Текст книги "Друзья и герои"

– На это он сказал: «Да, у них больше денег!» – с восторгом объявил Фиппс.

Гарриет сердито на него уставилась:

– Полагаю, вы с ним согласны?

– А вы нет?

– Нет. Я считаю, что такой ответ больше говорит о самом Хемингуэе и его неведении. Он просто не понял, что имел в виду Фицджеральд.

– Вот как! – Бен снисходительно улыбался. – И что же он имел в виду?

– Он имел в виду, что подобное отношение к жизни можно купить только за деньги.

– Мне так не показалось.

– А должно было бы. Вы достаточно времени проводили с Куксоном.

– Он меня развлекал.

– А вы – его. Говорили, что вы были придворным шутом Фалирона.

– Во всяком случае, я смеялся над ним и его деньгами.

– Что ж, можно защищаться и так.

– Защищаться?

– Вы же знаете, что смех – это механизм самозащиты? Мы смеемся над тем, чего боимся.

– Она шутит, – вмешался Гай, но Бен Фиппс прекрасно понимал, что Гарриет не шутила. Он утратил всю свою снисходительность и явно с трудом удерживался от того, чтобы нагрубить ей.

Она не нравилась ему в той же степени, в какой он не нравился ей, – так зачем же тратить свою жизнь, выступая публикой для человека, которого презираешь? Что же до Гая, который сидел рядом с ними, неловко улыбаясь, то сейчас он казался Гарриет надзирателем, удерживающим ее рядом с ненужными ей людьми за неинтересными разговорами. Брак не стал для нее отдушиной, только глубже загнал ее в тюрьму собственного рассудка. Теперь она остро ощущала течение времени: ей казалось, что вместо жизни ей подсунули какую-то подделку.

Вечер продолжался, и Фиппс, как и следовало ожидать, вернулся к теме мировых зол. Чаша терпения Гарриет переполнилась. Услышав в очередной раз про загадочный банк «Зоиппус», она взорвалась:

– Нет никакого банка! Нет и никогда не было. Уверена, что евреи не финансировали Гитлера. Ватикан совершенно точно не имел дела с концерном «Крупп», Уолл-стрит и «Бетлехем Стил»[66]66
  Bethlehem Steel – американская сталелитейная компания, во время Второй мировой войны поставлявшая корабли странам антигитлеровской коалиции.


[Закрыть]…

– Да ни черта вы не знаете! – перебил ее Бен Фиппс.

Гарриет увидела ненависть в его маленьких глазках и с такой же ненавистью сказала:

– Какой же вы уродец!

Челюсть Фиппса отвисла. Было видно, что эти слова его задели.

Гай был тоже потрясен.

– Дорогая! – с упреком сказал он.

Гарриет вскочила, чуть не плача, и поспешила прочь из ресторана. Гай перехватил ее в вестибюле.

– Вернись, – сказал он.

– Нет! – Гарриет была в ярости. – Почему ты заставляешь меня слушать Бена Фиппса? Ты же знаешь, что я его не переношу!

– Он же мой друг.

– Чарльз Уорден был моим другом.

– Это совсем другое…

– А я так не считаю. Тебе нужно общество Фиппса, а я предпочитаю Чарльза.

– Но он же не нужен тебе. У тебя есть я.

Гарриет ничего не ответила.

Задетый и озадаченный Гай попытался ее урезонить:

– Почему тебе не нравится Бен? Он куда интереснее тех, кто тебе нравится! Алан Фрюэн ужасно скучен, а Чарльз, конечно, приятный малый, но очень уж серьезно к себе относится. Он совсем незрелый.

Гай смотрел на нее, ожидая, что она согласится с его словами. Когда этого не произошло, он добавил:

– Хотя он, конечно, хорош собой. Полагаю, это важно.

– Хорош, это правда, но это здесь ни при чем. Когда мы впервые встретились, я подумала, что у него надменное, неприятное лицо.

– Теперь ты так не думаешь?

– Нет.

Гай склонил голову и нахмурился, пытаясь скрыть тревогу.

– Ты хочешь от меня уйти? – спросил он.

– Господи, нет, конечно, об этом и речи нет.

Гай опустил голову еще ниже и, умирая от смущения, продолжал:

– Полагаю, ты хочешь завести с ним роман?

– Ну знаешь ли!

Этот вопрос шокировал Гарриет. Ответить на него, впрочем, было невозможно.

