Читать книгу "Селена, которую мама привела в секту"

Потом мне в руки попались книги про Рамону Квимби и другие книжки Беверли Клири. Мне страшно нравились истории Джуди Блум и «Хроники Прайдена» Ллойда Александера. Ими я зачитывалась до глубокой ночи, а то и до утра.

Я открыла для себя истории суровых учителей и жестоких опекунов Роальда Даля. Эти сюжеты повторялись и в других книгах – я навсегда запомнила директрису школы из «Маленькой принцессы» Фрэнсис Ходжсон Бернетт и книгу Джоан Айкен «Волки из Уиллоуби-Чейз». В этих книгах маленьких девочек похищали и запирали в школах, которыми руководили злые женщины, заставлявшие девочек срезать волосы. Детям всегда удавалось выбраться, и в конце книги они одерживали победу. Я перечитывала эти книги снова и снова.

А еще я обнаружила книги про «Маленький домик в прерии», по которым был снят мой любимый фильм. В этих книгах я видела множество параллелей с моей жизнью. Жизнь на ранчо мгновенно захватила мое воображение. История пионеров, описанная Лорой Инголлс Уайлдер, напоминала нашу. В Синаноне взрослые часто охотились на оленей. Головы оленей с могучими рогами украшали многие постройки в нашем поселке. Стены сарая с велосипедами тоже украшали головы – их стеклянные глаза поблескивали в тусклом освещении.

В «Маленьком домике» Па целый год откармливал свинью, чтобы забить ее осенью. Лора вспоминала, как вместе с сестрой Мэри они с удовольствием играли с надутым мочевым пузырем свиньи – он заменял им мячик. Хвостик свиньи, зажаренный до хруста, был лучшим лакомством для девочек.

В Синаноне каждый год забивали свиней. Я сидела на ограде кораля и смотрела, как свиньи получают пули в голову. Потом им перерезали шеи, а туши подвешивали на крюки, чтобы стекла кровь и удобнее было потрошить. На следующий день мы, дети, получали свежие сосиски.

Лора Инголлс вместе с двоюродной сестрой верхом скакали по холмам и лугам, ветер развевал их волосы. Чувство свободы захватывало меня целиком и полностью, и я приходила в восторг.

В общине были лошади, и нас учили ездить верхом – занятия были обязательными.

Лори, которую мы все еще называли Шипом, иногда отправлялась в холмы искать сбежавших лошадей и возвращать их обратно в кораль. Прочитав, как Лора Инголлс ездила верхом, я спросила у Лори, можно ли мне пойти с ней искать лошадей.

– Пошли, если хочешь, – согласилась она.

В субботу утром мы проснулись в пять утра, наскоро позавтракали и отправились на конюшню. В специальной комнате взяли седло, уздечку и стремена. Все это предназначалось для меня – Лори ездила без седла. С собой мы захватили еще небольшое ведро овса.

Мы шли уже около часа.

– Иногда они пасутся здесь, – сказала Шип.

«Здесь» представляло собой бескрайнюю равнину, на которой не было ничего примечательного. Прошел еще час, прежде чем мы увидели в отдалении группу лошадей.

Мы приблизились и увидели, что лошади спокойно стояли и смотрели на нас. Я почувствовала себя очень неуютно. Как нам с Шипом убедить восемь огромных мускулистых животных вернуться в кораль? Шип тихо свистнула, и одна из лошадей фыркнула ей в ответ. Лошадь тряхнула головой и отступила.

– Это вожак, – сказала Шип. – Ну же, мальчик, иди сюда. Я дам тебе овса.

Лошадь оскалила крупные желтые зубы и ответила Шипу тонким ржанием.

Шип шагнула вперед.

Лошадь отступила назад.

Шип поставила ведро с овсом и засмеялась:

– Он хочет овса, но понимает, что для этого придется вернуться в кораль.

Мне уже хотелось уйти домой и забыть о дурацком приключении.

Шип подхватила ведро:

– Мы немного отойдем, и они пойдут за нами.

И они действительно пошли. Я нервничала из-за того, что за мной следуют огромные лошади. Одна из них даже тыкалась носом мне в спину.

Шип остановилась и поставила ведро на землю. Когда вожак вытянул шею и потянулся к ведру, подруга протянула руку и пальцами коснулась его ноздрей. Он фыркнул и отшатнулся. Я почувствовала на лице легкие брызги. Шип засмеялась. Она совершенно не боялась, что лошади могут затоптать нас насмерть, не желая возвращаться в кораль.

