Текст книги "Друзья и герои"

– Боюсь, наша застольная беседа скорее приличествовала бы траппистской трапезной[61]61
  Трапписты – католический монашеский орден, отличающийся особой строгостью правил. Трапписты, в частности, воздерживаются от разговоров и принимают пищу в полном молчании.


[Закрыть], – заметил Алан. – Иногда кто-нибудь заговаривает о работе, но не в присутствии гостей, разумеется. Боюсь, вас ожидает гробовое молчание.

Подали обед. Все, включая Диоклетиана, получили по куску мяса – сухому и пережаренному, но всё же. Собравшиеся одобрительно хмыкали и причмокивали, а кто-то даже рискнул воскликнуть: «Ну знаете ли!» Чарльз сидел, не поднимая глаз, и держался настороженно.

К мясу подали салат. Изучив плотные темные листья, Гарриет сказала:

– Похоже на листья маргариток.

Алан передал ей масло и уксус.

– Щедро полейте их, – посоветовал он. – Мы выживаем здесь только благодаря оливковому маслу.

Сидевшая напротив мисс Данн приподняла брови.

Гая не так-то просто было смутить, и он спросил соседа, правдивы ли, по его мнению, слухи о возможном вмешательстве британцев на греческом фронте. Сосед был потрясен таким вопросом и прошептал:

– Не думаю.

– В самом деле? А я слышал, что британские войска уже высаживаются на Лемносе.

Мисс Данн, обычно розовощекая, порозовела еще сильнее, после чего взорвалась, не в силах сдерживаться:

– У вас нет никакого права повторять подобные слухи!

– Да их все вокруг повторяют, – заметил Алан и, чтобы отвлечь Гая, предположил, что Наксос будет куда более удобным перевалочным пунктом для войск, идущих к Пирею.

– Но точно ли они движутся к Пирею? – запротестовал Гай. – Возможно, они направятся в Салоники.

Мисс Данн, возмущенная предметом их обсуждения, таращила глаза и пыхтела так, словно ее душили. Видя ее недовольство, Гай наклонился к ней и дружелюбно спросил:

– А вы чем занимаетесь в миссии?

– Я не привыкла обсуждать свою работу, – резко ответила она.

Даже Гаю должно было стать ясно, что разговор окончен, подумала Гарриет, – но не тут-то было. Заносчивая неловкость мисс Данн только раззадорила Гая, и он принялся умащивать ее, словно сложного студента. Он рассказал ей о представлении и о том, что планируется его повтор, – не желает ли она прийти?

Пока он говорил, мисс Данн так ерзала на стуле, что отъехала от стола на добрую пару футов. Когда Гай умолк в ожидании ответа, она яростно затрясла головой. Окружающие с наслаждением наблюдали за этой сценой.

Тогда Гай сообщил, что он тоже играет в теннис. Не желает ли мисс Данн сыграть с ним партию-другую?

Услышав это, мисс Данн побагровела от корней рыжих волос до выреза изумрудно-зеленого платья. Вместе с тем ее алое лицо исказила многозначительная усмешка.

– Я подумаю об этом, – лукаво произнесла она.

Гарриет умоляюще посмотрела на Алана и случайно встретилась взглядом с Чарльзом. Он сочувственно ухмыльнулся, она улыбнулась в ответ. Жизнь тут же утратила мрачные краски. В комнате посветлело.

Алан сообщил, что попросил подать им кофе у него в комнате. Гарриет, с неохотой поднимаясь по лестнице, чувствовала себя так, словно ее увели от единственного, кого она здесь желала видеть. Когда за ними закрылась дверь, она повернулась к Гаю.

– Эта кретинка решила, что ты с ней заигрываешь.

– Дорогая, в самом деле! Что за чушь!

Он посмотрел на Алана в надежде на поддержку, но тот был согласен с Гарриет.

– Я восхищен вашей решительностью, – сказал он. – Уверен, вам удалось завоевать сердце мисс Данн. Это уже немало. Только бесчувственный мизантроп мог бы отвергнуть столь безыскусное и благожелательное предложение дружбы.

Алан недавно отобрал самые удачные фотографии, которые делал во время путешествий по Греции. Теперь он принялся вынимать их из папок и передавать Гаю и Гарриет, предварительно с нежной ностальгией осматривая каждый снимок.

