Читать книгу "Селена, которую мама привела в секту"

29
Физическое воспитание

– Я родился мертвым, – в десятый раз сказал мне Тим.

– Да, я знаю.

Я смотрела, как он склонился над своим ботинком, в очередной раз завязывая шнурки. На сонном лице читалась сосредоточенность. Тим был новичком в общине. Каждый день мы по очереди в течение двух часов выполняли обязанности его няни. Он безумно гордился тем, что родился технически мертвым – именно этим и объяснялась его умственная отсталость.

Взрослые подшучивали над ним, протягивали руки, чтобы он мог хлопнуть их по ладони. Его часто спрашивали, нравится ли ему в Синаноне, а он всегда отвечал: «Здесь супер!» И взрослым это очень нравилось. Такие разговоры повторялись целый день, и Тиму не надоедало. Демонстраторы привлекали его к разным занятиям, с которыми мог справиться, и к физическому воспитанию.

Физическое воспитание в Синаноне всегда было жестким, в военном стиле. Уклониться можно было только в случае серьезной болезни. Все остальные подвергались суровой муштре. После бесчисленных приседаний, отжиманий и подтягиваний мы бежали от полутора миль до трех – пять дней в неделю в любую погоду. Мы бегали под дождем и градом, когда мелкие ледышки били нас в лицо. Бегали в холод и жару. Бегали по крутым холмам, по дорогам, по самой пересеченной местности.

Я всегда сосредоточивалась на своем дыхании, не обращая внимания на боль в боку и вообще любую боль. «Беги, беги!» – твердила я себе. Когда это не помогало, я переключалась на «Ты можешь сделать это!». Я сознательно заставляла разум преодолевать слабости тела.

Мне становилось легче, когда я знала, сколько предстоит пробежать. Когда же мы отклонялись от привычных маршрутов, мне было тяжелее. Я бегала быстро. Обычно заканчивала пробежку первой из девочек после трех самых быстрых мальчишек. Бадди бегал с нами, подгоняя отставших. Он не терпел тех, кто бегал медленно, – подстраивался под их темп и начинал орать им на ухо и наступать им на пятки. Если же замечал, что кто-то перешел на шаг, несчастному приходилось начинать пробежку сначала.

После пробежек мы час-два играли в спортивные игры: бейсбол, футбол, хоккей, теннис или гандбол. От нас требовали физического совершенства, о котором Чак громко заявил в своем манифесте по воспитанию детей: «Они должны уметь драться. Они должны уметь делать то, что им приказывают. Они не должны быть слабаками и маменькиными сынками. Мы полностью изменим их импринтинг. И это будет чертовски хорошая работа!»

Возраст детей во внимание не принимали. Однажды во время обязательной шестимильной пробежки по холмам я обнаружила в траве двух маленьких девочек лет пяти-шести. Они прижались друг к другу и плакали.

– Пожалуйста, помоги! – взмолились они. – Мы потерялись!

Все пробегали мимо них, не оглядываясь. Я остановилась, взяла их за руки и потянула за собой. Если бы они не закончили пробежку, ничем хорошим это бы для них не кончилось.

– Стройся! – командовал Бадди. – Вы знаете, что делать. Я не потерплю ни малейшего движения. Вы меня поняли?

За несколько секунд мы выстроились в традиционное построение: пять рядов, в каждом по шесть человек, выстроившихся по росту. Мы стояли навытяжку, руки по швам, взгляд устремлен вперед. Мы не моргали и еле дышали. Солнце пекло нам головы. Я чувствовала, как на лбу выступает пот.

– Так, теперь десяточку!

Я внутренне застонала. Кто же пошевелился?! Вместе с остальными я рухнула на землю, руки на ширине плеч, ноги вместе. Десять отжиманий. От черного асфальта пахло горячим дегтем. Отжимания давались мне легко, но не всем так повезло. Нам нужно было двигаться в общем ритме.

– Раз! Задницы вниз! Два! Ноги вместе. Хотите двадцаточку? Три! Так, делаем двадцать!