– Об этом не может быть и речи. Как будто это возможно сейчас. Всё так переменчиво, у людей нет ни времени, ни возможности… Но дело было не в этом. Мне просто было одиноко.

– Теперь же тебе не одиноко. Мы всё время куда-нибудь ходим с Беном.

– Бен мне опостылел.

– Дорогая, ты же знаешь, что я не хочу тебя чего-либо лишать.

– Лишать чего? Чарльз здесь ненадолго. Мне просто хотелось бы с ним видеться.

– Очень хорошо. Но пока что вернись за стол. Будь дружелюбнее с Беном. Он знает, что уродлив, так что незачем говорить об этом. Будь хорошей девочкой и извинись перед ним.

– Я и правда сожалею. Мне не хотелось его оскорблять.

– Пойдем же.

Гай взял ее за руку и повел обратно в обеденный зал.

22

Налеты случались всё чаще; по словам Бена Фиппса, это означало скорые перемены. В некоторые дни в перерывах между сигналами воздушной тревоги сложно было добраться до Афин. В один из таких дней Гарриет, идя от станции метро, встретила в районе Монастираки два британских танка. Они остановились рядом с улицей Гермеса. Солдаты стояли возле своих машин.

Ночью выпал снег. Мостовые были мокрыми; темное сырое небо испускало синеватое сияние, сулившее новые снегопады. Однако над стеной сада выглядывало дерево в цвету.

Гарриет была не единственной, кто остановился, чтобы поглядеть на танки. Некоторых прохожих, казалось, озадачила песочная камуфляжная раскраска и маркировочные элементы в виде верблюдов и пальм. Гарриет это зрелище было знакомо; оно смутно тревожило ее, словно принадлежало какой-то давно позабытой жизни. Молодые англичане тоже словно явились из прошлого. Они казались похожими друг на друга: не такие высокие, какими она запомнила своих соотечественников, коренастые, с выгоревшими волосами и обветренными лицами. Увидев ее, они умолкли. Все они в этот момент вспомнили мир, из которого попали сюда, но от смущения ничего не сказали.

Вдруг Гарриет повернулась и зашагала дальше. В Бюро было оживленно, и даже мисс Глэдис разговорилась. Всем приходящим, включая Гарриет, она сообщала:

– Наши ребята прибыли! Наши ребята! Как чудесно! Я знала заранее, конечно. Уже давно знала. Лорд Пинкроуз упоминал между делом – намеренно, конечно. Он часто сообщает мне подобные вещи, чтобы продемонстрировать свое доверие.

Пришедший в Бюро Бен Фиппс не стал слушать эту речь до конца. Он сразу же бросился в отдел новостей, забыв закрыть за собой дверь, благодаря чему все услышали его громкий голос:

– Ну всё, мы бросили вызов бошам!

Бен только что вернулся из Пирея; по его словам, там разгружали корабли и сваливали груз прямо на ступени немецкого консульства.

– А миссия в курсе? – спросил Алан.

– Я позвонил им, но что они могут сделать? Греция не воюет с Германией; по крайней мере, пока что. А груз лежит у всех на виду. Итальянцы бомбардируют, военный атташе Германии ведет учет. Когда я приехал, он считал пулеметы. Кивнул мне и сказал: мол, wie gewöhnlich – zu wenig und zu spät[67]67
  Как обычно – слишком мало и слишком поздно (нем.).


[Закрыть].

– В самом деле? – спросил Алан.

– Было бы дьявольски смешно, не правда ли?

– Я хочу сказать, правда ли, что немцы наблюдают за разгрузкой?

– Абсолютная. Пойдите да убедитесь сами.

Алан положил руку на телефонную трубку, помедлил и убрал руку.

– Ничего уже не поделаешь, – сказал Фиппс. – Типичный военный провал. Но что с того? У нас нет ни малейших шансов.

– Я бы не был так уверен, – сказал Алан. – Просто удивительно, на что способен загнанный в угол человек. Но, как бы то ни было, лучше уж сражаться вместе с греками, чем бросить их на произвол судьбы.

Гарриет поддалась всеобщему возбуждению перед лицом грядущих событий и решила, что вправе написать Чарльзу. «Хочу вас видеть, – написала она. – Встретимся в час». Записку она отдала посыльному.

Чарльз ждал ее у бокового входа – напряженный, неулыбчивый. Опасаясь, что она поступила неразумно, Гарриет сказала:

– Я иду на Плаку. Пойдемте со мной?

