он вздрогнул и оглянулся.

– А, это вы, – смущенно проговорил Икона. – А я как раз думал, какие странные бывают профессии. Вот вы, например, занимаетесь спиритизмом. Многие, если не большинство, сочли бы это занятие курьезным.

Будь на месте Марты Мартина, она сказала бы прямо: «Ни о чем вы не размышляли. Вы до смерти боитесь». Марта же пожала плечами и, широко распахнув скрипучую дверь, вошла в дровяной сарай первой, свято веря в истину о том, что один снаряд дважды в одну воронку не попадает.

– Ничего странного, – ответила она, деловито озираясь. – Кто-то и ветеринарию считает делом, не заслуживающим внимания. Вы говорили о собаках. Мартина любит кошек, а мне симпатичны собаки. Где они?

– У владельцев, разумеется, – ответил Кондрат. – Дело в том, что я давно уволился из клиники, практикую частным образом: или приезжают ко мне, или на вызов выезжаю я. Те собаки находились у нас временно, на пансионе. Хорошо, что успели оклематься до приезда хозяев, а то…

– А то что? – не скрывая любопытства, спросила Марта.

– Я лишился бы клиентуры.

– Почему вы ушли из клиники? Разногласия или…

– Или. Всегда мечтал о собственной клинике. Есть хозяин, есть ответственность. В любом деле так: коли много хозяев, значит, в доме бардак.

Голос Кондрата дрогнул, ноздри гневно раздулись, на виске нервно пульсировала жилка.

– Да, понимаю, – искренне согласилась Марта. – А когда произошло отравление собачек?

Кондрат Иванович запрокинул голову, пощелкал языком и неуверенно выдал:

– Точно не помню, но в середине июня, воскресный день… Да, числа пятнадцатого. Тридцатого за ними приехали владельцы, собаки были уже совершенно здоровы.

– Вы уверены в том, что животные подверглись отравлению именно тем веществом – как вы его назвали? – Тр-тр-тр… этим тыр-тыром?

Икона улыбнулся и кивнул:

– Я отправлял кровь на анализ, ошибки быть не может.

– Но кто это сделал? Зачем?

– Возможно, кто-то из гостей Романа Владимировича решил подшутить и стащил из моего портфеля ампулы. Но кто это мог сделать – не знаю. Знал бы – убил. Летом здесь часто гости бывают человек по пять-шесть-семь.

– Рубцов тоже был?

– Был, но в Сергее я уверен, – в голосе ветеринара слышалась твердость. – Он животное не обидел бы никогда. Человека – легко, но животное – нет. Обидеть того, кто не способен за себя постоять – последнее дело.

– Он часто у вас бывал?

– Рубцов? Часто.

Было очевидно, что Кондрату Ивановичу очень не нравится разговор о Рубцове, но прервать его он не решался. Икона подошел к поленнице и принялся кидать полена в ржавое металлическое корыто, к ручке которого была привязана плетеная веревка. Заметив недоуменный взгляд гостьи, Кондрат усмехнулся:

– Такое вот наше бытие – сплошной гламур.

– Давайте-ка, я вам помогу, – живо откликнулась Марта, бросая на землю зонтик. – Одной-то рукой неловко наверное.

– Ничего, нормально. Мы крепкие, выдержим… А, знаете, признаюсь: я боялся один в сарай заходить.

Марта молчала. Молчание понемногу сгущалось, начиная давить. Кондрат Иванович не выдержал:

– Сложно сообразить: кому Роман Владимирович так насолил? Человек он, вроде, тихий, скромный, без капризов. Вот и выходит, что кроме покойного дьяка нет у него врагов. Придется вам все-таки изгонять Лютого.

– Как Аделаида Денисовна относилась к Рубцову?

– Никак, – Кондрат нахмурился. – Деля очень порядочный человек, ее эти игры в дворянство угнетают. Что необходимо порядочной женщине для счастья? Муж, дом, хозяйство. Она самостоятельная, самодостаточная, очень сильная, добрая, славная – она из тех, кто и коня остановит, и в горящую избу войдет, а если надо, так не только войдет, а возведет. Амбар-то Деля помогала строить. Не каждому мужику под силу справиться, а она ничего, бывало, только рукава засучит, на ладони плюнет, и… Необходимости особенной не было, но не может она без дела сидеть. Хорошая женщина! Кстати, на что Рубцов баб не любил, а Аделаиду уважал.