– Они знают, что там много овса, но не хотят оказаться взаперти ради этого, – объяснила Шип.

Вожак все же не устоял перед соблазном ароматного овса. Он сделал несколько шагов вперед и уткнулся мордой в ведро. Двигался он с такой силой, что Шип с трудом устояла на ногах. Но она продолжала гладить его по голове.

– Ну вот, – сказала она мне. – Держи ведро, а я его оседлаю.

Прежде чем я сказала «нет», она сунула ведро мне в руки. Теперь уже мне нужно было удерживаться на ногах, пока огромный конь утолял голод.

Шип оседлала его. Другие лошади подошли ко мне, чтобы получить свою долю овса. Шип бесстрашно отогнала их, отобрала ведро с овсом у вожака, а затем заставила его немного опуститься, чтобы я могла сесть. Когда я оказалась в седле, Шип отдала мне ведро с овсом и ловко вскочила на коня за моей спиной. Она подманила другую лошадь поближе и перебралась на ее спину.

– Пришпорь его чуть-чуть, – велела она мне. – Он знает, куда идти. А остальные пойдут за ним.

Я послушалась.

Конь пошел шагом, но вскоре перешел в галоп. Шип ехала рядом со мной. Я вспомнила, как сто лет назад Лора Инголлс также скакала по прерии. Мы переглянулись и засмеялись от восторга дикой скачки. Под нами были могучие кони, вокруг не было ничего, кроме холмов, покрытых золотистой травой, и бескрайнего синего неба.

– Детям нужна только любовь! – так заявила маленькая стройная женщина, которая стала регулярно появляться в нашей школе. Звали ее Пилар. Пятеро ее детей учились с нами.

Пилар не была похожа на других взрослых. Она одевалась в черное: черные брюки, черная куртка для кунг-фу и черные китайские тапочки. Она появлялась с большой сумкой принадлежностей для массажа. Сумка висела у нее на плече. Пилар собирала всех детей, кого только могла найти, и усаживала нас на пол. А потом вытаскивала странного вида приспособления. Один из детей получал массажер для ступней, другой – для шеи, третий – огромный вибратор. Затем она начинала объяснять, как пользоваться этими устройствами. Мы разбивались на пары и начинали массировать друг другу ступни, шеи и спины.

Мне очень нравилась Пилар. Она была удивительно необычной и явно обладала какой-то властью над демонстраторами. Те беспрекословно ее слушались.

Пилар потребовала включить физический массаж в программу воспитания детей. Дважды в неделю перед сном дежурные демонстраторы ходили из комнаты в комнату, предлагая сделать массаж спины или пощекотать пятки перед сном. Я всегда выбирала щекотку и полностью расслаблялась, когда пальцы демонстратора медленно и нежно щекотали мои ступни. Обычно такой массаж продолжался три-пять минут.

Вскоре я узнала, что Пилар была близкой подругой Терезы. Как-то вечером она пригласила меня переночевать у нее. Мы пили чай, и она расспрашивала меня про школу, как мне здесь нравится. Впервые с момента моего прихода в Синанон кто-то из взрослых (не Тереза) искренне интересовался моими делами.

Вечером Пилар дала мне две детские книги.

– Эта книга про Фредерика Дугласа, а эта – про Гарриет Табмен. Ты о них слышала?

Я посмотрела на обложки. На одной был изображен суровый чернокожий мужчина с белоснежными волосами. Одет он был в старомодный темный костюм. Мужчина пристально смотрел прямо на меня. На обложке другой книги я увидела людей, которые прятались в темноте – они явно от кого-то бежали. Я никогда не слышала таких имен и честно призналась в этом Пилар.

Ее тонкие светлые пальцы пробежали по лицу сурового мужчины.

– Фредерик Дуглас сыграл очень важную роль в истории. Давным-давно чернокожие в этой стране были рабами и принадлежали белым. Рабам приходилось много работать. Их не учили читать и писать. Жизнь у них была очень тяжелой. Фредерик родился рабом, но тайно выучился читать и писать. А потом сбежал. Став старше, он написал книгу о своей жизни, и книга эта способствовала запрету рабства в Америке.

Пилар указала на другую книгу:

– А это история жизни Гарриет Табмен. Она тоже родилась рабыней и сбежала.

