Читать книгу "Проклятие дьяка Лютого"

– Все удалось, – ответила Мартина, сбрасывая с себя черный насквозь промокший плащ. —Некоторые детали, я рассчитываю выяснить у вас и чуть позже.

Марте хотелось задать десяток вопросов, в том числе и касающихся странного одеяния. В гардеробе Мартины подобных вещей не было, однако, чужой, явно не вчера купленный плащ, пришелся сестрице по фигуре.

Аделаида Денисовна тоже проявила интерес к дождевику, и даже потрогала рукав, вопросительно и настороженно взглянув на Мартину.

– Хорошо. – Роман Владимирович поднял плащик и аккуратно повесил его на вешалку. – вы вовремя появились, Мартина. Мы все здесь рисковали рассориться, обвиняя друг друга в самых нелепых грехах. Конечно же, сейчас вы нам все объясните, но, для начала, позвольте предложить вам завтрак. Я вижу, вы устали. Лара, ты не могла бы…

– Я-то могла бы, – проворчала Лариса, подозревая, что ее намерено изгоняют и, поджав губы, пошла в чулан.

Завтрак прошел в молчании. Деля настороженно следила за каждым движением Мартины и не скрывала своего волнения. В первые минуты Роман Владимирович предпринимал робкие попытки наладить беседу, но разговор не завязывался. Каждому было понятно: очень скоро события перейдут к финалу, и необходимо набраться сил, чтобы мужественно переступить итоговую черту, за которой для каждого из присутствующих начинается новая жизнь.

Когда наступило время для кофе, Мартина посчитала возможным начать беседу.

– Роман Владимирович, однажды вы сказали, что нервность Рубцова удивила вас.

– Удивила, – согласился барон, отпивая из чашечки, и уточнил, – но не шокировала. Сергей вернулся с похорон, а эта процедура способна подпортить нервную систему кому угодно.

– Истеричка он, ваш Рубцов, – заметила Лариса Макарьевна. – Никогда не видел и не знался с покойным дядюшкой – или кем он там ему приходился? – и нате вам – расчувствовался.

– Лара, – укоризненно произнес Роман Владимирович.

Лариса, чье мнение не осталось без поддержки, обиженно отвернулась.

– Простите, – прошептал Гальтский. – Продолжайте, пожалуйста.

И Мартина продолжила:

– Тогда же, Роман Владимирович, вы выразили сомнения: по-вашему, письма не могли вызвать серьезных волнений.

– Я так сказал? – барон смущенно кашлянул. – Возможно.

– Прошу прощения, – усмехнулась Мартина, – Кажется, я ненароком, выдала тайны Мадридского двора.

– Не беспокойтесь, Роман Владимирович, – спокойно сказала Аделаида Денисовна. – Вы не одиноки в порочной страсти к подслушиванию. И я грешна. А вы, Лариса Макарьевна?

– Я? – возмутилась дама Сопшина-Мазурко. – Нет! Я – никогда.

– Ну, Лара, – намеренно растягивая слова, почти пропел Гальтский, едва сдерживая улыбку.

– Никогда! – взвизгнула Лариса Макарьевна.

– Так вот, – Мартина, недовольная тем, что ее постоянно перебивают, заговорила громче и строже, – душевный покой Рубцова взорвали не письма, а письмо, вернее, путевые записки, которые барон Дмитрий адресовал Александру Иконе. Те самые записки, которые вместе с прочим имуществом Рубцов получил в наследство от казанского родственника. Именно они заставили Рубцова раньше времени вернуться с похорон и ворваться в ваш дом, требуя дневник; именно они были отправлены Андрику в оригинале, а копию записок, сделанную Андриком уже после смерти Рубцова, Марта сегодня взяла из ритуальной чаши.

– Из ритуальной? – охнула Лариса Макарьевна. – Это чаша одного из ангелов с могил Гальтских? Я помню, их Андрик с Рубцовым перевезли с кладбища для реставрации.

– Да, – кивнула Мартина. – Но об этом чуть позже, если пожелаете. Сейчас мы вернемся к содержанию записок.

– Мы читали, – задумчиво проговорила Аделаида. – Здесь что-то не так.