– В горящую избу? – Мартина недоверчиво покосилась на Кондрата Ивановича. – Аделаида Денисовна? Вы о ней говорите?

– Ну не о Ларисе же? – скривился в усмешке Кондрат. – У той другая специализация – пролезть в игольное ушко.

– Интересно. Вы можете вспомнить, как вел себя Рубцов, когда приехал погостить в последний раз?

Кондрат недоуменно покачал головой:

– Даже не знаю, что на него вдруг нашло. Приехал, накричал на всех; чего-то требовал, дергался сам, дергал других. Потом так же резко успокоился, стал шутить, дурачиться. Обещал восстановить историческую справедливость, кого-то развенчать, кого-то возвеличить – он был не в себе.

Марта слушала Кондрата и смотрела на стены дровяного сарая. Сначала, когда глаза еще не привыкли к полумраку, ей показалось, будто сарай изнутри оклеен обоями, но теперь, приглядевшись, она заметила кое-что примечательное: стены пестрели математическими дробями, записанными где-то мелом, где-то углем.

– Что это? – спросила Марта, указывая на цифровые иероглифы.

– А? А-а-а, – Кондрат рассмеялся, – Рубцов тоже интересовался и очень любил сюда приходить. Он говорил, что здесь нацарапана вся история нашей семьи от прадеда до отца; пусть луковая, но история. Здесь раньше лук сушили, и количество мешков записывали: первая цифра – всего, вторая – к сдаче в заготовительную контору, третья – сколько себе оставили. Сергей как-то по-особенному относился к цифрам, он умел их не просто читать, считать, расшифровывать, он их чувствовал, он с цифрами общался. Рубцов довольно точно восстанавливал события, и маленькие, и большие, глядя на эти настенные записки. Оригинальный был товарищ, да. Он всегда твердил, мол, для человека, умеющего видеть в записках не только цифры и буквы, а душу, открыты многие тайны и человеческой жизни, и великой истории. В свой последний приезд он долго здесь пробыл, гладил рукой стены, говорил, что все могло бы сложиться по-иному.

– Что он имел в виду?

– Мне всегда было сложно его понять: другой уровень мышления. Сергей странно изъяснялся: беседуя с кем-то, он продолжал свой внутренний монолог. Как я понял, ему не давало покоя некое письмо из прошлого, написанное князем Дмитрием Гальтским моему прапрапрадеду, но попавшему по ошибке в руки дьяка Лютого. Сергей говорил, что теперь на нем лежит величайшая ответственность – исправить положение дел, допущенное дьяком.

– Подождите, Кондрат Иванович! – воскликнула Марта. Она присела на перевернутое ведро и сжала голову руками. – Письмо, говорите? Но до последнего визита Рубцова о письме никому не было известно. Вам Андрик рассказал?

Икона посмотрел на собеседницу долгим изучающим взглядом и густо покраснел.

– Нет, Андрик не говорил. Я сам догадался… Ну, подслушал я! И что?

– Что вы услышали?

– Вам-то Андрей должен был сказать, – прогудел Кондрат, обиженно отвернувшись. – Он же вас пригласил.

Марта потерла виски и немного подумала.

– Кондрат Иванович, вы взрослый человек, следовательно, я вправе рассчитывать на изложение событий с точки зрения взрослого человека. Дети верят в сказки, которые для них сочиняем мы.

Кондрат сел на бревно, предназначенное для колки дров, и вздохнул.

– Не знаю. В тот день…

***

В тот день Рубцов вел себя слишком буйно. Можно было подумать, что он хватил лишнего, и теперь находится во хмелю. Икона даже подскочил, намереваясь силой унять неконтролирующего себя выпивоху, но опомнился. Рубцов не терпел спиртного, никогда не употреблял алкоголь даже по большим праздникам, ограничивая вредные привычки только парой-тройкой сигарет в неделю. Однако должна же быть причина такого поведения! И Кондрат нашел подходящее объяснение: Рубцов затеял очередную игру. Парень всегда отличался оригинальностью. Кондрат имел на этот счет свое мнение: «Любое живое существо запросто можно испортить неправильным содержанием в раннем возрасте и неудовлетворительным воспитанием при отсутствии дрессуры. Ничего удивительного, но игровой азарт у особей с девиантным поведением, часто переходит в агрессию».

