Читать книгу "Селена, которую мама привела в секту"

Сам Чак такой процедуре не подвергся.

«Если хочешь мое тело и считаешь меня сексуальным, пожалуйста, детка, дай мне знать». Демонстратор Джулия изгибалась под песню Рода Стюарта, покачивая своими широкими бедрами и животом, покрытым складками жира, нависавшими над ее штанами. Диета и бег трусцой не помогали ей похудеть.

Мы стояли на игровом дворе возле общины и смотрели на нее. Ее движения вызывали у нас смех. Но она могла в любой момент наказать нас за это. Я видела это раньше, но в тот момент ее глубоко посаженные глаза лучились весельем.

– Дай мне знать, детка, – соблазнительно ворковала она.

Мы расхохотались, а она посылала воздушные поцелуи и подмигивала нам.

Возвращение к основам завершилось. На следующей неделе мы вернулись к обычным занятиям, обладая новыми необычными знаниями и навыками.

16
Бога не существует

Среди ночи я почувствовала себя неважно. Какое-то время лежала на боку, не осмеливаясь пошевелиться. Я понимала, что стоит мне сесть, как живот разболится еще сильнее.

Но и в лежачем положении мне не становилось лучше. Сделав над собой усилие, я попыталась подняться с постели, но меня затошнило. Началась рвота. Хотя в животе уже ничего не осталось, мышцы продолжали сокращаться, пока я не рухнула без сознания.

Через некоторое время я все же сумела подняться, добраться до лампы и включить свет. Моя соседка продолжала спать. Я рухнула на колени, и меня снова вырвало. Изо рта валились какие-то серые куски, а потом потекла красная жидкость, похожая на кровь.

Я снова потеряла сознание.

Минуты шли. Живот болел. Перепуганная, я попыталась подняться, но слабость не дала мне сделать этого. Я поползла на четвереньках, и тут меня вырвало третий раз. Я хотела разбудить соседку, но не могла говорить. Шесть раз меня выворачивало наизнанку. Я с трудом добралась до двери комнаты и заснула прямо на пороге.

– Вставай!

Я открыла глаза и увидела, как кто-то пинает ногой мою руку. Настало утро. На меня с отвращением смотрела демонстратор.

– Как ты могла развести такую грязь и не убрать за собой?

– Я заболела.

– Что?

– Я заболела, – произнесла я чуть громче.

– Мне нет до этого дела! Ты должна все здесь убрать!

Соседка принесла ведро с водой и поставила его рядом со мной.

Пока я спала, живот чуть успокоился. Но когда я поднялась, голова у меня закружилась. Все вокруг поплыло. Мне казалось, что я лишилась последних сил.

Демонстратор ждала, когда я опущу руки в воду и достану мыльную тряпку.

– Убери всю рвоту, а потом прими душ и приходи в класс.

– Мне кажется, что у меня кровотечение внутри, – пробормотала я, пытаясь отжать тряпку.

– Мне нет дела. – Демонстратор отвернулась и ушла.

Рвота засохла, кровь потемнела. Тряпкой я отскребала грязь с ковра и полоскала в ведре. Глаза наполнились слезами. Мне нужна была мама. Мне нужно было, чтобы меня кто-то обнял и пожалел. Даже тетя, которая терпеть меня не могла, оставляла в покое, когда я болела.

За час я отмыла ковер. На дрожащих ногах отнесла ведро в ванную, вылила грязную воду и отмывала ведро, пока оно не стало абсолютно чистым. Только потом убрала его в хозяйственную кладовку.

После душа я почувствовала себя лучше, но живот продолжал болеть. В одиночестве я добрела до класса, пытаясь мысленно избавиться от дискомфорта – так я делала во время обязательных пробежек, когда нам не разрешали останавливаться или переходить на шаг. И неважно, что у меня кололо в боку, а ноги безумно болели. Я научилась терпеть боль во время бега, а теперь заставила себя вытерпеть боль от гриппа. Мне предстояли уроки и физическая подготовка. Мне нужно было забыть о болезни. Все пройдет, твердила я себе.