– Замечательно, – ответила Мартина, сдвигая очки на кончик носа. Голос ее сделался глуше и приобрел нотки зловещей таинственности. – Дело за малым: понять прочитанное. Вы, Аделаида Денисовна, почти поняли. Вы заметили и произнесли вслух «Здесь, что-то не так».

– Ничего конкретного я не имела в виду. Интуиция и только.

– Интуиция – это дурно организованная логика, – наставительно изрекла Мартина, глядя на Делю поверх очков. – У вас острый ум и цепкая память, что делает вас опасным противником. Падение с чердачной лестницы был только началом.

– Но за что? – удивилась Аделаида.

– Вы прочли дневник. Прочли более внимательно, чем необходимо для безопасности. С этого момента вы приговорили себя ходить по краю пропасти. Кому-то было необходимо избавиться от вас в кротчайшие сроки. Рано или поздно, вы, так же, как в свое время Рубцов, догадались бы сравнить содержание дневника и записок барона Дмитрий, попади они вам в руки. А когда-нибудь это случилось бы непременно.

– Записки? А проклятая книга? – спросила Аделаида Денисовна. – Я намеревалась проанализировать проклятия и отыскать какой-нибудь намек на подсказку в дневнике.

– Книга, – улыбнулась Мартина, – это всего лишь сценарий ваших неприятностей.

– Очень глупый сценарий! – вспыхнула Лариса Макарьевна.

– Да, – согласилась Мартина, – именно глупый, очень глупый. А согласитесь, родовое проклятие – довольно удобная штука. Во-первых: оно подтверждает существование самого рода; во-вторых: тешит тщеславие. Люди часто стремятся обнаружить, вспомнить, заполучить какой-нибудь сложно разгадываемый символ своего, якобы, таинственного происхождения или судьбы. Да что там отдельно взятый человек! Целые народы претендовали на родство с богами. Прикосновение к тайне возвышает. Признаюсь, я многое отдала бы, за возможность получить хотя бы самую малюсенькую, размером с тминное зернышко, семейную тайночку. Кстати, кто первым заговорил о проклятии?

– Если вы намекаете на Андрика, – зарычал Кондрат, – то я вам так скажу…

Остановленный упреждающим жестом Мартины, Кондрат Иванович не успел завершить фразу. Он нахмурился, опустил голову, но спорить не стал.

– Почему глупость чаще всего ассоциируется с детьми? – пожав плечами, спросила Мартина и сама же ответила: – Конечно, не потому, что они глупы, а потому что мы так их себе представляем – большая ошибка. Но мы не станем делать скоропалительных выводов, а соберем пазлы таинственной картины так, как это делал Рубцов. Пожалуйста, дайте мне копию записок. У кого сейчас находится копия?

Гальтский с готовностью исполнил просьбу Мартины, положив перед ней изрядно помятый документ. Лариса Макарьевна принялась разглаживать его ладонями, но успеха не добилась.

– А теперь мы сравним содержание двух документов: дневника и…

– И-и-и, – Кондрат Иванович стукнул кулаком по столу. – Дневника нет. Его украли!

Мартина повернулась к Гальтскому, горестно вздохнувшему в подтверждение слов Кондрата.

– Увы, – барон развел руками и еще раз вздохнул.

Мартина на секунду задумалась, потерла лоб и, смущенно улыбнувшись, одарила барона лукавым взглядом, насторожившим Марту, хорошо изучившую повадки сестры.

– Простите, Роман Владимирович, – несносная в склонности к театральным эффектам сестрица, приложила руку к груди, изобразила на лице скорбную гримасу и голосом, полным отчаяния, призналась: – Это я уговорила Андрика украсть дневник.

– Как вы?

– Андрик?

– Зачем?

– Где он?

– Где дневник?

– Где мальчик?

– Как вы могли?

Голоса слились в один хор, образуя неприятную для слуха какофонию. Марта испугалась за сестру, а сама Мартина явно наслаждалась произведенным эффектом.

– Да, – спокойно ответила она, – иначе ваш дневник, Роман Владимирович, был бы уничтожен. Мы спасли его. Он здесь.

С этими словами Мартина встала и, без всякого смущения, вздернула свитерок, освобождая из-под ремня, стягивающего талию, бесценный документ.