Поэтому, как только Андрик зашел к Рубцову, встревоженный дядюшка, не мешкая, занял место у стены в комнате племянника. Межкомнатная перегородка достаточно тонка и, приложившись к ней ухом можно услышать даже тихий разговор. Рубцов говорил тихо, почти шепотом, но достаточно внятно, хотя в интонациях сквозило волнение.

– Наконец-то, – выдохнул Рубцов, дождавшись мальчика. – Рад тебя видеть, Андрей. Знаешь ли, сначала намеревался рассказать все твоему дяде, да вижу, проку от него в нашем деле никакого.

– О чем вы, дядя Сережа?

– Повремени, дай соберусь с мыслями. Кажется, все слова по дороге растерял. Ты присядь, в ногах правды нет. Разговорчик не минутный. Столько, понимаешь ли, событий на голову свалилось, даже страшно.

– Сочувствую. Все они касаются вас?

Рубцов коротко хохотнул.

– Похоже, меня теперь уже ничего не касается, а тебя касается всё. С чего начать-то?

– С самого важного, – подсказал мальчик.

– Хорошая мысль. Тогда так. Через некоторое время после нашего сегодняшнего разговора, ты получишь от меня письменное сообщение. Не наверняка, Андрей, не наверняка. Здесь много сослагательных мелочей. Возможно, я выберу для сообщения другого человека.

– Кого, почему? – в голосе Андрика прозвучала обида.

– В том и трагедия: Андрей, тебя окружают бестолочи, а потому велика вероятность того, что проблема свалится именно на твои плечи. Ты знаешь, я тебя очень уважаю, но ты ребенок, которого так просто ввести в заблуждение, очаровать, обмануть посулами или угрозами.

– Ну уж…

– Ты не перебивай, пожалуйста, и не дуйся. Передо мной дилемма, Андрей. Имею я право взваливать на ребенка тяжкую ношу? Нет, конечно. Но в равной степени не имею права оставлять тебя в неведении уже потому, что неведение опасно. Смертельно опасно! Помочь уже не смогу. У меня не осталось времени. Будь осторожен!

– Кому, чем я помешал? – деловито спросил Андрик.

– Узнаешь, узнаешь, – нервно ответил Рубцов и, судя по характерному скрипу, сел на кровать. Через секунду вскочил и принялся расхаживать по комнате, то замедляя шаг, то ускоряя, то останавливаясь. – Один не справишься. Нет, не справишься. Вот что сделай, Андрей… Опасно, да выхода иного нет. Если увидишь конверт от меня, значит, беда случилась.

– А дяде можно сказать? – заволновался мальчик. – Хотя, нет, вряд ли.

– Тебе решать, кому жизнь доверить. Итак, вернем к конверту. Сразу после получения – отступай. Зови волков.

– Кого?

– Волков белых, пёсей мудрых. Они придут, знаю. Знаю!

– Дядя Сережа, но это же сказки. – Андрик, кажется, начал понимать, что имеет дело с человеком не в себе, поэтому голосок мальчика обрел нотки покровительственной доброты.

– Сказки? Стали бы их двести лет хранить в государственном архиве закрытого доступа. Нет сейчас-то его открыли – наслаждайся. Но почему они называются шифрованными отчетами по доследованию уголовных дел? Не знаешь? То-то. Запомни: прошлое идет за нами попятам, а за прошлым следуют белые волки. Ты потом все сам поймешь. Речь сейчас не о них – о тебе. Слушай внимательно. Дьяк Лютый допустил ошибку. Я намеревался ее исправить. На мне лежала ответственность, от которой я не имел права отказаться.

– Почему?

– Андрей, люди способны исправить свое будущее, но никто не может изменить прошлое. Оно правит нами. Прости, я вынужден напомнить тебе такую банальность: если в прошлом допущена ошибка, несправедливость, знай, кому-то придется за нее отвечать.

– Мне?

– И мне, Андрей. Это наше прошлое, кровное – нам ответ держать.

– Я готов. Я смогу. Я уверен.