Он молча последовал за ней сквозь толпу, высыпавшую поглядеть на британские грузовики и пулеметы.

– Потрясающее зрелище, не так ли? – сказала Гарриет.

– Для вас – возможно.

– Но не для вас?

– Для меня это означает лишь то, что я скоро должен буду уехать.

Они вышли на площадь, где когда-то жил Байрон. Перед маленьким кафе выставили столики, но посетителей разогнал ветер, который безжалостно трепал нежные ветви перечных деревьев. Здесь Чарльз внезапно спросил:

– Куда вы идете?

– К портнихе. Я надеялась, что вы поможете мне с переводом: я плохо говорю по-гречески.

Он побледнел и возмущенно уставился на нее.

– Так вы за этим меня вызвали? Просто хотели воспользоваться моими услугами?

– Нет!

Ее задела такая реакция. Ей казалось, что он воспримет ее просьбу как подтверждение их близости и сразу же поймет, что она всего лишь нашла предлог встретиться с ним.

– Разве вам не хочется что-нибудь для меня сделать?

Выражение его лица не переменилось. Несколько минут он молчал, словно утратил дар речи, после чего спросил:

– И где эта портниха?

– Здесь. Но это неважно. Пойдемте в «Зонар», посмотрим, не найдется ли там для нас бутербродов.

Не выражая ни согласия, ни несогласия, он пошел вслед за ней в сторону Университетской улицы. Будучи понятой неправильно, Гарриет не решалась заговорить снова. Поглядывая украдкой на суровый профиль Чарльза, она гадала, почему ее так влекло к этому холодному, отстраненному и гневливому незнакомцу. Это был бы идеальный момент для прощания с ним – но притяжение никуда не девалось. Даже видя, как он беспричинно закрывается, она всё же не находила в себе сил разорвать эти отношения.

На углу рядом с кафе стояло около полудюжины австралийских грузовиков. Некоторые пассажиры уже выпивали со своими новыми греческими друзьями, другие сновали между уличными столиками, иногда опрокидывая стулья, но в целом производя впечатление трезвых. Греки, казалось, радовались новой компании, но Чарльз, завидев солдат, резко остановился и, нарушив обиженное молчание, объявил:

– Мы туда не пойдем.

– Почему же?

– Мы с ними в разных чинах, будет неловко. Кроме того, они пьют, а значит, могут быть проблемы. Я не хочу, чтобы вы в этом участвовали.

– В самом деле! Что за ерунда!

Он подхватил ее под руку и увел прочь. Смеясь над ним и уже не желая подыгрывать его дурному настроению, Гарриет сказала:

– Тогда мы идем к портнихе!

Она отвела его обратно на Плаку, где молодая гречанка шила ей два летних платья. Чарльз кое-как перевел ее указания, после чего сказал:

– Я подожду вас снаружи.

Гарриет боялась, что он уйдет, но, выйдя от портнихи, увидела его рядом с цветочной лавкой. Он купил букет фиалок и протянул ей. Гарриет прижала цветы к губам и сказала сквозь сладость лепестков:

– Мы не должны ссориться. На это нет времени.

– Это правда, времени у нас нет, – согласился Чарльз со смешком. – Куда теперь пойдем?

– Мне всё равно, только не сердитесь больше.

– Можно попытаться поесть. Для обеда уже поздно, но я знаю одного официанта в «Коринфе» – он нам что-нибудь найдет.

Они поспешили обратно на площадь, уворачиваясь от прохожих. Чарльз то шагал следом, то вел ее за собой – был рядом в бодрящем городском воздухе, бурлящем от событий. Оба они ликовали оттого, что их близость была восстановлена.

Сколько еще он рассчитывал пробыть в Афинах? Он не знал. Миссия должна была стать частью Экспедиционного корпуса, но у него всё еще оставалась работа в конторе военного атташе – пока не придет назначение. Это могло произойти через несколько дней или через пару-тройку недель. Никто не знал, когда прибудут те или иные части. Всё устраивалось в спешке, военнослужащих призывали из различных мест, и в целом кампания пребывала в состоянии хаоса.

Одно было известно наверняка: времени оставалось мало, а уверенности в происходящем – еще меньше.