Через несколько месяцев демонстратор отвела меня в небольшой медицинский пункт, чтобы вырезать серьгу, вросшую в мочку уха. Я не могла снять сережки, поэтому оставила их на месте, и они вросли в ухо.

Заметив странную опухоль на моем ухе, демонстратор подозвала меня и ощупала мое ухо. Она нахмурилась.

– Что это такое? – пробормотала она.

– Моя сережка, – сказала я.

– Что?!

Она сжимала и щипала мочку уха, прищурив глаза и зло поджав губы.

– Я не могла ее снять, – объяснила я.

– Почему ты не попросила тебе помочь?

Я пожала плечами, не зная, как объяснить свою неуверенность и недоверие ко всем взрослым.

Хотя я очень скучала по Терезе, виделись мы крайне редко, по правилам общины. С ней я переходила на детскую речь, пытаясь вернуть себе то, что потеряла. Когда я начинала лепетать, она смеялась, потом спрашивала, почему я говорю как двухлетний ребенок. Я не знала. Я не могла объяснить, поэтому просто утыкалась лицом в ее грудь, пытаясь надышаться ароматом свежего мыла и ванильным запахом ее кожи.

Однажды, когда я была в ее комнате, я спросила:

– А ты кормила меня грудью, когда я была маленькой?

Ответ я знала, но хотела услышать от мамы подтверждение.

– Да, кормила до шести месяцев.

– А можно мне попробовать сейчас?

Тереза стояла передо мной, задумчиво глядя на меня. Потом села на кровать, подняла блузку и освободила свою грудь, красивую и упругую.

Я неуверенно подошла к ней, протянула руку и коснулась груди. Я опустилась на колени и коснулась соска языком. Мама сидела очень спокойно. Я подняла глаза, и наши взгляды встретились.

– Ты закончила? – спросила она.

Я кивнула, и она убрала грудь в бюстгальтер.

Когда мы не виделись, то писали друг другу письма. Одно мамино письмо имело форму большого сердца, в центре которого было написано «Я тебя люблю». Прочитав эти слова, я поняла, что больше не хочу жить, не хочу быть в Синаноне. Я чувствовала себя брошенной.

Под мамиными словами я написала: «Хорошо, мама, а я умерла».

Когда она позже спросила меня про это письмо, мне стало стыдно, и я просто пожала плечами, не желая объясняться. Прошло много времени, и я преодолела свои чувства, превратившись в ребенка Синанона. Прежние переживания казались мне детскими и постыдно глупыми.

Перед моим восьмым днем рождения Тереза получила разрешение переехать из Сан-Франциско в Уокер-Крик, где жила я. Руководство оценило ее желание работать в школе. Ей поручили работу, на которую никто не соглашался, пообещав через несколько лет сделать ее демонстратором. Ей предстояло ухаживать за Гвин – инвалидом и физическим, и психическим. У Гвин был церебральный паралич. Поскольку Тереза сомневалась в ценности школьной программы, старшим демонстраторам нужно было понаблюдать за ней. Уход за Гвин стал для нее испытательным сроком.

Во время игры Тереза часто предлагала, чтобы родители больше времени проводили с детьми, чтобы родители более активно участвовали в их школьной жизни. Для руководства общины подобные предложения были неприемлемы. Они открыто высказывали свое неудовольствие на других играх, всячески осуждали ее родительскую философию. Мысль о том, что детям нужны отношения с родителями, прямо противоречила теории Чака и экспериментам по созданию дистанции и преодолению родительской любви, которая, по его мнению, лишь ослабляла человека. Но Тереза не переставала высказывать свои мысли по этому поводу. Хотя ее осуждали за «смешные и опасные» идеи, она продолжала отстаивать свое мнение.

Когда Тереза не могла быть со мной физически, она писала письма. А когда приезжала, то визиты ее были намного дольше обычных родительских визитов. Она всеми силами пыталась напомнить мне, что я ее дочь и как она сильно меня любит. Любовь ее проявлялась в поцелуях, помахиваниях рукой, коротких разговорах при случайных встречах. И это эмоционально поддерживало меня в психически тяжелой атмосфере школы. Я знала, что меня любят, и это помогало мне жить.