Рядом со мной изо всех сил пыталась удержать равновесие девочка, руки у которой были слишком тонкими и слабыми для таких мучительных упражнений.

– Пять! Стоим! Когда я говорю «Не двигаться», вы должны не двигаться! Это понятно?

– Да, Бадди! – хором отвечали мы.

– Что?

– Да, Бадди!

Я не могла оторвать взгляда от дрожащей массы рядом с собой. Казалось, вся кровь прилила к ее лицу. Девочка смотрела в землю, рот бессильно хватал воздух, словно она пыталась набраться силы из воздуха.

– Ты! – Бадди навис над нами. Я видела только его икры, бугрящиеся мышцами. – Встать!

Девочка чуть не рухнула. Она медленно поднялась на ноги.

– Вперед! – скомандовал Бадди. – Пятнадцать отжиманий все остальные!

Я выполнила упражнение и вскочила на ноги. За мной остальные. Мы снова встали навытяжку. Моя соседка стояла перед нами, подавленная и несчастная. На щеках горели красные пятна.

Бадди был здоровенным чернокожим парнем. Мышцы у него казались отлитыми из черной стали. Бритая голова блестела под палящим солнцем. Он подошел к девочке и навис над ней. Темные глаза на ее бледном лице забегали, оценивая ситуацию. Она уставилась вниз, грудь ее судорожно вздымалась.

– Думаешь, тебе это сойдет с рук? – обманчиво мягко произнес Бадди.

Девочка покачала головой.

– Что?

– Нет, Бадди.

– Отлично. Вниз! Двадцать отжиманий!

– Я не могу.

Девочка даже говорила-то с трудом.

Она не видела, что происходит, но мы все видели. Огромный кулак врезал ей по хрупкой груди. Девочка отлетела, упала на спину. Дышать она не могла, а лишь беззвучно раскрывала рот.

– Хочешь поиграть? – произнес Бадди.

Девочка покачала головой. Глаза ее наполнились слезами.

– Это игра? – обратился Бадди к нам.

– Нет! – хором рявкнули мы.

– Двадцать отжиманий!

Девочка заняла позицию. Она вся дрожала. Поясница у нее провисла чуть не до земли.

– В правильную позицию!

Поясница девочки приподнялась. Тоненькие ручки дрожали, когда она пыталась сделать первое отжимание. У нее ничего не вышло, и она рухнула, вся в слезах.

Бадди стоял над ней, руки на бедрах, глаза выпучены.

– Вверх!

Девочка из последних сил поднялась.

– Вниз! Два!

Она снова рухнула.

Шея у меня затекла. Глаза слезились от необходимости смотреть прямо перед собой.

Покончив с девочкой, Бадди принялся расхаживать перед нами.

– Это Синанон. Вы – дети Синанона, и я собираюсь привести ваши задницы в форму. Вы меня слышите?

– Да, Бадди!

– После упражнений будет пробежка. Не останавливаться! Если увижу, что кто-то перешел на шаг, все начнут сначала! Понятно!

– Да, Бадди!

Я услышала какой-то глухой звук, словно арбуз ударился о землю. Только это был не арбуз, а череп Тима. У него случился приступ эпилепсии, и он рухнул прямо из воинской стойки. Мы подбежали к нему. Он был холодный, тело напряглось и вытянулось. Мы стояли и смотрели, не зная, что делать. Бадди тоже не знал.

Через какое-то время глаза у Тима закатились. Лицо исказилось, словно от сильной боли. Он что-то невнятно бормотал. Мы следили за Тимом именно из-за его эпилепсии. Рядом с ним всегда должен был кто-то находиться. Но никто не учил нас, что делать, когда у него случался припадок. Эта важная деталь как-то ускользнула от демонстраторов, которые должны были о нем заботиться.

Тим открыл глаза.

– С тобой все в порядке? – с нервной улыбкой спросил Бадди.

Тим ничего не ответил.

Бадди присел рядом с мальчиком, который молча смотрел на нас, и слезы текли по его щекам. Бадди поставил его на ноги и отвел в тенек, чтобы тот мог посидеть и отдышаться.