Видя, как Алан радуется возможности разделить с ними свой восторг от любимых мест, Гарриет была тронута и попыталась выкинуть Чарльза из головы. Разглядывая каменистые острова, оливковые деревья, классические церкви на фоне моря и белоснежные дома, тени на которых сияли отраженным полуденным светом, она сказала:

– Мы так хотели сюда приехать. Больше всего мы хотели оказаться в этой стране – и так ничего и не увидели. Мы живем словно в тюрьме.

Поддавшись внезапному порыву, Алан заявил:

– Я никогда не покину Грецию.

– Но если сюда придут итальянцы, вы не сможете остаться.

– Спрячусь на островах. Я говорю по-гречески, у меня всюду друзья. Меня приютят. Совершенно точно.

Слушая Алана, Гарриет понимала, что этот молчаливый, нудный и язвительный человек на самом деле обладает мягкой, терпеливой и многострадальной душой. Ей казалось, что в целом мире он любит только Грецию и свою собаку, но теперь стало ясно, что Греция была для него не просто любовью – это была святыня. Но желание укрыться здесь всё равно казалось ей всего лишь романтической фантазией. В Бухаресте жили англичанки, бывшие гувернантки, у которых не было ни денег, ни друзей за пределами Румынии. Они твердо намерены были остаться, но в итоге уехали вместе со всеми остальными.

Пока Алан говорил, она услышала доносящийся из сада голос Пинкроуза и с непринужденным видом подошла к окну. Закутанный до ушей Пинкроуз прощался с Чарльзом. Тот отдал честь, повернулся и зашагал к черным воротам. Лимонные деревья скрыли его из виду, но Гарриет продолжала стоять у окна, глядя ему вслед.

Гай и Алан были погружены в разглядывание фотографий. Алан подробно описывал свой фотографический метод. Гарриет знала, что Гай не понимает ни слова, а ей самой эти рассуждения казались бесконечно далекими от жизни. Всё в этой комнате было далеко от жизни. Она едва скрывала свое нетерпение – ей хотелось проследовать за Чарльзом и оказаться в центре города, где он, возможно, сейчас гадал, чем она занята.

Вдохновленный восторгами Гая, Алан принялся стряхивать пыль с очередных папок.

– Вы же останетесь на чай? – спросил он. Это была просьба одинокого человека.

У Гая были другие планы на остаток дня, но он не смог устоять.

– С радостью, – ответил он.

21

Гарриет была уверена, что на следующее утро Чарльз даст о себе знать. Ее охватило лихорадочное возбуждение; но посыльного всё не было. Шли часы, однако ничего не происходило; ее возбуждение улеглось. Она ошиблась. Всё это было ошибкой. Надеяться не на что.

Когда в полдень она вышла на улицу, Чарльз как раз проходил мимо двери. Он на ходу улыбнулся ей и, не оборачиваясь, стремительно пересек площадь и вошел в «Коринф».

Придя в уныние, она бесцельно побрела по площади. В тот момент, когда она проходила мимо «Коринфа», оттуда вышел Чарльз и остановился на ступенях с телеграммой в руке. Увидев ее, он вприпрыжку спустился с крыльца, словно это всё была игра, и беспечно спросил:

– Где собираетесь обедать?

– Я еще не решила.

Казалось, он ждал от нее чего-то, но чего – она не знала. Ее охватило раздражение, и она двинулась дальше, но лицо его горестно исказилось.

– Не уходите.

– Я думала, вы заняты.

– Сейчас – нет. Мне надо было получить эту телеграмму. Она могла оказаться важной.

– Но не оказалась?

– Не очень. Во всяком случае, может подождать.

– Я ждала от вас весточки, – сказала Гарриет растерянно.

– Вы же сами отвергли меня в Татое. Теперь ваш ход.

– В самом деле? – рассмеялась она и удивленно оглядела его, словно сделав мысленно шаг назад. За безукоризненными манерами скрывалась требовательная надменность – за это Алан назвал его «избалованным юношей». Теперь эта надменность растаяла. Возможно, он просто осторожничал, но в его манере держаться появилась кротость. Своим умоляющим взглядом он напомнил ей Сашу, и она с улыбкой протянула ему руку. – Тогда давайте пообедаем вместе.