Когда мы с Терезой стали жить в одном поселке, то начали проводить вместе как можно больше времени. По выходным устраивали пикники, а иногда ночевали у нее.

Ночевать у мамы удавалось редко, но я любила эти моменты больше всего, потому что они напоминали мне о времени, когда мы жили с ней вдвоем, а Синанон еще не появился в нашей жизни. Мы ужинали, а потом уходили в комнату Терезы, где рассматривали коллекцию пластинок, слушали ее любимые мюзиклы, вырезали бумажных кукол, читали книги и болтали часами. Я узнала, что Тереза с легкостью входит в детский мир и может жить там часами, и это сделало наши отношения еще более близкими.

– А ты знаешь, что если стоять очень тихо и не двигаться, то можно увидеть фею? – однажды сказала мне Тереза, когда мы гуляли по небольшому лесочку.

Мы остановились и стали смотреть на макушки невысоких деревьев, которые склонились друг к другу, создав сплошное полотно ветвей, закрывавшее небо.

– Шшшш, – прошептала мама. Глаза ее расширились, указательный палец она прижала к губам.

Я смотрела, как мама наклоняется к какому-то невысокому растению, раздвигает стебли высокого клевера. Вокруг чирикали птички. Я опустилась на колени, чтобы посмотреть, сердце колотилось у меня в груди. Я не понимала, что нашла мама.

Тереза не притворялась. Мир фей для нее был реальным. Когда она говорила мне о феях, зеленые глаза ее туманились, словно она заглядывала в этот мир.

– Давай посидим и подождем, – предложила мама. – Нужно, чтобы маленькие лесные феи поняли, что им ничего не угрожает.

Мы устроились на земле поудобнее и минут десять не двигались и не говорили. Я бдительно следила за всем вокруг, чтобы уловить движения крохотных созданий ростом всего в несколько дюймов.

Тут Тереза тихо рассмеялась.

– Выходите, маленькие феи…

– Выходите, – эхом повторила я.

Не увидев ни одной феи, мы поднялись и пошли дальше.

– Селена, а ты знаешь, что в Шотландии есть община, где цветы и плоды выращивают с помощью фей?

– Нет, – удивленно ответила я.

Глаза Терезы засияли.

– Это просто удивительно. Все плоды там крупнее обычных в три раза. – Она развела руки в стороны, чтобы показать, какие большие плоды там вырастают. – Когда-нибудь мы поедем туда. Ты не поверишь, это просто другой мир. – Мама взяла меня за руку. – Хочешь когда-нибудь это увидеть?

Я кивнула и подумала: «Если мы можем поехать в Шотландию, то нельзя ли поехать и еще куда-нибудь, например, вернуться в Лос-Анджелес?»

– Тереза, ты думаешь, что мы всегда будем жить здесь, в Синаноне? – спросила я.

Мама с трудом сдержала улыбку.

– Синанон – прекрасное место. Они могут многое нам предложить.

Мы прошли всю рощу и вышли на открытое место.

Я смотрела на бескрайнее синее небо и представляла черный космос за его пределами. А что находится за дальним космосом? Откуда взялся космос? Если говорят, что этот мир создал Господь, то откуда пришел Господь? Мысли кружились в голове, как кольца дыма. Откуда пришел Господь? Откуда взялся весь космос? А что, если космос был всегда? А что, если никогда и не было времени, когда его не существовало? Что, если времени нет, если время не существует?

– Ты замерзла? – спросила Тереза.

Я дрожала. Я ненавидела такие мысли. Они накатывали на меня иногда, и я не понимала, что думать. Как что-то может существовать всегда? Я отогнала эти мысли и прислонилась к Терезе, заставляя себя думать о феях.

– Я не думаю, что Бог есть, – сказала я.

Я в очередной раз пришла в комнату Терезы, и мы с ней играли с бумажными куклами рядом с небольшим проигрывателем. Большую часть комнаты занимала кровать.

Тереза посмотрела на меня из-за картонной фигурки улыбающейся девочки с русыми волосами до плеч, собранными в два хвостика. Она прилаживала на голове куклы крохотный зеленый клинышек, шляпку.