– Где Андрик? – сурово спросила Аделаида, не обращая внимания на действие Мартины.

– Мальчик пожелал вернуться туда, где все это время скрывался. Я не стала его удерживать. Паренек утомился от веселой беготни по чердаку и очень испугался за вас, Аделаида Денисовна, когда услышал ваше падение с лестницы. К счастью для него и для себя вы скоро пришли в сознание.

– И где он все время ошивался? – рассеянно поинтересовалась Лариса Макарьевна, она впилась глазами в дневник и от нетерпения теребила лисью накидку.

Мартина уселась на стул, запрокинула ногу на ногу и вопросительно посмотрела на Аделаиду.

– Он ошивался, как вы изволили выразиться, у меня, – резко ответила Деля.

Барон всплеснул руками:

– Аделаида! Мы же так волновались за Андрея, а ты молчала. Не хорошо! Зачем ты его прятала? От кого?

– Вот тебе, Ромочка, и неприятности, – проворковала Лариса. – Ты слишком многое позволял мальчишке и не только ему одному. – Сопшина-Мазурко покосилась на Аделаиду Денисовну.

– Подожди, Лара! – прикрикнул Гальтский, продолжая недоуменно взирать на свою невесту, словно не доверяя услышанному признанию.

– Я испугалась, – пояснила Аделаида. – Испугалась за Андрика. Не знаю, как объяснить, но я кожей почувствовала – мальчик в опасности.

– Что значит кожей? – еще больше удивился барон. – Опасность? В этом доме?

– Да, опасность, – упрямо повторила Аделаида Денисовна.

Отчаявшись что-либо понять, Гальтский решил смириться с уже произошедшей ситуацией, ограничившись замечанием:

– Но ты могла сказать хотя бы Кондрату.

– Я знал, – прогудел Кондрат Иванович.

– Очень занятная история, – заметила Лариса Макарьевна, на минуту забыв о дневнике. – Детский сад, честное слово. Так, это все очень мило, но давайте перейдем к главному – к делу.

– Я очень рад: Андрик нашелся – вот главное, – бодро заявил барон. – Ну, а твой поступок, Аделаида и твои сомнения, мы обговорим чуть позже. Замечу, ты меня удивляешь все больше и больше. Ты – женщина, которая всегда руководствовалась здравым смыслом, вдруг до абсурда доверилась ребячьим страхам. Удивительно! Андрик – ребенок, его игры в Лютого на чердаке объяснимы, но ты… Ах, Аделаида!

– Господи! – воскликнула Лариса. – Да успокойтесь! Давайте уже начнем! Вот дневник, вот злосчастное письмо, то есть записки и…

– Вот она – копия тайны, – с мрачной торжественностью сказала Мартина, разглаживая на столе смятый листок и подвигая к себе дневник. – Мы пускаемся в увлекательное и опасное путешествие в прошлое, события которого странным образом переплелись с событиями ваших жизней, а кому-то стоили самой жизни.

Лариса Макарьевна слушала, приоткрыв рот, и кивала головой, жадно вслушиваясь в каждое слово, изреченное Мартиной.

– Внимательно следите за моими рассуждениями. Перед нами два артефакта: дневник Дмитрия Гальтского, который всегда находился в руках Романа Владимировича и записки Дмитрия, перешедшие Рубцову и до недавнего времени считавшиеся не существовавшими, поскольку так и не были отправлены бароном Дмитрием в Полончаки. Мы проведем детальное сопоставление. – Мартина раскрыла дневник и положила рядом копию записок. – Записки и дневник. Начали!

– Итак, год тысяча восемьсот шестьдесят третий. Князь Дмитрий Гальтский, молодой образованный человек, горячо интересующийся историей, направляется в Феодосию к другу своего отца. Молодому барону не чужды знания истории искусств: он намеревается глубже изучить и проанализировать работы скифских мастеров, сравнив их с работами мастеров греческих. О том он и пишет своему другу Александру Иконе, оставшемуся вести хозяйство в Полончаках.