Из Пирея чередой шли грузовики, направлявшиеся в лагеря под Афинами. Некоторые водители заблудились и приехали на улицу Стадиум, где их встречал Чарльз и указывал дорогу. Всякий раз, когда англичане говорили между собой, вокруг собирались греки. Какая-то девочка бросила мужчинам в кузове букетик цикламенов. Те принялись окликать прохожих, и в кузов снова полетели цветы. На улицах установилась праздничная атмосфера. Вдруг оказалось, что все вокруг забрасывают грузовики цветами и приветствуют солдат по-гречески и по-английски. На короткое время страх исчез. Британское вмешательство могло привести к поражению Греции, но эти люди были гостями страны, а значит, с ними надо было вести себя соответственно. До этого момента солдаты были встревожены неприветливой встречей, неожиданно промозглой погодой и девичьей холодностью, но такой прием их успокоил: они приветливо заговорили с местными.

Вокруг восклицали, махали руками и бросали цветы. Гарриет взяла Чарльза под руку и сказала:

– Как хорошо быть не одной.

Чарльз недоверчиво ей улыбнулся:

– А разве вы бываете одна?

– Довольно часто. Гай всегда чем-то занят. Он…

Ей хотелось сказать, что Гай слишком занят, чтобы жить, но она осеклась. В конце концов, вопрос в том, что считать жизнью.

– У него свои интересы, – сказала она вместо этого.

– А вы не разделяете эти интересы?

– Зачастую я и не могу их разделять. Взять хотя бы его постановки: он не желает, чтобы я в них участвовала. Его можно понять, конечно. Это его мир, и он царит в нем, а я словно не принимаю его всерьез. Мое присутствие всё портит. И он слишком уж этим увлекается. Когда он ставил «Троила и Крессиду» в Бухаресте, это занимало все дни и ночи. В то время немцы как раз вторглись в Париж. Я почти не видела Гая. Он просто исчез.

– А чем вы были заняты? Были одна?

– Как правило, да.

Чарльз с серьезным видом глядел на нее, ожидая какого-то вывода, который бы порадовал его, но Гарриет молчала. Он ободрительно сказал:

– Вам, наверное, было очень одиноко – в чужой стране, в такое время…

– Да.

– Вы вышли замуж за незнакомца и уехала в незнакомую страну. Чего же вы ожидали?

– Ничего. Мы и не думали, что останемся живы. Именно это и сбило нас с толку. Но мне казалось, что в Гае кроется огромный потенциал. Теперь я уже не так в этом уверена. Потенциал в нем есть, но он тратит его понапрасну. И зачем? Вам не кажется, что он боится столкнуться с настоящим испытанием?

Чарльз не знал ответа на этот вопрос.

– Он кажется уверенным в себе человеком, – сказал он.

– Уверенность Гая проистекает из его оторванности от реальности. Он застрял в своих фантазиях и боится выйти наружу.

Пытаясь как-то нащупать собственный контакт с реальностью, Чарльз спросил:

– А чем он сейчас занят?

– Снова репетирует постановку. Они решили пойти наперекор Пинкроузу. Падре разрешил им использовать церковь. Возможно, сейчас Гай там.

Но Гарриет ошибалась. Они шли мимо кафе. Облака расступились, и за уличным столиком грелись на солнце Гай с каким-то британским военным.

– Посмотри-ка, кто здесь! – окликнул Гай жену.

Но Гарриет уже узнала его спутника. Перед ней был Кларенс Лоусон – один из их бухарестских друзей, облаченный в мундир подполковника. Кларенс с улыбкой встал – он казался выше и стройнее, чем раньше. Склонив голову к плечу, он словно старался сделаться незаметнее, но Гарриет прекрасно понимала: он всё видит и не одобряет. Он смерил ее оценивающим взглядом и, очевидно, сделал свои выводы.

Кларенсу не везло с женщинами, но он принадлежал к той породе мужчин, жизнь которых посвящена противоположному полу. Такие люди переходят от одной любви к другой и предпочитают несчастную любовь полному ее отсутствию.

– Вот это да! – воскликнула она, надеясь своим радостным тоном отвлечь Кларенса от той близости, которую он подметил между ней и Чарльзом. Она протянула руку. Кларенс пожал ее, но взгляд его остановился на другой ее руке, в которой она сжимала букет фиалок.

Гарриет принялась поддразнивать его продвижением по службе. Кларенс помрачнел и пробормотал:

– Это всё не имеет значения.