На втором этапе их отношений Гарриет стало казаться, что у нее нет никакой иной цели, кроме как видеть Чарльза. Однако она не утратила рассудка. Она помнила, что подобная одержимость когда-то влекла ее к Гаю. И совершенно напрасно. Если бы Чарльз спросил ее, она бы ответила, что считает свой брак безнадежным.

– Не вините меня, – сказала бы она. – Всё это слишком сложно.

Чарльз ни о чем не спрашивал. Очевидно, он решил, что она объяснится, если захочет. В отсутствие вопросов она ничего не говорила. Ею двигало своеобразное чувство верности.

Иногда шел дождь. В такие дни они пили чай в «Коринфе». Когда небо прояснялось, они бродили по Афинам, ощущая приближение весны в электрической свежести воздуха.

Деревья на площади Конституции подернулись зеленой дымкой. На протяжении зимних недель Алан избегал дальних маршрутов и выгуливал Диоклетиана в окрестностях Академии. Теперь погода наладилась, но он чувствовал, что Гарриет отдалилась, и не претендовал на ее общество. Если она днем присоединялась к ним с Якимовым, ей были рады, но Алан больше не приглашал ее прогуляться. Пару раз он встречал Гарриет с Чарльзом на улице и отворачивался, не желая ничего знать о ее новых отношениях.

Парадоксальным образом эта скромность Алана задевала Гарриет. Когда она увидела, что Национальный сад вновь оживает, то предложила Чарльзу прогуляться там и навестить водных птиц.

– Каких птиц? – спросил он.

– Тех, что живут на пруду в центре сада.

– Вот как.

Он улыбнулся, но более ничего не сказал. Когда они проходили мимо пальм, несущих стражу у ворот, Гарриет заметила:

– В этой стране даже деревьям приходится изображать колонны.

– Вам не кажется, что первоначально именно колонны должны были изображать деревья?

– Да, наверное. Какой вы умный. После окончания учебы вы будете археологом?

– Не думаю.

– А чем же вы займетесь?

– Честно говоря, даже не представляю.

Его уклончивость ставила Гарриет в тупик. Добрая половина ее знакомых рассматривали будущее как непрерывную схватку с жизнью и готовились зарабатывать себе на пропитание задолго до наступления двадцати лет. Если Чарльза подобные вопросы не волновали, то это значило, что его происхождение сильно отличается от ее. В нем было что-то непривычное – как у человека, выросшего в богатстве. Однако она не расспрашивала его. Он не задавал вопросов о ее семье и не рассказывал о своей.

Их сходство поражало их. В этом было нечто волшебное. Им казалось, будто они находятся под воздействием заклинания, и они боялись разрушить его неверным словом. Хотя Гарриет не могла бы назвать ни одной их общей черты, ей всё же порой казалось, что из всех людей в мире он более других похож на нее – ее двойник.

Боясь исчезновения этих чар, они инстинктивно подавляли свои различия. Их беседы были короткими и принужденными. Порой они просто бродили в молчании.

Несмотря на войну, холод, недостаток продуктов и надежды, началась весна – мелкими красными побегами глицинии, почками на абрикосах. Из семян, которые всё прошлое лето пролежали невидимыми, словно пыль, проросли зеленые ростки и выкинули мелкие листочки самых разнообразных форм. Гарриет прислушивалась, ожидая, что вот-вот раздастся шум, производимый детьми и птицами, но его не было. Они шагали под деревьями, и тишина становилась всё более гнетущей.

– Вы уверены, что мы не заблудились? – спросила она.

Он кивнул, и, прежде чем она успела сказать еще хоть слово, они очутились на берегу. Это был всё тот же пруд. Зимние дожди заполнили его до краев. Из-за облаков вышло солнце, и вода заблестела. На песке стояли покосившиеся кованые стулья. Все декорации были на месте – но сцена была безжизненна. Не было ни птиц, ни детей, ни взрослых, ни старика, собиравшего плату. Вода была неподвижна. В воздухе повисла тишина.

– Но где же все? Что случилось с птицами?

Чарльз издевательски усмехнулся.

– А вы как думаете?

Ей показалось, будто ее смятение развеселило его, – но его улыбка не была веселой. Она казалась мстительной, словно он мстил Гарриет за какую-то давнюю обиду. Она промолчала, решив не выказывать своих чувств. Через рощу они дошли до ухоженного парка рядом с «Заппионом»[62]62
  «Заппион» – выставочный зал в Афинах; во время Второй мировой войны в нем размещался военный госпиталь.