Стиль записок не существенно, но все же отличается от дневниковых записей, которые столь любезно согласился зачитать нам Роман Владимирович. Слог записок, обнаруженных Рубцовым, выдает в Дмитрии Гальтском человека делового, серьезного, краткого на словах: «Пустословие – удел лодырей», тогда как дневник полон лирических, но банальных рассуждений; упоминание об археологических изысканиях отсутствуют вовсе, что странно для человека, увлеченного археологией.

В записках Гальтский дает четкие определения своим находкам, а на что мы наталкиваемся в дневниках: «Был случай, когда я, желая помочь в деле, начал перебирать черепки, наблюдая, как делают это другие. Дьяк же, заметив меня, подошел и, пребольно ткнув кулаком в мое плечо, отнял черепок и бросил его в другую коробку, совсем не в ту, в кою я вознамерился найденное определить». Вернемся к запискам: Гальтский сообщает о намерении опробовать свою методу изучения истории, – обратите внимание – свою методу! – а для того, чтобы создать методику, необходимы обширные познания. Однако записи в дневнике выдают абсолютное незнание предмета. Человек, имевший серьезные намерения заняться изучением культурной связи между скифами и греками – Дмитрий пишет о том в записках – в дневнике называет научный материал черепками. Согласитесь, такой подход, по меньшей мере, вызывает недоумение. Причем, он перебирает находки, как указано в дневнике, наблюдая за действиями других, смею заметить, не самых образованных в области археологии людей. Как, объясните мне, человек, создавший собственную методу изучения археологических находок, в один момент смог превратиться в неуча?

– Чудеса, – шепотом согласилась Лариса.

– Допустим, на этом и строилась метода, – высказала предположение Аделаида.

– Мы допустили бы, но на сей счет имеется весьма определенное мнение самого Дмитрия Гальтского. Что он пишет в записках? Читаем! – Мартина указала тонким пальцем на строку, – «В Феодосии вознамерился я серьезно завести разговор с Алексеем Петровичем на предмет устрожения охраны захоронений. Невежество страшнее пожара». В дневнике, – палец другой руки легонько коснулся страницы семейной хроники баронов, – снова сталкиваемся с некоторым противоречивым подходом к вопросу: «Солдаты пехотного полка лопатами откидывали землю. Бородатые мужики, – видимо, из местных, переносили тяжелые камни и грузили их на подводы».

Можно ли предположить, что барон, трепетно относившийся к памятникам истории, безропотно наблюдал, как материал, хранящий информацию, увозится на постройки казарм? Запомним вопрос и перейдем к другому.

К сожалению, мы можем только догадываться о темах переписки между Дмитрием Гальтским и Зиновием Карловичем Лютым; судя по запискам, этих людей связывал общий интерес к истории. Наверняка, Гальтский, с которым он вел переписку, не соответствовал Гальтскому, представшему пред Лютым воочию. Возможно, помимо любви к истории, Гальтского и Лютого связывал обоюдный интерес к лингвистике. Посмотрите, что написано в дневнике: «Думается мне, дело было в вопросе, который Лютый адресовал мне при встрече и на который я не смог дать достойного ответа, поскольку собеседник мой изъяснялся на языке непонятном. Мои старания сгладить произошедшую неловкость привели Лютого в замешательство, обернувшееся негодованием». Сравним с содержанием записок: «Теперь же отписал я письмо и Зиновию Карловичу (как условлено между нами, писал на греческий манер, дабы не прочли о находках те, кому знать о них до поры не положено) «… Вообразите изумление Лютого, когда в ответ на заданный вопрос, он получил непонимающее молчание. Зиновий Карлович заподозрил неладное. Не знаю, чем он руководствовался, сказав: «Кровь, на тебе вижу», но фраза была произнесена.

– Вы полагаете, он предвидел свою смерть? – Лариса Макарьевна во все глаза смотрела на Мартину. – Как интересно!

– Едва ли предвидел и едва ли свою, но кое-что заподозрил. Что Лютый полагал в дальнейшем делать со своими подозрениями, только Богу известно, поскольку одной очень недоброй ночью Зиновия Карловича обнаружили мертвым с вонзенным в шею наконечником золотой стрелы.

– Ой, не надо повторять! – Лариса Макарьевна всхлипнула и закрыла лицо руками.