– Вы как раз вовремя! – ликующе сообщил Гай. – Кларенс здесь всего на несколько часов. Он только приехал. Я собирался на репетицию и встретил его. Прекрасное совпадение, не так ли? Садитесь. – Гай пододвинул два стула. – Устраивайтесь. Что вам заказать? Кофе?

– Мы еще не ели.

– Еды здесь уже нет, но, возможно, вам сделают бутерброд.

Посмотрев на Чарльза, Гарриет увидела, как закрылось его лицо. Не глядя на нее, он обратился к Гаю, словно ее не было рядом:

– Боюсь, мне пора. Сейчас очень непростое время. Мне надо вернуться на работу.

Прежде чем его успели остановить, Чарльз резко повернулся и перешел на другую сторону дороги. Видя, как он уходит, Гарриет испытала столь острое чувство потери, что не сдержалась:

– Надо догнать его, нельзя же, чтобы он так ушел. Мне надо объяснить…

– Разумеется, – сказал Гай безо всякого выражения. – Если ты так считаешь…

– Да. Считаю. Я сейчас вернусь. Я быстро.

Она бросилась вслед Чарльзу и отыскала его среди толпы. Он зашел в лавку, где торговали газетами и папиросами. Гарриет остановилась, отдышалась и, дождавшись его, сумела спокойно произнести:

– Чарльз, мне очень жаль.

Он резко обернулся, не ожидая увидеть ее рядом.

– Кларенс здесь ненадолго. Мне надо будет с ними остаться. У меня нет выбора.

– Полагаю, он – часть вашего прошлого?

– Нет. Во всяком случае, не в том смысле, который вы в это вкладываете. Почему вы так говорите?

– Когда он нас увидел, ему чуть дурно не сделалось.

– Он всего лишь друг – как мне, так и Гаю.

– Однажды вы так скажете и обо мне.

Она рассмеялась и взяла его за руку. Он был всё еще мрачен, но руки не отнял.

– Мы встретимся завтра? – спросила она.

– Пообедаете со мной?

– Да.

Она попыталась отпустить его руку, но он несколько мгновений продолжал удерживать ее пальцы. Теперь, когда следующая встреча была назначена, они могли расстаться спокойно. Гарриет вернулась к Гаю и Кларенсу. Кларенс держался сдержанно, всем своим видом демонстрируя неодобрение, и Гарриет попыталась подразнить его:

– Я думала, вы не участвуете в войне по принципиальным соображениям.

– Я по-прежнему против.

– Но вы пошли в армию.

– Ну… в некотором роде.

Кларенс, как обычно, развалился на стуле, скрывая неловкость под маской непринужденного безразличия. Он не желал поддаваться на ее провокации. Несмотря на всё свое неодобрение, он, как всегда, был настороже.

– Так вы служите или нет?

Кларенс пожал плечами, предоставив Гаю объяснить, что на самом деле Кларенс – не настоящий подполковник. Он всего лишь принадлежал к военизированной организации, которая защищала деловые интересы Британии в районах боевых действий. Сейчас он направлялся в Салоники, где должен был следить за табачными фабриками.

– Вот как! Какое сокрушительное падение! Словно простой агент Бунда, Уолл-стрит и банка «Зоиппус»! Лучше ему не встречаться с Беном Фиппсом.

Кларенс вновь пожал плечами, не желая оправдываться. Гарриет спросила, чем он занимался после того, как уехал из Бухареста вместе с Софи – румынской еврейкой, которая когда-то мечтала выйти замуж за Гая. Кларенс собирался отправиться в Анкару и работать в Британском совете, но Софи запротестовала. Она решила, что Анкара ей не подходит. Когда они сошли с поезда в Стамбуле, она потребовала, чтобы они сели на корабль до Хайфы и оттуда отправились в Каир.

– Так вы там и остались?

– Да.

– А как же Совет? Они не могли вас удержать?

– Нет, я же работал там по контракту. Меня отпустили.

– А теперь вы подполковник! Стремительное продвижение.

– Именно. Сегодня ты лейтенант, к концу недели – майор, а на следующей уже подполковник. – Кларенс презрительно фыркнул. – В Каире полно таких симулянтов вроде меня.

– А как дела у Софи?

– Всё в порядке.

– Вы поженились?

– Да.

– Рада за нее. А теперь она еще и жена подполковника! Полагаю, ей это по вкусу?

Кларенс молча склонил голову.