[Закрыть]. Солнце не грело, а низкий кустарник не защищал от ветра. С моря надвигались почерневшие от скопившегося снега тучи. В конце парка на фоне темного неба блистали монструозные колонны храма Зевса Олимпийского.

Гарриет остановилась и заявила:

– Дальше я не пойду. Мне надо возвращаться. У меня много работы.

– Давайте сначала выпьем чаю, – сокрушенно предложил Чарльз, словно это должно было всё исправить.

– Нет. Мне надо возвращаться.

Гарриет повернулась и решительно зашагала прочь. Когда они подошли к «Гранд-Бретани», Чарльз спросил:

– Вам уже пора?

– Да.

– Давайте выпьем чаю!

Она ничего не ответила, но, когда они подошли ко входу в Бюро, она прошла вместе с ним дальше, в гостиницу.

«Коринф» всё еще сверкал новизной. Он выглядел современно, поскольку в эти дни ничто не могло вывести его из моды. Вестибюль был выстлан сливово-красными коврами и уставлен тяжелыми квадратными креслами. За карнизами скрывались неоновые лампы. Основным источником освещения были витрины – правда, теперь пустые. Остались только драгоценности, которые никто не желал покупать.

Хотя в гостинице было множество беженцев и рабочих, здесь всё же поддерживали определенный уровень, и это было одно из немногих мест, куда юные гречанки могли прийти без сопровождения.

Несколько гречанок сидело за столиками – некоторые с женихами, получившими увольнительную. Шагая вслед за Чарльзом по сливово-красному полумраку, Гарриет заметила Арчи Калларда, который пил чай с Куксоном. Она поймала взгляд Калларда: тот посмотрел на Чарльза и прошептал что-то Куксону. Последний демонстративно глядел в другую сторону, недоверчиво ухмыляясь.

Сев рядом с Чарльзом, Гарриет спросила:

– Вы часто видите Куксона?

– Время от времени. Иногда он угощает меня ужином.

– Он приглашал вас на свои маленькие любопытные вечеринки?

– Нет. А что, он устраивает подобное? И что в них любопытного? Что там происходит?

Подобная невинность огорошила Гарриет, и вместо ответа она задала встречный вопрос:

– Откуда вы знаете Пинкроуза?

Чарльз расплылся в насмешливой улыбке.

– Он был моим наставником. Не воображаете ли вы, что я хожу на подобные вечеринки с Пинкроузом!

Она покраснела и промолчала, но после паузы сказала:

– Если я вам настолько неприятна, почему вы проводите со мной время?

Его улыбка тут же исчезла – на смену ей пришло беспокойство. Он пододвинулся к ней и хотел что-то сказать, но тут вестибюль огласил встревоженный крик Гая:

– Милая!

Чарльз отшатнулся. К ним спешил Гай; очки его сползли на кончик носа, волосы были взъерошены, в руках он сжимал огромную стопку бумаг. Его обычная неряшливость была усилена расстройством. Что-то было не так. Решив, что он пришел предъявить ей обвинения, Гарриет застыла, но дело оказалось в другом. Уронив на стол свои книги и бумаги, Гай воскликнул:

– Знаешь, что случилось?

Она покачала головой.

– Пинкроуз отменил наше представление!

– Какое представление?

– Ну как же, то, что мы устроили для летчиков в Татое. Он запретил его повторять.

– Я не понимаю…

– Говорит, что это всё неприлично. Мы репетировали в школе, когда нам принесли письмо из Информационного бюро. Пинкроуз говорит, что получил жалобы и не может разрешить использовать школу для репетиций. Кроме того, он не разрешает участвовать в этом Алану, Якимову и мне. Словно без нас представление можно устроить!

Гарриет собралась с мыслями и сказала:

– Видимо, проблема в «Марии Мартен». Может быть, обойтись без спектакля?

– Но это же гвоздь программы. Все только о нем и говорят, мечтают его увидеть. Якимов был настоящей звездой. Мы уже продали бо́льшую часть билетов.

– Мне очень жаль.