Сбежала. Это слово завладело моими мыслями. Гензель и Гретель сумели сбежать из дома злой ведьмы, когда отец и мачеха бросили их в лесу. Девочка со спичками сбежала из жизни в нищете через смерть и соединилась со своей бабушкой на небесах.

– Гарриет сделала нечто особенное, – продолжала Пилар. – Она вернулась на плантацию, чтобы помочь друзьям и родным бежать из рабства. Ей многие помогали. Причем даже белые, которые тоже хотели положить конец рабству. Они помогали Гарриет – прятали беглецов в своих домах, когда те пробирались в северные штаты, где чернокожие были свободными. – Пилар протянула руку. – Маршрут и сеть домов, где можно было укрыться, рабы называли «Подпольной железной дорогой».

Эти книги меня вдохновили, но и немного напугали. Никто не рассказывал мне таких историй. Я хотела прочесть все сразу. У меня появилось множество вопросов. Когда все это происходило? А не грозит ли и мне рабство?

– Важно знать свою историю, – сказала Пилар. – Ты должна знать свои корни. Поняв историю, можно лучше понять мир, в котором мы живем, и других людей. Многие из нас по-своему борются за справедливость.

Пилар замолчала, разделась, надела длинную белую ночную рубашку, вязаную шапочку и шерстяные носки. Мы забрались в постель, и я открыла первую страницу истории Гарриет Табмен. Меня захватила история мира, где людьми владели как вещами или домашними животными и относились к ним гораздо хуже. В тот вечер я несколько раз прочитала «Подпольную железную дорогу» и историю Фредерика Дугласа, прежде чем сон сморил меня. Прижавшись к теплому боку Пилар, я заснула.

Когда мы в следующий раз приехали в библиотеку, я спросила, где можно найти книги о Фредерике Дугласе и Гарриет Табмен, и мне дали «Историю жизни Фредерика Дугласа, американского раба». Дуглас писал, что детей рабов в Мэриленде, где он вырос, еще в младенчестве забирали у матерей и потом воспитывали другие рабыни. Отделение детей от матерей было очень похоже на Синанон.

Жизнь Гарриет Табмен напомнила мне обрывки историй, которые я краем уха слышала от старших детей. Они тоже говорили о Подпольной железной дороге, с помощью которой можно сбежать из Синанона.

Неподалеку находилась ферма, хозяева которой принимали и прятали беглецов из общины. Многие подростки, особенно те, кого отправили в общину насильно, пытались сбежать, но их ловили, избивали и отправляли в трудовой лагерь, где им приходилось долгие часы заниматься тяжелым физическим трудом. Я не знала, справедливы ли эти истории, но рассказы о беглых рабах заставили меня припомнить все, что я когда-то слышала.

В восемь лет я стала постоянно читать взрослые книги. Увлечение историей рабства в Америке привело меня к изучению других мрачных моментов истории – например, истребление коренных народов Америки, уничтожение немцами евреев в годы Второй мировой войны, сегрегация и движение за гражданские права. Я не переставала удивляться, как жестоко люди относятся друг к другу, но при этом наивно полагала, что подобная жестокость осталась в далеком прошлом.

Истории страданий других людей помогли мне осознать собственные чувства и задуматься. Я смогла провести некоторые параллели между моей жизнью в Синаноне и жизнью других людей. Я поняла, что на протяжении истории людям постоянно приходилось бороться с трудностями и переживать тяжелые времена. И это помогло мне мысленно разработать некий коэффициент боли, связанный с человеческими страданиями.

Мою жизнь в Синаноне можно было сравнить с сильной простудой, тогда как те, кто испытывал постоянную несправедливость и жестокости рабства, страдали тяжелой болезнью. Хотя я не до конца осмыслила эти идеи, к девяти годам я все же начала многое понимать. Маленькая еврейская девочка в нацистском концлагере получала лишь миску супа, да и то не каждый день. Меня же кормили три раза в день. Маленькую рабыню могли продать и отправить на плантацию далеко от матери. Я тоже нечасто видела маму, но она все же присутствовала в моей жизни. Взвешивая, сравнивая и понимая страдания других, я сумела подняться над собственными проблемами и перестала считать себя жертвой.

25
Сладости

Из окна спальни я увидела вдалеке толпу детей из нашей школы, которые неслись к нашему бараку. Некоторые подпрыгивали, словно на пружинках. Я услышала громкие крики. Когда один мальчик откололся от группы и понесся вперед, вопя во все горло, я открыла окно и крикнула:

– Что случилось?