– Тогда слушай внимательно. В тысяча восемьсот шестьдесят третьем году Дмитрий Гальтский написал письмо, которое по случайности, а, возможно, по закономерности обнаружилось среди вещей дьяка Лютого… Тс-с-с… Тихо, к этому мы еще вернемся…

«Очередная игра», – успокоился Кондрат и позволил себе отвлечься. Он услышал, как отворилась дверь в переднюю. Кто-то тихо прошмыгнул в комнату и, недолго побыв, вышмыгнул на улицу. Крадущиеся шаги таили большую загадку, нежели разговор Рубцова с Андриком. Сергей часто выдумывал всякие шутки, шарады, головоломки с историческим уклоном, желая развлечь себя и мальчика. Зачастую эти игры были безобидны, но иногда приносили массу неудобств. Чего стоили привезенные с кладбища надгробные плиты! А впрочем, Андрик вошел в тот возраст, когда уже необходимо формировать определенные навыки и, если из мальчишки получиться толковый историк или искусствовед, так лучше доверить учение знатоку. Методы, конечно, не выдерживают никакой критики, но с другой стороны, у самого Кондрата, вовсе не было методов, даже таких.

***

Марта ощутила, как по ее спине пробежали мурашки.

– Подождите, Кондрат Иванович! – остановила она Икону. – Проклятая книга Лютого, письмо, попавшее к Лютому – все это каким-то образом оказалось у Рубцова… Почему?

– Не знаю, – раздраженно ответил Кондрат. – Я к Рубцову в лучшие друзья не навяливался. От людей с сумасшедшинкой лучше держаться подальше, а если не получается, так просто слушать и кивать головой.

– А если Рубцова убили из-за этого письма?

Кондрат Иванович с силой выхватил полено из поленницы и бросил мимо корыта.

– Кому он нужен, чтобы его убивать? Результат переобразованности – сумасшествие, следствие – самоубийство.

– Вы серьезно? – с сомнением произнесла Марта, поднимая полено и укладывая в ржавое корыто. – Почему вы нервничаете?

– Нервничаю, – согласился Икона. – Вы заставляете воскрешать в памяти не самые приятные события, связанные с ныне покойным Рубцовым – непринято, неудобно.

– Поэтому удобства ради все вы, словно сговорившись, решили переложить ответственность на покойного дьяка?

Кондрат, не торопясь, вытер руку о штанину и пристально посмотрел на Марту.

– Послушайте, – сказал он. – Я готов приписать все деяния дьяку, лысому черту, его бабушке, только Андрика оставьте в покое. Мальчик не виноват. Ни в чем! Слышите? А даже если виноват, то я никогда этому не поверю и никогда не признаю.

Брови Марты взметнулись вверх, но она, стараясь придать голосу уверенность, смело ответила:

– Не сомневаюсь. Андрей и дьяк – жертвы навета. На них обоих свалить вину легче легкого.

Кондрат прищурил глаза.

– Я знал. Знал, что никакие вы не спиритистки. Вы частные детективы, да? Вас нанял Андрик, так? Удивительное дело.

Марта едва сдержалась, чтобы не засыпать своего собеседника вопросами. Есть моменты, когда тупое молчание стоит дороже острых слов.

– Рубцов совсем запудрил мальчонке голову; говорил, что Андрика ждет несметное богатство, надо только успеть все проверить, сверить, докопаться, осмыслить и сделать шаг, решительный шаг, навстречу справедливости, переступив через другого человека ради истины.

Марта продолжала молчать.

– Игры все это, – вздохнул Кондрат. – Андрик еще ребенок, он, возможно, поверил, но вы должны осознавать: никаких несметных, а равно и сметных богатств у Андрика не было, нет и не будет. Вам придется ограничиться тем, что заплатит Роман Владимирович за изгнание злого духа дьяка Лютого. Не знаю, что Андрик вам наобещал, но денег на внеплановые траты у нас нет. Вы не обижайтесь, поймите меня правильно. Я, конечно, отдам последнее, только бы Андрей вернулся…

– Письма, – напомнила Марта. – После смерти Рубцова вы получали какие-нибудь письма?

– Не уверен, – пробормотал Кондрат, с трудом отвлекаясь со своих мыслей.

– Но вероятность существует?

– Да, – медленно проговорил Кондрат. – Кажется, да. Я не скажу точно, когда Андрей получил последнее письмо от Сергея, они часто переписывались.