Все остальные отправились на пробежку.

С того дня Тим не занимался физическим воспитанием. А потом исчез – так же неожиданно, как и появился. Прошло несколько недель, прежде чем мы, дети, заметили его отсутствие.

Весной 1980 года Бадди Джонс собрал нашу первую баскетбольную команду, которой предстояло играть с командой обычной школы. Я сразу же записалась. Мне хотелось научиться играть – а еще пропустить игры, которые обычно устраивались после физического воспитания и длились до ужина.

В команде было две девочки, но через неделю вторая отказалась. А мне баскетбол пришелся по душе с первого занятия. Я тренировалась каждую свободную минуту. Мне нравился дриблинг, я научилась разным забавным трюкам – отбивала мяч всем телом, пропускала между ног и пыталась провести его по рукам, как известные баскетболисты.

Бадди сделал меня подвижным защитником, потому что я умела вести мяч по полю и редко уступала его противнику. Из меня и защитник вышел хороший, а вот попадать в корзину получалось хуже – как и у большинства из нас. Я часами тренировалась в бросках с разных точек и расстояний, а также в движении. Меня прозвали Свиш – не за умения, но потому что мы смотрели фильм о женщине, которую звали Свиш. Она притворилась мужчиной, чтобы играть в баскетбол в мужской команде.

Девочки хотели заняться чирлидингом и поддержать нашу команду. Им позволили и даже заказали специальные костюмы. Осенью мы покатили на своем фургоне играть с командой одной из местных школ в своей возрастной категории.

Почти сразу же стало понятно, что мы проиграем. Противники были хорошо натренированы, команда состояла из опытных игроков. Их действия были продуманными, они сразу же замечали наши слабости. Когда я играла против собственной команды, мне было легко вести мяч и делать передачи, но теперь противник был гораздо сильнее и стремительнее. Мяч порой попросту расплывался в моих глазах. Я растерялась, начала играть подвижным защитником, но потом забыла обо всем и перешла на роль нападающего. Я пыталась перехватить стремительно движущийся мяч и кинуть его в корзину, почти не глядя. И каждый раз промахивалась, потому что меня постоянно блокировали несколько крепких парней.

– Фредерик! – рявкнул Бадди, назвав меня по фамилии.

Я еле расслышала его за маниакальными воплями чирлидеров Синанона в блестящих фиолетовых мини-юбочках. Они не понимали смысла игры и орали в любое время, приводя в замешательство наших противников, а мы бессмысленно бегали по полю. Раздраженный нашей неумелостью, Бадди постоянно менял нас местами, надеясь, что кто-то поймет, что делать.

Это был провал. Мы явно не были теми суператлетами, каких хотели вырастить из нас в Синаноне, и проиграли все игры. В честь нашего участия одна из школ, против которой мы играли, подготовила для каждого из нас особые сертификаты. На моем было написано «мистер Фредерик». Никто не догадался, что я девочка. Я стала настоящей Свиш. После такого афронта Бадди потерял интерес к баскетбольной команде, и она распалась.

30
Ранчо

В 1980 году в Синаноне произошли перемены, и школу из Уокер-Крик перевели на соседнее Ранчо, где прежде жили только взрослые. Взрослым было приказано перебраться в Уокер-Крик. Переезжали мы частями, и я попала в первую волну.

Мы поселились в полупустых домах и могли свободно бегать по поселку, где жили только мы и несколько демонстраторов. Впервые с момента приезда в Синанон у меня оказалась собственная комната. В ней стояли две двуспальные кровати, а еще был чердак, где было еще два спальных места. Меня поселили на чердаке и сказали, что если я захочу, то могу пригласить соседку. Мне было десять. Последние несколько лет я постоянно жила с другими девочками, и каждый дюйм площади в наших клетушках использовался по полной. Возможность жить на длинном прямоугольном чердаке с покатой крышей, застланным ковром полом и маленьким мансардным окном меня поразила. И мне ни с кем не хотелось делиться этим счастьем.