– Не правда ли очень напоминает недавние события? Смерть Зиновия Карловича, как мы знаем из дневника, не последняя. Немногим дольше прожил и Мигунов, крестный отец Дмитрия Гальтского. Странно, что люди, так или иначе связанные с бароном Дмитрием ушли из жизни так скоро, будто кто-то намеренно старался оборвать эту связь. Вернемся к дневнику: «Петр Алексеевич, большой любитель сытно отобедать, велел богато приправлять мясо пряностями, скрывающими неприятный привкус». Думаю, нет нужды подробно рассматривать данный вопрос, тем более что имеется вполне иллюстративная запись в самом дневнике «Я, вкусив со стола своего благодетеля, отказался от мясного».

– Гадость какая, – рявкнул Кондрат Иванович. – Надеюсь, на собаках не испытывали?

Аделаида Денисовна шикнула, постучав кофейной ложечкой по столу, призывая к дисциплине.

– А что я сказал? Все, как у нас, только хуже, – буркнул Кондрат Иванович.

– Итак, – продолжила Мартина, – люди, которые имели представление о жизни или интересах барона Дмитрия, неожиданно сошли со сцены. Что дальше? Сам Дмитрий женился на дочери Мигунова, прибрал к рукам ее наследство и покатился по наклонной плоскости: проигрался, попал в тюрьму за долги, спустил деньги супруги, забыл о родном доме. Странное забытье! Забыл дом, куда, кстати сказать, мог бы вернуться, скрываясь от кредиторов, и запамятовал о том, что у него есть Александр, которого, судя по письменному обращению, Дмитрий по-братски любил и, наверняка, мог рассчитывать на братскую поддержку. Забыл или боялся быть узнанным? Или боялся остаться неузнанным?

– Вы хотите убедить нас в том, что Дмитрий Гальтский не был Дмитрием Гальтским? – спросила Лариса Макарьевна, изумленно глядя на Мартину.

– Именно так, – кивнула рассказчица. – В Феодосию прибыл другой человек.

– А куда исчез Дмитрий? – Лариса Макарьевна нервно теребила лисью накидку.

– Он остался там, куда так истово стремился – в кургане. Посмотрите, – Мартина указала на строку в записке, – «Думаю, ко времени второго прибытия на холмы, вход совершенно засыплет, да так, что найти его сможем лишь мы с Зиновием Карловичем».

– Остался в кургане? Вы предполагаете убийство? – задохнувшись от волнения, прошептала Лариса.

– Так предполагал Лютый, потому и сказал, будто видит кровь на человеке, назвавшимся Гальтским.

– Но зачем?

– Найденные в кургане золотые бляшки, пластины и чаша – разве не ответ на ваш вопрос? Легкость наживы всегда привлекательна.

– Да, наверное. Но кто?

– В письме названо имя убийцы: «Теперь здесь никого нет, кроме меня да Тварецкого».

– О! – воскликнула Лариса Макарьевна и прижала ладонь ко рту.

– Тварецкий? – прогудел Кондрат Иванович. – Дурацкая фамилия. Почему Тварецкого не разоблачили? Тот же Мигунов, знавший старшего Гальтского, мог задать пару-тройку вопросов, и обман стал бы очевидным.

Мартина устало улыбнулась:

– Туда, куда Гальтский направлялся, его никто не знал в лицо. Мигунов, хоть и был другом семьи, но сына своего товарища видел только, когда Дмитрий был во младенческих летах. Гальтский не зря взял с собой родительские письма, в качестве рекомендации, но предъявил их не Дмитрий. Со временем обман был бы раскрыт – да, но разоблачителям не оставили времени.

– Но зачем тогда он вел дневник, это же прямая улика? – лицо Аделаиды Денисовны было задумчивым и бледным, а в глазах появился блеск азарта завзятого спорщика.

– А зачем Герострат сжег храм Артемиды? – спросила Мартина. – Не пытайтесь отыскать причину, дело здесь не только в тщеславии. Опасность дневника минимальна. Эта, как вы сами назвали, улика лежала у вас под носом многие годы, оставаясь совершенно безобидным фрагментом семейной хроники, который Тварецкий передавал своим потомкам, возможно как эстафету бдительности.

– Вы хотите сказать, что потомки знали историю убийства Гальтского? – с сомнением произнесла Аделаида.