Гарриет хотелось сказать что-нибудь еще, но Гай настолько вывел себя и свою деятельность из поля ее зрения, что ей оставалось только гадать, почему он пришел к ней со своей бедой. Она взглянула на Чарльза – тот успел подняться и теперь стоял с неловким видом. Гай, словно видя его впервые, поздоровался.

– Вы не хотите чаю? – спросил Чарльз.

– Да, пожалуйста.

Гай пододвинул стул и тут же завладел разговором, не подозревая, что присутствующих может интересовать что-то помимо спектакля и возмутительного поступка Пинкроуза.

Гарриет спросила, не может ли коммодор авиации в Татое вразумить Пинкроуза.

– Бленхеймских летчиков там уже нет, – вставил Чарльз.

Гай кивнул:

– Бен говорит, что попробует связаться с начальником, но это займет время.

– Теперь ясно, зачем Тоби Лаш приходил к Пинкроузу, – сказала Гарриет.

– Ну, он-то не стал бы жаловаться.

– Кто-то же пожаловался. Якимов говорит, что Дубедат возмутился из-за того, что его не взяли в спектакль. Готова поспорить, что он пошел плакаться Куксону, после чего Тоби Лаша отправили жаловаться Пинкроузу.

– Ты думаешь?

– Да, думаю.

– Возможно, ты права, – признал Гай с убитым видом – как обычно бывало, когда Гарриет приоткрывала перед ним прозаическую изнанку жизненных радостей. Чарльз тоже был мрачен, но по другим причинам, и Гарриет попыталась отвлечь его просьбой.

– Вы же видели «Марию Мартен». Это всего лишь шуточная постановка. Вы знакомы с Пинкроузом. Вы не могли бы поговорить с ним?

На лице Чарльза появилась детская обида.

– Не думаю, что он меня послушается, – сказал он и отвернулся. Ему пора было возвращаться на работу.

Хотя Гарриет и самой нужно было идти, она осталась, чтобы поддержать Гая.

– Откуда ты знал, где я? – спросила она.

– Бен Фиппс видел, как ты сюда заходила.

Вот как! Гарриет обернулась к столику, за которым сидели Куксон и Каллард, и с радостью отметила, что они ушли. Вдруг она поняла, что ее раздражает растерянность Гая: он был вполне способен справиться со случившимся без ее помощи. Она заявила, что ей пора, но, к ее удивлению, Гай сказал, что встретит ее в семь вечера, чтобы вместе пойти домой. Она подумывала встретиться с Чарльзом, который робко предлагал ей послушать певицу в ресторане «Гранат». Но если Гай в кои-то веки желал идти домой, ей не оставалось ничего иного, кроме как согласиться.

На следующее утро стало казаться, будто что-то начало происходить. Пинкроуза и Алана вызвали в миссию. Они уехали в отдельных такси. В бюллетене, который готовили к печати, говорилось только о бомбардировках Кёльна и боях в Ливии. Никто не знал, что случилось, но Якимов и мисс Глэдис передвигались по бильярдной на цыпочках и общались исключительно шепотом, словно обязаны были работать под покровом секретности.

В полдень, встретившись с Чарльзом, Гарриет не дала ему возможности продолжать дуться, а сразу же встревоженно спросила:

– Что происходит?

– Ну как сказать… что-то.

Он пытался держаться отстраненно, но тоже был возбужден.

– Похоже, что наши прибудут через пару дней.

– И что же, вы уедете из Афин?

– Не знаю. Не сразу же. Приходите обедать в гостиницу. Мне нельзя отлучаться.

Дойдя до «Коринфа», они с неудовольствием встретили Гая и Бена Фиппса, которые сидели за одним из уличных столиков. Гай вскочил, словно только и ждал их, а Бен с необычной для него учтивостью усадил Гарриет рядом с собой и спросил, чего она желает выпить.

Это приглашение не распространялось на Чарльза, который продолжал стоять рядом со столиком, не зная, может ли он еще рассчитывать на общество Гарриет. Бен Фиппс ухмыльнулся ему.

– Ну вы и мерзавцы, конечно! Устроили нам проблемы.

– В самом деле?

– А вы как думаете? Гитлер только и ждет, чтобы вторгнуться в Болгарию. Стоит нам двинуться, и он будет тут как тут.

Стараясь сохранять вид человека, который полностью в курсе дела, но при этом держаться отстраненно, Чарльз сказал:

– Вероятно, они сделают первый шаг.