Поскольку нас было очень мало и мы были отрезаны от основной общины, некоторые порядки, например обязательные инспекции, постепенно сошли на нет. Мы реже играли в игры, а порой у нас не было даже уроков физического воспитания. Меньше стало и семинаров, а школьная жизнь превратилась в набор академических занятий. Мы часто записывали за нашими учителями в игровой комнате, а потом принимались смотреть документальные фильмы, посвященные культуре и истории. Эти программы вел один и тот же мрачный мужчина с каким-то механическим голосом, словно пропущенным через синтезатор. Он всегда стоял в черном костюме с галстуком и нудно рассказывал о давно исчезнувших династиях и древних артефактах.

Меня вечно клонило в сон. Будила меня лишь драматическая музыка, начинавшаяся в тот момент, когда камера наезжала на нечто такое, что ведущий считал особенно важным. Но потом на экране снова появлялся тот серый человек, на лице которого никогда не было улыбки. Мы пересмотрели целую кучу таких программ, которые часто заменяли обычные уроки.

Позже начались уроки математики, которые вел новый учитель – приземистый, коренастый Алан, на лице которого постоянно виднелась темная щетина. У него был сильный акцент. Большую часть урока мы почему-то изучали карту, приколотую к стене. Но говорили только о двух странах: Иране и Ираке. На территории этих стран были приколоты разноцветные флажки, которые обозначали этапы боевых действий. Каждый день Алан подробно рассказывал о ходе ирано-иракской войны. Когда какая-то из стран получала преимущество, он передвигал флажки, отражая продвижение временного победителя.

– Это очень важно, очень важно, – постоянно твердил он.

Я, как всегда, запуталась. Война на Востоке казалась мне бесконечной. Кроме того, я почти ничего не знала об истории и культуре этих стран. И я не понимала, как война между ними связана с нами. Учитель математики никогда об этом не говорил. В последние двадцать минут урока мы решали простейшие математические задачи – сложение, вычитание, деление и умножение – с помощью калькуляторов.

В какой-то момент Чак отменил уроки математики. Он хотел, чтобы детей учили только пользоваться калькуляторами, потому что, как он часто повторял, «это волна будущего». Зачем тратить время на решение задач в уме, когда у нас есть новейшие достижения технологии, которые помогут выполнить ту же работу быстрее и гораздо точнее?

Потом школьные администраторы увлеклись счетами. К нам приехала китаянка, которая должна была продемонстрировать умение пользоваться счетами. На доске написали длинный пример и включили таймер. Пример решали китаянка со счетами и демонстратор с калькулятором. Тонкие пальцы китаянки летали над косточками, передвигая их с невероятной скоростью. Она решила пример задолго до звонка таймера, а наш демонстратор еще вводил цифры в калькулятор. Через какое-то время он дал такой же ответ. Мы, ученики, наградили обоих должными аплодисментами. Китаянка улыбалась, прижимая счеты к груди.

Ее умение обращаться со счетами меня поразило, но еще больше поразила ее фигура. Она была такой тоненькой и хрупкой, словно вырезанной из бумаги. С любой точки ее фигура казалась удивительно плоской, а глаза представляли собой такие щелочки, что я не понимала, как она хоть что-то видит.

Хотя в плане общения черных и белых Синанон опередил свое время, азиатов в коммуне почти не было. С японцами и китайцами я знакомилась только по фильмам о боевых искусствах и картинам про Годзиллу. «Годзиллу» показывали на английском. В этом фильме появлялись и другие гигантские динозавры триасового периода. Чудовища неожиданно ожили, и единственным их желанием было топтать и разрывать людей с дикими криками ярости.

Девушка со счетами говорила с сильным акцентом. Она буквально проглатывала слова, согласные повторялись слишком часто, гласные сливались. Некоторые простые слова попросту отсутствовали. Хотя я только что видела, с какой скоростью она считала на счетах, намного опередив демонстратора с калькулятором, мне показалось, что она не отличается особым умом, потому что не умеет правильно говорить по-английски.