– Понятия не имею о глубине осведомленности последующих поколений, – Мартина пожала плечами. – Но то, что фамилия украдена, им было известно. Собственно, это и стало решающим в нашей, то есть, вашей истории.

– Очень интересно! – откликнулась Лариса и подвинула документы к себе, жадно разглядывая их. – А почерк? Почерк дневника один в один схож с почерком письма. Жалко, но ваша теория ошибочна: все написано одним человеком.

Мартина улыбнулась, как взрослые улыбаются шутке ребенка:

– Хороший вопрос, Лариса Макарьевна. Но взгляните сюда, что в письме сказано?

Лариса медленно, с трудом разбирая слова, но с выражением, прочитала:

– «Забавный малый: умеет писать обеими руками на разный лад и манер, отличный каллиграф и неплохо рисует».

– Так-то! Друзья мои, вряд ли мы, не будучи специалистами, на глазок определим различие в почерках, особенно если подделка выполнена рукой мастера. Конечно, мы можем обратиться к экспертам, что, вероятно, и намеревался сделать Рубцов, заполучив дневник и располагая записками. Теперь вы понимаете его состояние после прочтения записок? Он все понял, за что его жестоко наказали.

– Рубцов? – Лариса Макарьевна сжала виски пальцами. – Опять Рубцов!

«Это давняя история, – хотела крикнуть Лариса. – Пусть прошлое хоронит своих мертвецов! Какое нам дело до них?»

Она удивленно посмотрела на Мартину, затем обвела взглядом собравшихся. Судя по застывшим лицам, не только Лариса, но и вся компания пребывала в состоянии недоумения. Упоминание о человеке, недавно жившим и недавно умершим, казалось странным в сюжете давно минувших лет и лишенным смысла.

– Да, да, – вынырнула из забытья задумчивости Аделаида Денисовна, – помните, та девочка, что вызвала Рубцову скорую, на суде рассказывала, что последними словами Сергея были «убийца Тварецкий»? Только ей послышалось «дворецкий», стандартная фраза, сбивает с толку. Теперь понятно, Сергей назвал фамилию человека, убившего барона Дмитрия. Тогда мы ничего не поняли, поэтому и забыли этот эпизод.

– По-моему, вы и сейчас кое-чего не понимаете, – сказала Мартина. – Рубцов выбрал самое краткое изложение истины. Он всегда выбирал краткость, но иными это принималось за странности изъяснений.

Кондрат Иванович хмыкнул, вспомнив беседу с Мартой и свою жалобу на своеобразие речи Рубцова.

– Он назвал не только убийцу Дмитрия Гальтского, но и своего убийцу – потомка Тварецкого, – Мартина пристально посмотрела на Кондрата и медленно перевела взгляд. – Вас, Роман Владимирович.

Повисла тяжелая пауза, прервать которую решился сам Роман Владимирович. Перед тем как заговорить, он долго всматривался в лица собравшихся, надеясь найти сочувствие, но его встречали удивление, страх, недоверие – ничего похожего на доброе участие. Он провел пальцами по щеке, оставляя на коже белые полоски.

– Господи, Мартина Львовна, что вы такое говорите? Я убил Сергея? Зачем?

– Он, как уже говорилось, намеревался отдать записки и дневник на графологическую экспертизу. Заключение профессионалов сделало бы невозможным получение денег от Дворянского Собрания Десяти. Сумма, – замечу, большая сумма, предназначенная барону Гальтскому, уплывала у вас из-под носа. Рубцов вознамерился доказать, что вы, Роман Владимирович, не имеете никакого отношения к фамилии Гальтских.

– Мартина Львовна! – обвиненный воздел руки в мольбе. – Да посмотрите вы на меня! Что вы видите? Всего лишь пожилой, слабый, сломленный хворями человек; да в моих ли возможностях убить молодого, полного сил мужчину?

– Выбранный вами метод не нуждается в физической мощи, – угрюмо заметила Мартина.

– Плохо вы знали Сергея! – крикнул Роман Владимирович, охнул и приложил руку к груди.

– Зато он хорошо знал вас, поэтому и позволил сесть в автомобиль, но удара все же не ожидал.