Он не ответил и побежал дальше.

Мои соседки, Бекки и Эмили, тоже подошли к окну. Мы с изумлением смотрели на бегущую толпу.

– Что происходит? – спросила Эмили.

Я пожала плечами и отошла от окна. Соседки последовали за мной. Мы вышли на крыльцо, когда мимо пробегали самые быстрые. Один из мальчишек глянул на нас и хрипло крикнул:

– Сахар!

Дети плясали и подпрыгивали, другие неслись во весь опор.

– Нам дадут сахар! – кричали они.

Я спрыгнула с крыльца и присоединилась к бегущим. Рядом бежал какой-то мальчишка.

– Это правда? Это не шутка?

Он схватил меня за руку, закружил, обнял, потом оттолкнул прочь.

– Это правда! Это правда!

Он побежал дальше, выкрикивая на бегу, что запрет на сахар снят. Об этом должны были узнать все!

Радость!

Все вокруг улыбались, смеялись, плясали. Мы взялись за руки, закружились, захохотали. Кто-то танцевал твист в стиле 50-х, кто-то кружился. Все бегали вокруг и разносили радостную весть по поселку.

Когда мы оповестили всех, настало время обеда. Мы побежали в Сарай, вбежали в нашу столовую, толкаясь и радостно болтая. Взрослые шикнули на нас. Они слушали радио Синанона. Выступал Чак.

– Я только что попробовал батончик Snickers, – мрачно вещал он, – и это чертовски вкусно.

Все собравшиеся в столовой радостно заорали. Объявление Чака передавали по нашему радио снова и снова. Руководство общины давало разъяснения. Все поддерживали решение Чака снять запрет на сахар.

– Он попробовал батончик и решил, что это вкусно! – сказала одна женщина, словно ей нужно было произнести все вслух, чтобы убедиться в истинности этих слов.

Люди хлопали друг друга по спинам, обнимались и смеялись. Мужчины стали раздвигать столы и стулья. Кто-то включил музыку. И через минуту все уже танцевали. Мы хлопали в ладоши, раскачивались, вращали бедрами, хохотали и поздравляли друг друга.

За последние годы настоящие сладости доставались мне редко – только на обеде у бабушки и во время короткого отдыха в Визалии, Калифорния. Но я не утратила страстной любви к белому сахару.

До приезда в Синанон конфеты, газировка, печенье и торты были частью моей жизни. Они были доступны в любое время и после каждой трапезы. Они были доступны настолько, что мне все время хотелось пить – когда я просила пить, мне давали не обычную воду, а какую-нибудь сладкую газировку.

Когда я жила у дяди с тетей, по улице каждый день проезжал фургон с мороженым и конфетами, расписанный соблазнительными рожками, политыми шоколадом, шариками и другими вкусностями. Хозяева фургона процветали. И взрослые, и дети сразу же выстраивались в очередь, чтобы купить то же самое, что можно было найти и на соседнем рынке. Обычно я покупала медовый рулет – нечто вроде рулета с корицей, только без корицы. Иногда выбирала банановые конфеты, твердые, квадратные, прилипающие к зубам. Тереза любила бело-розовое печенье в виде животных, а папа обожал пончики. У бабушки Реджины всегда были домашние пироги, печенье и бисквиты.

Больше всего я любила магазинный белый юбилейный торт-мороженое, богато украшенный фигурками и разноцветной глазурью. По этому торту я тосковала больше всего. Иногда слюни текли у меня, когда я рассматривала книгу о животных: стоило мне увидеть яркую морду гамадрила, как я тут же вспоминала разноцветные украшения желанного торта.

В Синаноне белый сахар заменили сахарином, у которого было неприятно-едкое послевкусие. На завтрак у нас чаще всего были яйца и тосты, но иногда нам давали мюсли. Некоторые дети посыпали хлопья порошком из розовых пакетиков, которые лежали на столах, но я никогда этого не делала. Не прикасалась я и к праздничным тортам с сахариновой глазурью. Вид этих тортов меня угнетал. Выглядели они красиво, но на вкус были отвратительными. С тем же успехом их можно было посыпать стиральным порошком.