Отсутствие контактов с внешним миром порождало во мне невежественные предположения. Так, например, я считала, что в Африке люди по-прежнему живут племенами, а в Англии путешествуют на конных повозках и носят одежду XVIII века.

Столь же странными были мои представления об американской семейной жизни.

Хотя первые шесть лет я провела вне общины и сохранила воспоминания об этом периоде, хотя нам показывали телевизионные программы о современной культуре, порой меня тянуло к динамике американской нуклеарной семьи, как в 50-е годы. Я считала, что большинство женщин – домохозяйки, что они создают семейный рай для мужей и детей. Эта идея мне очень нравилась. Больше всего на свете мне хотелось жить в доме с мамой, готовить на кухне вместе с ней, а в свободное время вязать крючком. В своих фантазиях я ходила в обычную школу и у меня были длинные, распущенные по плечам волосы. Синанон превращался в далекое воспоминание, странный эпизод в благополучной и нормальной жизни, которая рисовалась мне в воображении.

В образовании Синанона были и другие пробелы. Я не имела представления о географии и не знала расположения государств. Не уверена, что я знала, что такое континент, и ни за что не смогла бы показать Калифорнию на карте, если бы меня об этом попросили. Мне все еще было трудно определять время по часам. Хотя я постоянно что-то писала и читала, но не имела представления даже о простейшей грамматике. Я не знала знаков препинания и исписывала целые страницы словами, которые сливались в одну длинную и запутанную череду событий.

Примерно через пару месяцев на Ранчо прибыла вторая волна детей. Мы уже привыкли жить небольшим коллективом, и я даже не думала о других людях. Я совсем не скучала по ним. Однако когда они приехали, обе группы очень органично слились вместе. Через несколько дней казалось, что мы никогда и не расставались.

Один из мальчиков, Крис Уотерс, прибыл не со второй группой, а намного позже. Я не вспоминала о нем, как и о других детях. Однажды я вышла из игровой комнаты и с удивлением увидела, что он стоит в маленьком дворике между игровым домом и бараками. Он вырос на несколько дюймов, стал совсем взрослым. Крис стоял, заложив руки в карманы, и вид у него был совсем потерянный.

– Где ты был? – спросила я, впервые осознав, что его не было с нами уже несколько месяцев.

Удивительно, что я так легко о нем забыла, хотя он мне никогда не нравился. Он был одним из тех, кто вечно дразнил меня. Но теперь плутоватость, которая всегда светилась в его синих глазах, сменилась мрачностью и даже тоской.

– Я был далеко.

– Далеко – где?

– Шшш… – Крис схватил меня за руку и потащил в сторону от игровой комнаты. – Я не могу с тобой здесь разговаривать. Пошли со мной.

Удивленная, я последовала за ним.

Понизив голос, он сказал:

– Мужчины пришли и забрали меня с собой как раз перед этим переездом.

– Какие мужчины?

Он сжал губы. Я видела, что ему трудно объяснить.

– Есть лагерь, где держат ребят, которых прислали сюда на исправление. Меня отправили туда. Это настоящий концлагерь…

– Что?

Мы зашагали быстрее, и Крис рассказал мне ужасную историю.

– Мы спали в палатках и рыли канавы. Каждый день нас заставляли бегать на несколько миль под дулом пистолета. Нам не разрешали останавливаться и отдыхать. Там командует Бадди. Он или еще кто-то ехал в машине за нами – если бы мы остановились, они бы нас, наверное, переехали.

– Но за что?

Еще не спросив, я уже поняла, что это глупый вопрос. В Синаноне многое происходило просто так, безо всякой причины.

Крис пожал плечами.

– Мне сказали, что я веду себя неправильно и мне нужно преподать урок.

Он остановился. Мы смотрели прямо друг на друга.

– Они заставляли меня отжиматься. – Крис боязливо огляделся вокруг. – Когда я терял силы, меня били в живот или пинали. Старшие ребята хотели сбежать, но нас постоянно охраняли. Ты знала, что подходы к поселкам патрулируют парни из «Имперцев Марина»? И у них есть ружья!