– Бог существует, – ответила она, поднимая брови.

– Я так не думаю, – упорно твердила я.

– Бог везде. – Тереза повела руками. – Бог в нас. Бог в природе.

Она указала на растение в горшке, коснулась молодого, еще не развернувшегося листочка. Она была совершенно уверена в существовании высшей небесной силы.

Ее слова смутили меня. Она попыталась опровергнуть мой скептицизм, но он уже дал корни. Я лишь начала получать католическое образование, когда меня вырвали из школы и отправили в Синанон. Все знания, полученные там, поблекли, как рисунок, оставленный на солнце.

У меня не сложилось близких отношений с кем-то из демонстраторов, и окружающий мир я осмысливала сама, без взрослого руководства. Я часто месяцами и годами верила в совершенные глупости. Пытаясь понять, как работает радио, я решила, что группы музыкантов стоят на проводах и по очереди исполняют музыку. Столь же странным было мое представление о Библии. Я считала, что это книга сказок, только для взрослых. Истории, написанные, чтобы заинтересовать взрослых так же, как детей сказками братьев Гримм.

Никто в Синаноне не заморачивался Библией или Санта-Клаусом. Небеса, Адам и Ева, Санта-Клаус – об этом никто не говорил. Чем больше я думала о том, что находится за пределами Земли, тем больше убеждалась, что Богу там места нет. Наверное, Бога попросту не существует.

Эта мысль меня беспокоила. Если Бог не существовал и не создавал мир, то откуда же мир взялся? Мир должен был откуда-то взяться, но откуда? Космос – это что-то такое, – но какое? Я окончательно запуталась. Я ничего не понимала, просто думала, и все.

– Когда я смотрю на небо, то думаю, а что за ним? Это космос, – попыталась объяснить я. – А как далеко он простирается? Откуда он взялся?

Ожидая ответа, я смотрела на Терезу, но та молчала.

– А что, если это просто космос, Тереза?

Мама задумалась.

– Иногда, чтобы познать Бога, нужно поговорить с Ним. Ты можешь рассказать Богу о своих мыслях, попросить у Него знак. Он умеет давать знаки.

– Знак?

– Да. Знак – это событие, которое имеет особое значение только для тебя. Так Бог общается с нами. Ты можешь молиться Богу или писать письма. И если ты хочешь доказательств, ты их получишь.

Я снова удивилась тому, как твердо мама убеждена в своих словах. Она продолжала одевать бумажную куклу.

В Синаноне за обедом мы читали молитву святого Франциска Ассизского.

 
Господи, сделай меня орудием Твоего мира,
Там, где ненависть, дай мне приносить любовь,
Там, где обида, – приносить прощение,
Там, где раздоры, – приносить примирения,
Там, где сомнения, – приносить веру,
Там, где заблуждения, – приносить истину,
Там, где отчаяние, – приносить надежду,
Там, где тьма, – приносить свет,
Там, где печаль, – приносить радость.
Дай мне, Господи, не ждать утешения, а утешать,
Не ждать понимания, а понимать,
Не ждать любви, а любить!
Ибо только кто дает, тот обретает,
Только кто о себе забывает – тот находит себя,
Только кто прощает – тот будет прощен,
Только кто умирает – тот воскресает для жизни вечной!
 

После этой молитвы мы читали эссе Ральфа Уолдо Эмерсона «Доверие к себе»: «В духовной жизни каждого человека наступает такой момент, когда он приходит к убеждению, что зависть порождается невежеством; что подражание – самоубийство; что человек, хочет он того или нет, должен примириться с собой, как и назначенным ему уделом; что какими бы благами ни изобиловала Вселенная, хлеба насущного ему не найти, коль скоро он не будет прилежно возделывать отведенный ему клочок земли. Силы, заложенные в нем, не имеют подобных в природе, и лишь ему самому дано узнать, на что он способен, а это не прояснится, пока он не испытает себя».

За время пребывания в Синаноне я выучила этот отрывок наизусть, но так и не поняла его смысла. Чак Дедерих считал Синанон религией, но, кроме молитвы за обедом, у нас не было ни ритуалов, ни религиозных церемоний.