Сочтя, что Гарриет и Кларенс достаточно погрузились в беседу, Гай счел возможным их оставить. Он поручил Кларенса Гарриет, сообщив, что его ожидали на репетицию к половине третьего и он не может более заставлять артистов ждать.

– Я вернусь в семь, – сказал он. – Встретимся здесь. Подумай, где бы тебе хотелось поужинать. Проведем вечер вместе.

Собрав свои бумаги и книги, он удалился.

– Гай не слишком переменился, – сказал Кларенс.

– А вы думали, что он изменится?

Гарриет положила на стол фиалки. Кларенс нахмурился.

– Гай – потрясающий человек, – сказал он.

– Что ж… пожалуй.

Они уже говорили об этом раньше, и Гарриет нечего было добавить. В Бухаресте она проводила с Кларенсом много времени: он составлял ей компанию, когда Гай, по своему обыкновению, исчезал. Она принимала щедрость Кларенса и не давала ничего взамен. Главным образом он вызывал в ней раздражение. Казалось, что Кларенс был рожден для страданий. Он желал страдать. Если бы она не обращалась с ним дурно, этим пришлось бы заняться кому-то еще. Но Кларенс был способен на мстительность. Он поощрял ее откровенность и часто сочувствовал ей, но точно так же мог и огрызнуться: «Не жалуйтесь, вы сами вышли за него замуж» или «Если бы вы дали ему отпор, он бы не вешал на вас этих бедолаг».

Теперь Гарриет была настороже. Кларенс мог бы – с присущей слабым людям злопамятностью – отыграться на ней за Чарльза. Представься ему такая возможность, он не преминул бы напасть на нее с каким-нибудь возмутительным откровением.

– Потрясающий, – повторил Кларенс твердо. – Бескорыстный. Щедрый. Великий человек.

– Да, – сказала Гарриет.

– Вам чертовски повезло быть за ним замужем.

– Пожалуй… в некотором роде.

– Что значит «в некотором роде»? Вам невероятно повезло!

Гарриет промолчала. Ей принесли бутерброд. Солнце ушло, и сразу похолодало. Хотя влажный ветер пах весной и кругом цвели абрикосы и миндаль, с наступлением вечера воздух становился ледяным. Ночью случались заморозки.

Она вернулась на работу раньше, чем собиралась. Вечером она застала Кларенса внутри кафе. Он пил коньяк, и настроение его улучшилось. Теперь он держался с ней как с предметом былой любви.

В восемь вечера в кафе зашел Бен Фиппс, направлявшийся в агентство «Стефани»[68]68
  Агентство «Стефани» – крупнейшее информационное агентство Италии, существовавшее с середины XIX века до окончания Второй мировой войны и имевшее ряд представительств за рубежом.


[Закрыть]. Он подошел к их столику с видом человека, который нехотя выполняет возложенное на него обязательство. Он равнодушно передал сообщение от Гая:

– Он говорит, что ему надо еще порепетировать с хором и чтобы вы шли в «Гранат», а он к вам присоединится.

– Но почему «Гранат»?

– Понятия не имею. Так он сказал.

– И когда он освободится, по-вашему?

– Одному богу известно. Вы же знаете Гая.

Кларенс предложил Фиппсу выпить, но Фиппс, всем своим насмешливо-снисходительным видом давая понять, что не воспринимает звание подполковника всерьез, ответил отказом:

– Никак не могу, старина. Мне-то надо зарабатывать на жизнь.

Ночной клуб «Гранат» был странным выбором. Возможно, Гай счел, что Кларенс сможет себе это позволить и это станет роскошным подарком для Гарриет.

– Боюсь, там очень дорого, – сказала она.

– Что ж, если кормят прилично…

– Сейчас хорошей еды уже не найти.

– Как, и задорого?

– И задорого. Но в «Гранате» очень хорошая певица; и там всем заправляет евнух. Самый настоящий – один из реликтов Османской империи.

– Уже неплохо!

Кларенс неловко поднялся на ноги.