– Они говорили, что защищают нас от чужаков, которые хотят нас обидеть, – сказав это, я сразу же поняла всю свою глупость.

Крис покачал головой.

– Это лишь часть. На самом деле они не дают людям сбежать.

Его слова колоколом звучали в моих ушах, когда я осматривала окрестные холмы.

– Они могут прийти за любыми из нас, – продолжал Крис, – и отправить нас в слизняковый лагерь. Никто тебе ничего не скажет. Ты не узнаешь, что тебя везут туда. Ты просто исчезаешь.

Слизняковым лагерем называли место для тех, кого члены Синанона считали бесполезными: паразитирующие, ленивые слизняки, которым нужно преподать урок. В таких лагерях люди работали целыми днями, не имея никакой защиты от холода и дождя. Ночами они спали в тонких палатках. Они были отрезаны от остальной общины, пока не докажут свою стопроцентную верность Синанону и делу Чака. Я всегда думала, что туда отправляют только взрослых. Я и подумать не могла, что там могут оказаться мои ровесники.

Крис смотрел на меня, а я на него. Глядя ему в лицо, я поняла, что он уже не мальчик. Мы были почти ровесниками, но он стал намного старше.

– Они все ублюдки! – тихо сказал он. – Им нельзя доверять.

С этими словами он ушел.

Я не пошла за ним.

Через несколько недель на Ранчо приехали Тереза с Гвин. Когда мы остались наедине, я сказала, что мне хочется уйти из общины.

История Криса мучила меня. Всего два года назад члены общины «Храм народов» совершили массовое самоубийство в Гайане. Тех, кто не хотел пить отравленный напиток, заставляли сделать это насильно, под дулом ружей. Погибло более девятисот человек. Я видела их фотографии в журнале Time: мужчины, женщины, дети, младенцы – они лежали в рядок. Синанон всегда поддерживал тесные связи с «Храмом народов», отправляя туда все, что нам было не нужно и что мы не могли использовать. Одна из женщин, которой удалось выжить, приехала в Синанон. Я не могла понять, как она может быть такой доверчивой. Я же постоянно умоляла Терезу уехать отсюда.

– Куда мы пойдем? – всегда отвечала она. – Нам будет трудно жить самостоятельно, без Синанона.

– Мы можем жить с родственниками, – твердила я.

Иногда она улыбалась и перечисляла все, что дает нам Синанон: пищу, кров, друзей, свободу от борьбы за выживание. В другие моменты она реагировала на мои слова нервно и со страхом. Она начинала оглядываться по сторонам, словно боясь, что нас могут подслушать. И все же она всегда позитивно отзывалась о Синаноне. Я страдала, что не могу убедить ее уехать из этого места.

Впервые мое обожание дало трещину. Мне исполнилось десять, я приближалась к переходному возрасту. И я стала замечать все слабости и недостатки матери. Казалось, что эти слабости подчеркнуты ярким маркером. Мама стала меня беспокоить. Она казалась слишком сонной, невнимательной. Когда я с ней разговаривала, мне часто приходилось повторять сказанное. Мама почти не слушала меня, а потом смущалась, потому что помнила лишь последнюю часть фразы. В детстве я этого за ней не замечала. Наверное, это было неважно, потому что маленькие дети и сами с легкостью отвлекаются на что угодно.

Тереза вела журнал сновидений и любила читать мне записи оттуда. Она писала о духовных странствиях, совершенных во сне. Честно говоря, это казалось мне очень странным. Но больше всего меня беспокоило то, что она хотела оставаться в Синаноне, хотя по замечаниям демонстраторов и других детей мне становилось ясно, что уважение к ней падает и ей поручают только самые незавидные работы. Я не понимала, почему она это терпит.

Я по-прежнему много читала. Теперь переключилась на взрослые книги. Когда Тереза увидела мою личную коллекцию, она все отобрала.

– Ты не должна читать такие книги, – твердила она, забирая романы с моей полки. – Демонстраторы не должны позволять тебе читать эти книги. Это только для взрослых.