– Вероятно, – а вы тогда что будете делать? В прошлый раз предлагалась «небольшая, но смертельная сила». Такая смертельная, что она и котенка бы не испугала. Неудивительно, что ничего не вышло. Что, есть что-то получше?

Чарльзу удалось сохранить самообладание, но он был слишком молод и неопытен, чтобы противостоять Фиппсу, и не мог сделать вид, что знает что-то, неизвестное окружающим.

– Поскольку Бенгази уже захватили, у нас должны были освободиться люди, – сказал он в замешательстве.

– Несколько подразделений. А боеприпасы?

Чарльз неловко попытался уйти от разговора:

– Руководство знает, что делает.

– Вы совсем не в себе, если так считаете.

Чарльз холодно и сердито улыбнулся Гарриет и торопливо взбежал по ступенькам гостиницы.

– Слава богу, мы избавились от этого чванливого кретина.

Бен Фиппс заговорщически улыбнулся Гаю, но тот не выглядел довольным. Он взял Гарриет за руку и стал поглаживать ее, словно надеясь стереть воспоминания о грубых и бессмысленных нападках Фиппса. Гарриет похудела, и руки ее, и прежде тонкие, стали выглядеть совсем нежизнеспособными.

– Обезьянкины лапки, – сказал Гай.

Гарриет смотрела на двери гостиницы. Когда Чарльз скрылся за ними в прошлый раз, он почти тут же вернулся. Сейчас этого не произошло. Ей хотелось броситься за ним и оправдаться, но это, разумеется, было невозможно.

Гай тоже понимал, что это невозможно. Он нежно пожал ей руку и отпустил. Чарльза прогнали, и теперь мужчины могли вернуться к разговору на интересующие их темы.

За этим эпизодом, очевидно, стоял Фиппс. Гарриет в этом не сомневалась: он был умен и подозрителен, он видел их с Чарльзом и посоветовал Гаю принять меры. Гай вполне мог решить воззвать к ее жалости. Фиппс был явно доволен собой, и всё же: почему он вообще решил вмешаться в дела Гая? Что-то подсказывало ей, что причины крылись в нем самом. Бен Фиппс привык находиться у руля. Его отлучили от Фалирона, и он завладел Гаем – и не желал, чтобы Гарриет отвлекала его.

Если держать друзей на расстоянии от их жен не удавалось, Фиппс мог, по крайней мере, проследить за поведением этих жен и положить конец их «выходкам». Гарриет была уверена, что он не видел в ней самостоятельную личность, у которой могут иметься объективные причины для недовольства. Она была всего лишь докучливым обременением, которое следовало задвинуть на задний план.

Поймав ее недовольный взгляд, Гай сказал:

– Нам надо накормить Гарриет.

Фиппс тут же угодливо вскочил:

– Как насчет «Зонара»?

По пути в кафе Фиппс и Гай держались с Гарриет с преувеличенным вниманием, словно она пребывала на грани душевного или физического коллапса. Фиппс поговорил с одним из официантов по-гречески, тот ушел на разведку, после чего сообщил, что может принести им омлет. Мужчины пришли в восторг. Когда Гарриет принесли маленький ярко-желтый омлет, они явно успокоились – очевидно, полагая, что тем самым решили все ее проблемы и не оставили ей поводов для жалоб. Уже не волнуясь за нее, они вернулись к более насущному делу – спасению мира.

Хотя когда-то Гай признал, что в Фиппсе есть «что-то жуликоватое», он уважал его за познания в области политики. Находись они в более разнообразном обществе, Гай забавлялся бы компанией Фиппса, но не стал бы водить с ним дружбу. Сейчас же они оба ощущали, что им крупно повезло встретить человека, который разделяет те же радикальные взгляды. Каким бы жуликом ни был Бен, Гай полагал, что он полезнее для мира, чем кто-то наподобие Алана Фрюэна, который всего лишь желал жить своей тихой жизнью.

Бен Фиппс был старше Гая на десять лет, и его признавали в среде лиц, разделяющих левые взгляды. Он умело выискивал злоупотребляющих властью и в любой момент был готов поддержать разговор о загадочных силах, которые привели мир к царящему ныне хаосу. Некоторые из этих сил – некий банк «Зоиппус», Бунд[63]63
  Бунд – еврейская социалистическая партия, основанная в конце XIX века.