Вестибюль ресторана тускло освещался лампами, упрятанными в бумажные гранаты. Здесь сидел евнух и собирал плату за вход. Он был не столь тучен, как полагалось его собратьям, но выглядел крайне своеобразно; на землисто-бледном матовом лице, испещренном сетью тончайших морщин, словно старинный фарфор, застыло выражение глубочайшей меланхолии. Он казался совершенно неприступным. Между колен он зажал трость, которая напоминала о его увечье. Гарриет как-то видела, как он ковыляет по Университетской улице, словно раненый краб. Смотреть на него было столь же мучительно, как и на искалеченных родителями детей-попрошаек в Румынии. Прохожие обходили евнуха – не потому, что он с трудом двигался, но из-за его недостатка, отделявшего его от остального человечества. Он не был частью общества, словно человек, переживший скандал в свете и не рискующий более соприкасаться с бомондом. Однако своя жизнь у него всё же была. Он открыл ночной клуб, ставший самым популярным в Афинах, и сидел у входа в плетеном кресле, наблюдая за приходящими и уходящими.

Войдя, они оказались в небольшом унылом зале с танцплощадкой. Бо́льшая часть столов была занята, на остальных стояли таблички «Занято». Одну из них убрали, освободив столик для Кларенса и Гарриет, и Кларенс сказал:

– Надеюсь, никто не собирался сюда сесть. Мне бы не хотелось пользоваться привилегиями только на основании моего звания.

У него был такой высокомерный вид, что Гарриет ответила:

– Не беспокойтесь, вас привечают не потому, что вы фальшивый подполковник, а потому, что вы друг и союзник. В Греции армия профессиональная: звание здесь означает опыт, а не класс. Греческие солдаты ходят всюду, куда могут себе позволить, так что, надеюсь, британское командование положит конец всему этому бессмысленному чинопочитанию.

– Нет, конечно.

– Почему же?

– Это же очевидно, – брюзгливо ответил Кларенс. Такой поворот беседы пришелся ему не по душе. Улицы Афин заполонили новоприбывшие солдаты, которые бродили повсюду и заглядывали в любую дверь, которая могла бы скрывать за собой прибежище. В «Гранат» им попасть не удалось: стоимость входа была слишком высокой.

– Вы что, хотели бы, чтобы они явились сюда? – спросил Кларенс. – Здесь бы не хватило места!

Места и правда было мало. Присутствующая публика напоминала гостей Куксона. Пары толпились на танцплощадке. Среди них был и Добсон: он танцевал с вдовой кораблестроительного магната, на которой как раз пытался жениться.

– Что мы будем пить? – спросил Кларенс, твердо вознамерившись перевести беседу на более приятную тему. Он заказал рецину, и, когда открыли третью бутылку, улыбка его стала мягкой, снисходительной и несколько приторной.

– Давайте потанцуем, – предложил он, но Гарриет не была одета для танцев и отказалась. – Тогда я пойду танцевать вон с той красоткой.

– Она вам откажет. Гречанки не танцуют с иностранцами.

– Почему это?

– Они верны своим мужчинам на фронте.

– Верны? – Кларенс задумался над услышанным. – Да. Верность. Именно. Ее-то нам и не хватает.

Он помрачнел, и Гарриет поняла, что теперь-то его удастся разговорить.

– Как дела между вами и Софи? – спросила она мягко.

– А вы как думаете? Когда я видел ее в последний раз, она выходила из «Сикурель»[69]69
  Семья Сикурель вплоть до 1956 года владела сетью роскошных универмагов в Египте (Les Grands Magasins Cicurel). Они были вынуждены покинуть страну в связи с ростом антисемитских настроений, и их магазины были национализированы, после чего утратили былое великолепие.


[Закрыть]. Накупила там платьев на тысячу фунтов.

– Шутите? Вы что же, настолько богаты?

– Богат? Я? Не я же за них платил.

– А кто?

– Какой-то богатый дуралей с титулом. Он платит и за платья, и за всё прочее, я полагаю.

– Вы хотите сказать, что она вас бросила?

– Именно. Впрочем, ничего удивительного, верно? Что я мог ей предложить?

– И сколько вы были женаты?

– Неделю. На то, чтобы выправить ей паспорт, ушла неделя, после чего она огляделась, тут же заприметила кого-то поперспективнее и была такова – словно борзая. Признаю, дела наши шли не очень. Работы у меня не было. Мы занимали комнатушку в каком-то чудовищном пансионе. Софи меня ненавидела.

– Ну что вы!