Я смотрела, как она уходит со стопкой моих книг в руках, и во мне пробуждалась дикая ярость. «Кем она себя возомнила?» – думала я. Она не воспитывала меня. Ее даже матерью-то назвать нельзя.

Тревожило меня и то, что она порой была очень наивна, ее тянуло к странным людям в нашей общине. Ей нравилась Софи, которую я терпеть не могла. Увидев Терезу, Софи мгновенно начинала улыбаться. Она относилась к ней как к собственной матери. Много лет спустя я узнала, что у Софи не было родителей в Синаноне. Ее оставили здесь, как сироту, но поскольку у большинства из нас не было контактов с родителями, положение Софи было мне неясно. Впрочем, даже если бы я знала об этом, то вряд ли испытала бы сочувствие к ней и поняла ее собственнические чувства к моей матери.

Брак Терезы с Рэем положил конец нашему общению. Я больше не могла ночевать у мамы, потому что она спала с Рэем. Мы больше не могли наедине говорить о своих чувствах, как мать и дочь. Почти всегда рядом была Гвин или кто-то из общины. Всем нужно было личное время и внимание Терезы.

Когда я думала о своем будущем, оно представлялось мне туманным. Я знала, что когда-нибудь стану взрослой, поскольку переходный возраст в Синаноне проходил быстро. Я пыталась представить себя женщиной. Наверное, я буду где-то работать, но где? Я не могла себе этого представить. Насколько тяжело мне будет уйти, если появится выбор? Смогу ли я жить самостоятельно? Эти мысли порой не давали мне заснуть. Мне страшно хотелось, чтобы Тереза забрала меня и мы распростились с Синаноном. Я представляла, как мы возвращаемся в Лос-Анджелес и начинаем жить вместе. Думая, как мы будем жить одной семьей, я была уверена, что у нас все получится. Мамин брак в моих фантазиях не присутствовал. Я забывала, что у нее есть муж, никогда не думала об этом. Брак мало что значил для меня. Несколькими годами раньше в интервью журналу San Raphael Journal Чак заявил, что развод и повторный брак можно сравнить «со сменой одежды».

Мои родители никогда не были женаты. Рэй был четвертым мужем Терезы. Впервые она вышла замуж за мужчину по имени Родни. Их союз оказался коротким. Родни выгнали из общины до моего появления. Я не задумывалась, что Тереза может любить Рэя, что он важен для нее. Гораздо больше меня беспокоило то, как Рэй обошелся с собственной дочерью, Сарой. Я считала, что, если мы уйдем из Синанона, мама просто найдет себе другого мужа. В моем представлении Рэй принадлежал Синанону, и если мы уйдем отсюда, то уйдем и от него. А иногда думала, что мама остается, потому что ей просто не позволяют уйти.

Я замечала недостатки не только в Терезе. На демонстраторов я тоже стала смотреть куда циничнее. Перестала их бояться и с презрением относилась к их дурацким правилам и наказаниям.

После переезда распорядок нашей жизни стал более стабильным, а игры – ежедневными. Чтобы вернуть в прежнее состояние, нас заставляли участвовать в круглосуточной игре. Игра начиналась после завтрака. Мы ожесточенно набрасывались друг на друга и давали отпор. Часто игра превращалась в ревнивые разборки – девочки обвиняли друг друга в том, что они украли друзей. Затем наступала очередь пар, которые хотели расстаться. Каждого участника поддерживали его лучшие друзья.

– Я не хочу больше гулять с тобой! – кричала какая-нибудь девочка своему бойфренду.

– Почему? – возмущался тот.

Девочка наклонялась вперед, презрительно кривя губы.

– Послушай, сосунок, я никогда и не хотела быть с тобой!

Такие слова мгновенно распаляли оскорбленных приятелей бойфренда.

– А ты грязная шлюха! Он только рад избавиться от такой дуры, как ты! Он тебе услугу оказал, обратив на тебя внимание!

– Ты глупая сука! Ты слишком глупа, чтобы понять, что теряешь!