– Ладно, – согласился обвиненный, – давайте рассмотрим дело с другой стороны. По-вашему, это я соорудил стену, плюющуюся заточками?

– Да. Для вас-то, Роман Владимирович, какая угроза? Стена все равно «плюнула» в другого.

– А предварительно я сам себя отравил? – Роман Владимирович изобразил на лице усмешку.

– Да. Здесь вы тоже ничем не рисковали.

– Я подпилил ножки буфета и едва не уронил его на себя? – все больше изумлялся Роман Владимирович.

– Да. Сделать вид, что споткнулись, всем весом приналечь на буфет, подломить заранее подпиленную ножку и отскочить – трюк не слишком сложный, хотя и не лишенный опасности. Рискнуть однако стоило. Тем более, это прямо указывало на причастность Андрика. С чугунной птицей то же самое; вы сбросили ее, разыграв случайность падения и свой отчаянный страх.

– Глупости, – Роман Владимирович ласково улыбнулся Мартине. – Право же, все вами сказанное, притянуто за уши. Простите меня за столь обидную фразу. Но подумайте сами, Мартина Львовна, уж если я такой злодей, то сочинил бы что-нибудь серьезнее.

– А вы и сочинили! Вы вовсе не преследовали цели внушить всем присутствующим суеверный ужас, хотя, в чем-то это удалось. Вы старались создать ситуацию абсурда, чтобы дело выглядело как можно глупее. Вы придумали все списать на мальчика, а если не получится, то на Кондрата Ивановича, обыграв сюжет так, будто хотели убить вас.

– Но… но, – заикаясь, произнесла Лариса Макарьевна, – я думаю, что Кондрат… с чисто теоретической точки зрения, разумеется, мог бы… Боже мой!

– Я мог бы все! – вспыхнул гневом Кондрат Иванович. – Все, кроме двух вещей: заставить страдать собак и толкнуть с лестницы женщину, которую…

Румянец гнева сполз с лица Кондрата в один момент, Икона начал бледнеть, меж тем, Аделаида наливалась нежно-розовым румянцем.

– Боже мой, – одними губами прошептали Лариса Макарьевна, и уронила голову на скрещенные руки. – Так, значит…

– Почему я или Андрик? – преодолевая смущение, спросил Кондрат, не отрывая взгляда от Аделаиды. – За что? Неужели… но ведь тогда еще никто не знал, что я и Деля… Прости, Деля.

Аделаида поморщилась и махнула рукой.

– Удивительный вы человек, Кондрат Иванович, – Мартина пожала плечами. – Я, как мне кажется, четко сказала, что деньги от Дворянского Собрания Десяти предназначаются барону Гальтскому. Дмитрий Гальтский в письме называл Александра Икону братом. «Оставленное мне батюшкой наследство – вполовину твое по праву». Это не просто красивое обращение, это очевидное убеждение. «Да не ослушается младший брат брата старшего». Прямых потомков Дмитрий Гальтский не оставил, но история Гальтских не прервалась. Одновременно с разоблачением Тварецкого-Сайкина Рубцов намеревался доказать ваши права на фамилию и настоять на передачу суммы вам, Кондрат Иванович. Это несколько противоречит правилам законного рождения, но Роман Владимирович им не соответствует совсем.

– Но, – Икона совершенно растерялся и, словно не слышал ничего, кроме своего собственного немого монолога, который едва ли складывался в осмысленные фразы. – Но мы же генетику сравнивали и…

Аделаида Денисовна подошла к Кондрату и, положив руку на его плечо, сказала без раздражения, без досады, а, наоборот, обратилась ласково, как к ребенку:

– Кондрат, ты тупой. Экспертиза выявила отсутствие твоего родства с Романом Владимировичем, что вполне естественно, если он не Гальтский. Простите, Мартина Львовна, однако, как же Рубцов собирался доказать, скажем так, родственность Кондрата с Гальтскими?

– Хороший вопрос, – кивнула Мартина. – Неужели вы сами до сих пор не догадались? Есть только один способ – докопаться до костей отца Дмитрия Гальтского. Надгробья с могил старшего Гальтского и Александра Иконы Рубцов уже снял с места. Дело оставалось за малым – взять в руки лопату.