– Ненавидела меня, – повторил Кларенс с мрачным удовлетворением. – Как бы то ни было, она сбежала и в мгновение ока завела себе какого-то беднягу майора. Не то чтобы я жалел его, конечно. Какой-то чертов пижон, который чистит себе перышки, пока куда более достойные мужчины мрут в пустыне. Надолго Софи с ним не задержалась. Она ушла к египетскому хлопковому королю, но и он был всего лишь интерлюдией. Ей не хотелось терять ценный паспорт только ради того, чтобы поселиться у реки. Не знаю, кто был следующим… я потерял ее из виду. Каир – это идеальные угодья для девушек вроде нее. Там они вольны выбирать.

– И что же, вы разведетесь?

– Полагаю. Она говорила, что, возможно, выйдет замуж за последнего кавалера. Ей всё же очень нравится наряжаться. Когда она выходила из «Сикурель», то просто светилась от счастья. Я никогда раньше не видел ее в такой радости.

– Но что ей делать с таким количеством нарядов? Неужели в Каире есть куда пойти?

– Ну что вы, разумеется.

Кларенс критически взглянул на простой наряд Гарриет, после чего перевел взгляд на женщин в линялых платьях на танцплощадке. Глаза его затуманились. Погрузившись в воспоминания, он вдруг рассмеялся.

– В Софи всё же было что-то такое, – сказал он одобрительно. – Конечно, она настоящая потаскушка.

– Ну вы же знали об этом, когда женились на ней.

– Знал, конечно.

Кларенс развалился в кресле, смягченный и вместе с тем разгоряченный вином, и улыбнулся своим мыслям. Он уже достиг той стадии философской шаткости, которая даровала ему божественное озарение буквально по всем вопросам.

– Вы просто не понимаете, – заявил он. – Вы чрезмерно упрощаете жизнь. Всё очень сложно… запутанно… пугающе… Мы поступаем как хотим, потому что так хотим. А вы так умны, что не понимаете, о чем я. Но всё же, какая судьба! Если задуматься. Я ей не завидую.

– Кому?

– Софи. Он же на ней не женится. Такие никогда не женятся. Она застрянет там со своим паспортом. Через несколько лет она будет одной из этих потасканных левантийских женушек, которых оставили в Каире после предыдущей войны. Будет жить на пенсию…

– Вечная история.

– Да. Вся жизнь – вечная история. Это-то и дурно. Но она меня всё же увлекает. Я сам себя увлекаю.

– Никогда бы не подумала.

– О!

Кларенс поднял на Гарриет влажный, лирический взгляд.

– Вы – стерва, – заявил он. – Софи была обычной потаскушкой, но вы – стерва. Мне нужна стерва.

– Не думаю. Вам нужен кто-то, кто разделит ваши заблуждения…

– Продолжайте. Вы мне полезны. Вы всегда меня презирали. Помните тот вечер, когда я пришел пьяным от поляков, а у вас сидел Дэвид Бойд? Вы раздели меня. Вы трое. Гай и Дэвид держали меня, а вы стащили с меня штаны.

– В самом деле? Какой ужасный поступок. Но мы были еще молоды.

– Господи, да это было всего лишь прошлой зимой. А перед отъездом – помните? – я потребовал вернуть рубашки, которые одолжил Гаю, и вы пришли в ярость. Совершенно справедливо. Они не были мне нужны. Я просто заупрямился. А вы были в гневе! Выбросили их с балкона на улицу.

– Очень глупо.

– Нет-нет, совсем не глупо. Вы всегда поступали по-своему. Мне это нравилось. Готов поспорить, если вас попросить, вы заберетесь на этот стол, разденетесь и спляшете канкан!

– Готова поспорить, что этого не произойдет.

– Ну давайте же!

– Не говорите ерунды.

Гарриет гадала, неужели Кларенс всегда так заблуждался на ее счет. Или это с течением времени она стала для него мифом?

Кларенс был задет и разочарован ее отказом, но тут пришел официант с едой, и канкан был позабыт. Кларенс попробовал принесенное блюдо и положил вилку.

– Какая гадость, – сказал он.

– Лучше, чем где бы то ни было.

– Тогда нам понадобится выпить куда больше. Давайте выпьем шампанского.

Танцоры разошлись, и к гостям вышла певица – коренастая, немолодая, некрасивая; но сюда приходили именно ради нее. Она запела «Проклятие», и Кларенс спросил:

– Что это за песня?

– Будь проклят тот, кто говорит о сладости любви. Я испытала на себе, любовь – всего лишь яд…

– Господи, да!

Кларенс глубоко вздохнул и налил себе еще. Еда его более не интересовала.