– А тебе кажется, что ты умеешь обращаться с девушками, идиот? Да у тебя и подружки-то никогда не было, кретин!

Мы, младшие, в таких спорах не участвовали. Нам просто нечего было сказать. Часы тянулись бесконечно, демонстраторы замечали наше безразличие и заставляли участвовать в игре:

– Играйте! Играйте! Это же игра!

К полуночи многие дети начинали клевать носом. Мы уже не могли выдавить из себя ни слова. В какой-то момент я тоже задремывала и просыпалась от того, что демонстратор яростно трясла меня за плечи:

– Не время спать! Мы все еще играем! Ты должна участвовать!

В свете люминесцентных ламп все казалось призрачным, словно в аду. Дети вяло переругивались. В глаза мне словно песком сыпанули.

– Отвянь! – пробормотала я. – Я устала!

Демонстратор притянула меня к себе. Черная ярость кипела в ее глазах с набрякшими веками. Она же тоже не спала.

– Проснись и играй! Ты меня слышишь?

Я выпрямилась, судорожно моргая. Я не понимала, что происходит. Кто-то обвинял соседку в том, что она не убирается на своей половине. Та, на кого нападали, безразлично смотрела в пустоту. Дети находились в почти коматозном состоянии.

– Эй, я с тобой разговариваю, задница! – выкрикнула обвинительница, пытаясь вновь включиться в игру.

Я протерла глаза и посмотрела на ту, на кого нападали, ожидая ее ответа. Та не двигалась и даже не моргала.

– Ты слушаешь? – Демонстратор потрясла девочку. Та спала с открытыми глазами.

Девочка жалобно всхлипнула.

– Я хочу в постель. Господи, я хочу спать…

– Заткнись! У нас игра! Карла говорит, что ты не убираешься в своей комнате.

Рот девочки раскрылся, глаза остекленели.

– В своей комнате, – прошептала она, пытаясь что-то понять.

Другая девочка вскочила и стала что-то выкрикивать, возвращая нас к жизни:

– В своей комнате! Ты свинья! Когда я жила с тобой, мне было противно.

Я моргнула. Господи. Шея у меня страшно затекла. Сколько еще часов до рассвета?

Мы играли бесконечно. Тех, кто засыпал, будили пощечинами.

– Играйте в игру! Играйте в чертову игру!

Темные тени затуманили мне зрение. Когда я на мгновение закрывала глаза, под веками начинали плясать искры. Спать нас отпустили в шесть утра, но заснуть я не могла. Я лежала в постели, все тело у меня ныло, но это была не простая усталость, а настоящий гнев.

Во время возвращения к основам мне поручили помогать Терезе в прачечной и ухаживать за тремя трехлетними малышами. Я возила груды постельного белья в большой квадратной корзине на колесиках. Складывала белье в корзину, сажала сверху малышей и катила тяжелую тележку в прачечную, где Тереза загружала белье в стиральные машины, выгружала выстиранное и аккуратно его складывала. Чистые, красиво сложенные простыни упаковывали в большие белые сетчатые мешки, мешки снова грузили в тележку, малыши усаживались сверху, и я катила тележку в бараки.

Однажды Терезе нужно было куда-то отлучиться, и она спросила, не могу ли я приглядеть за Гвин. Я неохотно согласилась. Очень быстро медленная походка Гвин мне наскучила. Я несколько раз просила ее идти чуть быстрее. В конце концов она остановилась и категорически отказалась идти дальше.

– Пошли, – просила я. – У меня много дел.

Гвин не двигалась с места. На лице ее появилась кривая улыбка, которую я слишком хорошо знала. Порой пустой взгляд Гвин менялся на нечто другое. В пустых глазах появлялась какая-то злобная плутоватость. Эта ухмылка появлялась на ее узком маленьком личике, когда она сознательно что-то портила, чтобы у Терезы было больше работы.

Я пришла в ярость оттого, что мне приходится с ней возиться. Я подняла указательный палец, поднесла прямо к ее лицу и прошипела:

– Послушай, ты, чертова идиотка! Шагай немедленно!