– О боже, – простонала Лариса Макарьевна. – Только этого не доставало!

– Именно так, – подтвердила Мартина, намеренно делая голос низким и пугающим, что вызвало кривую, но не лишенную торжества, ухмылку Аделаиды.

Кондрат Иванович растерянно хлопал ресницами и упрямо мотал головой.

– Не понимаю. Мне надо подумать. Невозможно поверить.

– Правильно, – похвалила настырность Кондрата Мартина. – Не вам передалась по крови Гальтских острота ума и любовь к истории – Андрику, ему бы и носить фамилию.

– Значит, согрешил старый барон, – с осуждением сказал Кондрат Иванович. – Я, значит, байстрючая ветвь.

– О чем он только думает? – воскликнула Лариса Макарьевна и закрыла лицо ладонями.

– Сложно сказать, как дело было, – мягко ответила Мартина, – но не вам, Кондрат Иванович, осуждать старого барона: далеко мы от наших дедов во времени уходим, да о те же камни спотыкаемся.

– Хорошо, – подал голос Роман Владимирович. – Предположим: все, что вы сейчас рассказали – правда. Предположим. А дальше? Мартина Львовна, не сомневаюсь, у вас хватит ума понять: красивые домыслы – еще не повод для доследования обстоятельств смерти Рубцова? Ваши выводы не лишены остроумия, но вы наивно будете выглядеть, живописуя все, что произошло здесь и сейчас относительно к тому, что произошло где-то и когда-то. Ладно, денег от Дворянского Собрания я теперь не получу. Бог с ними! Я человек обеспеченный, мне на мою жизнь хватит и даже с лихвой. А в смерти Сергея я не виноват, ничего не слышал, ничего не видел, ничего не знаю. Ларочка, – Роман Владимирович протянул руку к Ларисе Макарьевне. – Ларочка, ты, разумеется, не веришь злым наветам; ты, конечно, по-прежнему осталась мне добрым другом. Лара, среди таких чудовищных обвинений так хочется утвердиться в твоей искренности.

Лариса Макарьевна отпрянула.

– Извини, Рома.

– Хорошо, хорошо, – Роман Владимирович улыбнулся. – Конечно, надо все обдумать. Конечно. Ну, будет вам, друзья мои, будет! Неужели вам так хочется видеть меня убийцей? Какая нелепость! Ну, что же, вы как знаете, а я вам прощаю ваше недоверие. Вам сейчас хуже, чем мне. Смотрю на вас – сердце сжимается. Ларочка, дружочек, окажи милость – найди нитроглицерин в аптечке.

Лариса Макарьевна медленно поднялась и прошла в чулан. Послышались звук выдвигаемого ящика и шуршание. Лариса достала круглую коробку из-под печения, где хранились лекарства, и некоторое время перебирала их, глядя в окно, не замечая ни самих лекарств, ни унылого дождя в заоконном пейзаже хмурого утра.

«А если все это лишь злые домыслы? Рома убил Рубцова? Невероятно. Тем более что сейчас все так удачно складывается. Аделаидка устранилась из жизни Романа, а я осталась единственным человеком, на которого он может рассчитывать. Довольно глупые рассуждения: я готова верить в невиновность Ромы только потому, что все так удачно складывается для меня. А с другой стороны, я так долго ждала своего шанса, и теперь отказаться от него?.. Рома убил Рубцова? Ерунда! Разве так ведут себя убийцы? Впрочем, я понятия не имею, как они себя ведут. При всем том, он очень достойно выдержал истязание разоблачением, великодушно простив их и… меня. Однако, сейчас я поняла кое-что: Рома не собирался восстанавливать чертово дворянское гнездовье. Получил бы деньги от Собрания, снял бы свои сбережения со счетов и – поминай, как звали. Нет, а с другой стороны: не пойман, значит, не вор, тем более, не убийца. А что касается дневника – пустяки. Жизнь так построена: не обманешь – не проживешь. Необходимо выбрать, кому верить: Роме, – а я его знаю давно, или двум неизвестным авантюристкам? По-моему, ответ очевиден. Глупо, но надо кому-то верить. Надо верить!»

Лариса Макарьевна вернулась в переднюю.