– Переписывались, – тихо повторила Марта. – А что общего может быть между ребенком и взрослым?

– Ничего, кроме увлечения историей. Сергей был знатоком прошлого, талантливым искусствоведом, Андрик же часто копался в старой часовне, время от времени находил какие-то артефакты. Не бог весть что, но обоих это увлекало, иногда приносило Андрею копеечную прибыль. Андрик считал Сергея кем-то вроде личного гуру. Они понимали друг друга и умели общаться на одном языке. Иногда эти беседы пугали меня: говорили они вроде бы на русском, а я не мог сообразить о чем. Чудно: племянник, родной человечек, а понять его не всегда получается. У вас никогда такого не бывало, разумеется.

– Разумеется, не бывало, – с горькой иронией повторила Марта и взглянула на часики. – Уже полчаса как не бывало. Так, что с письмом?

– Да, да…

Это случилось через несколько дней после гибели Рубцова. В почтовом ящике своей городской квартиры Кондрат обнаружил письмо, адресованное племяннику. Сначала Кондрат Иванович отложил письмо, но узнав почерк Рубцова, вскрыл конверт. Желтые, частью истлевшие бумаги, выпавшие на стол, привлекли внимания дядюшки, но не настолько, чтобы сейчас же, отбросив дела, приняться за изучение материала. Он ожидал сообщения от самого Рубцова, поясняющего причину самоубийственного недовольства жизнью и, не найдя ничего, кроме старых рукописных листов, утратил интерес.

– Разумеется, – вздохнул Кондрат. – Я старался проводить с Андриком как можно больше времени, но не рассчитывал заменить Рубцова. Признаюсь, мои познания в истории крайне ограничены, конкурировать в этой области с Сергеем – глупая затея.

– Что было дальше? – спросила Марта.

– Дальше…

Застав дядюшку за перлюстрацией корреспонденции, Андрик возмутился, а получив в руки письмо и прочтя его, впал в состояние сосредоточенной задумчивости, сменившейся волнением.

В считанные минуты он переоделся, сунул за пазуху письмо и, подмигнув дяде, выскочил из квартиры. Кондрат не счел поведение Андрика заслуживающим пристального внимания, а забеспокоился лишь тогда, когда, вернувшись за полночь в Полончаки, не застал там племянника. Впрочем, скоро все выяснилось.

– Так вы знаете, где сейчас мальчик? – спросила Марта.

– Возможно. Я надеялся, что после смерти Рубцова странности Андрика, не находя поддержки, развеются. Прошло слишком мало времени, а ребенок все еще находится под очарованием загадки, продолжая игру даже после ухода второго игрока.

– Игрока?

– Да, – неохотно признался Кондрат. – Поначалу мне казалось удобным принимать ситуацию в качестве игры. Нелепая, жестокая, но игра. Теперь мое представление о ситуации изменилось. Как говорит Аделаида Денисовна, мои языческие слабости взяли верх над рассудком, я поддался суеверным страхам. Насколько они оправданы, покажет завтрашний день, а сейчас Андрику лучше находиться подальше отсюда.

Не дожидаясь ответа, Кондрат Иванович ухватился за веревку и потащил корыто, наполненное дровами, к дому. Марта, подхватив неизвестно зачем взятый зонтик, направилась следом, но у порога остановилась, успокаивая и приводя мысли в порядок.

***

Аделаида Денисовна медленно прохаживалась вдоль забора. Свежий воздух пошел ей на пользу: щеки чуть порозовели, взгляд обрел живость. Она с наслаждением вдыхала запах влажной древесины, едва сдерживая желание встать на цыпочки и, уцепившись за доски забора, заглянуть в осенний сад. Хорошо бы распахнуть калитку и войти в старую сказку, но Аделаида осознавала: волшебство в жизни бывает лишь единожды и, мелькнув нечаянным чудом, сказка исчезает навсегда. Наивно возвращаться, надеясь на повторение самого странного, самого светлого и счастливого дня в своей жизни. Глупо! Она позволила мечте завладеть не только сердцем, но и разумом, что совершенно недопустимо, если ты не желаешь оказаться обманутой. Время сказок прошло, и очарование чудом, которое может разрешить себе пятнадцатилетняя девочка, не украшает тридцатилетнюю женщину.