[Закрыть] и ряд евреев с Уолл-стрит, которые финансировали действия Гитлера, надеясь принудить весь еврейский народ переехать в Палестину, – стали открытием для Гая. Фиппс утверждал, что набрел на них в ходе частного расследования. Он не раз заявлял в присутствии Гарриет, что может доказать: если бы не махинации банкиров, крупных компаний, финансистов, держателей акций сталелитейных компаний и некоторых интриганов из числа союзных стран, которые при пособничестве Ватикана до сих пор поддерживали отношения с немецкими картелями, – если бы не всё это, то не было бы никакого casus belli[64]64
  Сasus belli (лат.) – формальный повод для объявления войны.


[Закрыть] и никакой войны. Гарриет стало казаться, что эта идея обрела для Бена Фиппса религиозный ореол и сама жизнь была всего лишь рядом сопутствующих ей факторов. В этой идее можно было найти ответы на все вопросы. Возможно, в ней и содержались фрагменты истины, но на этих фрагментах Фиппс построил собственные фантазии; а фантазии о политике наскучили Гарриет еще сильнее самой политики.

Когда с омлетом было покончено, Гарриет начала томиться. Ей хотелось прогуляться. Гай накрыл ее руку своей, словно говоря: «Послушай Бена».

Заметив это, Бен перевел взгляд на Гарриет, но не в силах был долго фокусировать его на одном объекте. Обычно он держался уверенно и непринужденно, но, когда увлекался собственными идеями, его зрачки принимались метаться за толстыми стеклами очков, точно две ягоды черной смородины.

Воспользовавшись паузой в беседе, Гарриет спросила, как продвигаются дела с представлением. Гай ответил, что Алан обещал поговорить с Пинкроузом. Гарриет хотела спросить еще что-то, но Гай жестом попросил ее не перебивать Фиппса. Наконец Фиппс пришел к своим обычным выводам и умолк, дав Гаю возможность сообщить, что если бы силы, приведшие к началу войны, можно было бы употребить на претворение в жизнь идей Маркса, то на земле уже воцарился бы рай.

И Бен, и Гай гордились своим непоколебимым материализмом, но Гарриет считала, что Бен наделяет высшие финансовые круги мистическим ореолом, а Гай держится за «Капитал» так же, как падре за свою Библию. Видя, как они преклоняются перед политическими тайнами, как иные пред Господом, она не могла считать их никем иным, кроме как неисправимыми романтиками. Их разговоры не имели никакого отношения к реальности. Ей было скучно. Бен Фиппс наскучил ей. Неужели настанет тот день, когда ей наскучит и Гай?

Когда-то ей хотелось, чтобы Гай завладел всей ее жизнью. Этот период быстро прошел. Вскоре она решила, что Гай, возможно, куда начитаннее и образованнее, но в реальной жизни она разбирается намного лучше. Гай обладал моральной силой, но эта мораль напоминала одно из викторианских чудес инженерной мысли – впечатляющее, но абсолютно устаревшее. Он верил в окружающих, но эта вера держалась на избегании фактов. Жизнь в его представлении была нежизнеспособна: ее необходимо было подпитывать фантазиями. Он был материалистом, но нереалистичным, а значит, по мнению Гарриет, сочетал в себе недостатки обоих подходов.

Спохватившись, что уже поздно, Бен Фиппс прекратил свои речи. Ему надо было возвращаться и писать репортаж. Гай с видом человека, который только что вспомнил о своих новых обязанностях, предложил вечером отвести Гарриет в кафе «Элатос».

– А у тебя какие планы? – спросил он Бена.

– Я присоединюсь, – ответил тот, – но сейчас мне нужно держаться поблизости от телефона.

Гарриет поняла, что Гай всё же решил завладеть ее жизнью. Но было уже поздно. И теперь в нагрузку к нему шел Бен Фиппс.

– Дорогой, я не понимаю, как ты выносишь его общество, – сказала она.

Гай был потрясен.

– Он невероятно интересный собеседник.

– Что ж, я не желаю его слушать. Особенно в нынешнем положении.

– Если бы его слушало больше народу, мы никогда не пришли бы к подобному.

– Что за ерунда!