Я грустила не только по белому сахару. В какой-то момент нам запретили соль, заменив ее искусственной, которая действовала на меня как едкий шипучий алка-зельцер. Я старалась не пользоваться ею, а когда жажда соли становилась невыносимой, то отламывала куски соли от огромных соляных блоков, которые закрепляли на изгородях загонов для скота, – хотя детям это строго запрещалось, и тех, кого ловили на этом, сурово наказывали. Убедившись, что меня никто не видит, я отламывала кусок и принималась сосать его, пока он не таял полностью, а потом тянулась за следующим.

Когда запрет на сахар сняли, взрослые сразу же стали ездить в магазин гораздо чаще. Они загружали сумки пончиками, батончиками, печеньем, конфетами и мороженым. Дети были просто счастливы. Те, кого брали в город, собирали деньги с остальных и покупали сладости по составленному списку.

Первая встреча с сахаром после нескольких лет без него оказалась не такой замечательной, как я ожидала. Хотя, получив печенье Oreo, я пришла в восторг, первый кусочек меня разочаровал. Какой ужасный вкус! Как я раньше этого не замечала? Шоколадная часть была ужасной, а белая начинка оказалась такой сладкой, что меня чуть не вырвало. Шипучая лимонная газировка показалась мне водянистым сиропом для блинчиков.

После глотка кока-колы мне показалось, что зубы у меня сейчас растворятся от газированного напитка. Я испугалась, бросилась в туалет, открыла рот и с облегчением убедилась, что зубы на месте. Пончики были вкусными и торты тоже, но только если на них не было глазури. Постепенно вкус мой изменился, и я снова полюбила сладкие продукты, хотя все еще воздерживалась от газировки.

Неожиданное снятие многолетнего запрета превратило общину в орду наркоманов, жаждущих сахара. Все буквально объедались. Начались конкурсы на то, кто больше всех съест мороженого. Мы собирались в столовой, каждый получал огромную миску, куда помещалось порции четыре, не меньше. Мы выбирали себе мороженое из огромных контейнеров, клали по несколько шариков из каждого, поливали взбитыми сливками, разнообразными сиропами, посыпали орехами и сладкими вишнями.

Когда я возвращалась к столу, миска моя была такой тяжелой, что мороженого в ней хватило бы на шестерых. Но даже эти гигантские порции казались крохотными по сравнению с теми, что стояли перед участниками конкурса, сидевшими на импровизированной сцене. По команде они начинали поедать мороженое, запихивая сладости себе в рот под крики и свист собравшихся. Надо сказать, что многие зрители тоже пытались соревноваться с конкурсантами.

Я не очень любила мороженое. Съев несколько ложек, я обычно оставляла остальное таять в миске, слегка сожалея о попусту потраченных продуктах.

В Синаноне все доводилось до крайности. У нас часто устраивались дискотеки. Иногда они начинались после обеда и проходили в стиле американского Дикого Запада. Мы наряжались в костюмы из яркого полиэстера и спандекса, натягивали обтягивающие брюки и мини-юбки, надевали туфли на высоченной платформе и выстраивались вдоль дороги возле столовой, чтобы посмотреть на имитацию перестрелки. Группы мужчин в костюмах ковбоев XIX века вылетали на лошадях, вооруженные пистолетами. Они наставляли пистолеты друг на друга, стреляли в воздух на полном ходу и делали вид, что хотят перебить друг друга. Мы хлопали в ладоши и подбадривали участников перестрелки, которая всегда заканчивалась дуэлью. Когда один из дуэлянтов получал смертельную рану и падал на землю, изображая мертвого, начиналась дискотека. Все устремлялись в игровые комнаты, которые были открыты абсолютно для всех вне зависимости от возраста.

Танцы устраивались в большой столовой. Под потолком закрепляли огромные стробоскопы, которые мерцали в такт песням в стиле техно-диско – например I Feel Love Донны Саммер. Наши движения напоминали галлюцинацию – каждую миллисекунду мрак сменялся ярким светом. Музыкальные ритмы пульсировали, создавая невероятно чувственные ощущения. Иногда мы сцеплялись все вместе и начинали танцевать в цепочке. Более сотни людей двигались в унисон, гигантская волна тел танцевала как единое целое.

После снятия запрета сахара на таких вечеринках появилось море пончиков, газировки и сладостей. За три-четыре недели мы начали понимать, что такое питание не идет нам на пользу. Были заведены новые правила, чтобы мы не навредили сами себе. Нам установили лимит на сладкое: два доллара в неделю для детей. Конечно, мы возмущались, но в глубине души я понимала, что ограничение потребления сахара идет нам во благо.