Гарриет начала опасаться, что вышла замуж за человека, которого не в состоянии будет воспринимать всерьез.

– Кроме того, Бен знает, что происходит, – добавил Гай. – Он знает побольше многих. Он сказал, что британские войска высаживаются на Лемносе, и так и вышло. Теперь он узнал, что они движутся на материк. Не думаю, что твой друг Алан мог бы рассказать о подобном.

– Не сомневаюсь, что мог бы, но не стал. Полагаю, это конфиденциальная информация.

– Так вот, лучший источник конфиденциальной информации – это Бен.

В Афины прибыли важные гости. Для них открыли Парфенон. Бен Фиппс должен был освещать это мероприятие; он приобрел билеты и взял с собой Принглов. У ворот Беле стоял министр иностранных дел Великобритании; он улыбнулся Гарриет, когда она проходила мимо[65]65
  В описываемый период министром иностранных дел Великобритании был сэр Энтони Иден (1897–1977), впоследствии ставший премьер-министром.


[Закрыть]. Гарриет улыбнулась в ответ этому моложавому, обаятельному, такому знакомому человеку и ощутила, словно сама Англия навестила их в изгнании.

Бен Фиппс молчал, пока они не поднялись на плато, после чего ухмыльнулся; глаза его иронично сверкали, всё его тяжелое, квадратное тело подергивалось – так ему не терпелось разрушить волшебство происходящего.

– Надо полагать… – начал он, но Гарриет перебила его:

– Молчите.

– Ваша жена из консерваторов! – недовольно сказал Бен.

– Ну что ты. – Гай приобнял Гарриет. – Она просто романтик.

– Это одно и то же.

– Я бы так не сказал. Романтики относительно безвредны.

Гарриет вывернулась из-под руки Гая и стала пробираться сквозь толпу офицеров и чиновников, которые собрались на верхушке холма, освещенного последними лучами вечернего солнца. Чарльза среди них не было. Она взбежала по ступеням Парфенона и остановилась между колоннами, глядя, как Гай и Фиппс шагают внизу; Фиппс в коричневом пальто тяжело топал по камням и напоминал бурого медведя.

Они решили пойти в музей. Пока они бродили по Парфенону, по ступеням с восточной стороны поднялся Чарльз в сопровождении двух офицеров. Он увидел Гарриет, после чего посмотрел на ее спутников, отвернулся и улыбнулся своим мыслям. Ни Гай, ни Бен Фиппс его не заметили. Когда они подошли к ступеням, Гарриет удалось украдкой обернуться, но Чарльз уже ушел.

В музее сохранилось немного экспонатов – достаточно, чтобы развлечь посетителей. Гарриет долго разглядывала изящно изогнутые шеи древних лошадей и думала: «Всё это неважно. Ситуация была совершенно невозможной».

Теперь это было позади.

Когда они вышли наружу, солнце уже село и все важные гости уехали. Последние офицеры брели в сумерках к воротам. За воротами они встретили Алана, который осторожно шагал по каменистому склону, и Бен Фиппс спросил:

– А что здесь делал главный?

Алан рассмеялся:

– Думаю, вы знаете не хуже меня.

– Он бы согласился дать интервью?

– Возможно.

– А где он сейчас?

– Вероятно, на полпути к Кипру.

– Спасибо, что сказали. Пойдемте, я вас подвезу.

Когда Бен высадил Гарриет и Алана у Бюро, Гай сказал, что заберет ее в семь вечера. Они с Беном поведут ее на ужин в «Бабаяннис».

Даже осьминог в последнее время стал редкостью. В «Бабаяннисе» подавали рагу из легких и мешанину из кишок, от которой Гарриет маялась несварением.

– И что с того? – говорил Гай. – Тут полно вина!

Оба ее спутника предпочитали выпивку еде, но Гарриет хотелось поесть, а не выпить. Голод сделал ее раздражительной, и ей казалось, что она слишком много времени проводит под стражей Фиппса и Гая. Кроме того, ее злило сумасбродство Гая. Каждое его слово, казалось, только подтверждало это. В прошлом она жаловалась, что ей недостает его общества. Теперь же его было слишком много.

Ковыряя вилкой серые скользкие кишки, она слушала, как Фиппс повторяет слова Хемингуэя, сказанные в ответ на замечание Фицджеральда: «Богатые люди не похожи на нас с вами».