Одев бумажную куклу, Тереза протянула ее мне:

– Разве она не милая? Это костюм для путешествий. Она собирается в далекий путь.

Я не отвечала. Мама отложила бумажную куклу и притянула меня к себе:

– Бог существует, Селена. Мы поговорим об этом позже, хорошо? Но здесь лучше ни с кем не говорить о Боге. Они просто не поймут.

17
Запрет

Когда малыши из Питомника подросли, демонстраторы решили, что им пора есть в общине, а детей постарше перевели в Сарай, к взрослым.

Во время первой трапезы в Сарае я увидела, как Тереза накладывает себе еду у буфета. Я подбежала к ней поздороваться, но она лишь мельком улыбнулась.

– Сейчас мне нельзя разговаривать с тобой, – прошипела она, уходя на взрослую половину столовой.

Я не понимала, что случилось. У меня перехватило горло. Мне захотелось побежать за ней и расспросить. Демонстратор велела мне взять еду и сесть за стол. Когда я замешкалась, она сурово повторила, а потом добавила:

– Ты слишком много времени проводишь с Те-резой. Теперь тебе нужно сосредоточиться на другом.

Я села за стол. Меня охватила паника. Что все это значило?

На следующий день я наткнулась на Терезу по пути к Сараю. Она оглянулась через плечо и на минутку остановилась.

– Тереза, почему я не могу разговаривать с тобой?

– На нас наложен запрет. Мы слишком много времени проводим вместе. Но скоро все это кончится.

Мама хотела сказать что-то еще, но тут появилась та же самая демонстратор, что кричала на меня в столовой. Она увидела нас и сурово сложила руки на груди. Тереза опустила глаза и пошла своей дорогой.

– Запрет на месяц, – сказала мне демонстратор. – Вы вечно ходите, держась за руки и болтая друг с другом. Здесь это запрещено. Родители не должны слишком много времени проводить с детьми. Лично я нахожу такое поведение отвратительным. Тереза плохо на тебя влияет.

– Но скоро мой день рождения, – сказала я.

– Разговор закончен, Селена. Ты можешь высказать все в игре.

В следующие недели я видела Терезу там и сям, но она понимала, что ей не следует смотреть на меня. Она старалась полностью меня игнорировать. Возможно, знала, что чем лучше справится с запретом, тем быстрее он закончится.

Все время она посвящала уходу за Гвин, а на это требовались силы. Паралич не лишил девочку подвижности. Она могла медленно и неуклюже ходить, волоча правую ступню, которая подгибалась в щиколотке. Руки у нее были скорчены, а речь ограничивалась невнятным ворчанием и криками.

Все дети, и я в том числе, смеялись над ней. Мы не понимали тяжести ее состояния, и никто не объяснял нам, что хотя Гвин инвалид, она заслуживает уважения и обладает чувством достоинства.

Для общины Гвин была тяжким бременем, а Тереза, будучи изгоем, прекрасно подходила для этой работы. Я видела, что Тереза очень добра к девочке и даже думает, что Гвин может развить имеющиеся у нее способности. Замечала, как мама терпеливо ей что-то объясняет. Гвин казалась мне жалкой. Она мотала головой, стонала и издавала «умственно отсталые звуки».

Помимо заботы о Гвин, в обязанности Терезы входила стирка постельного белья и полотенец. Дети сами стирали свои вещи, но у взрослых была своя система стирки.

Мой восьмой день рождения наступил и прошел, но запрет так и не сняли. Наконец спустя месяц кто-то из демонстраторов сжалился над нами, и вынужденному расставанию настал конец. После этого мы стали более внимательно следить за тем, сколько времени проводим друг с другом.

Во время следующего визита Тереза пришла в мою комнату и закрыла дверь.

– У меня есть для тебя подарок, – сказала она и вложила мне в руки толстую книгу в красной обложке с изображением золотой колесницы, запряженной белыми конями. – Это «Бхагавад Гита». Открой ее в середине, где есть картинки.

Я листала заполненные текстом страницы, пока не добралась до середины. Картинки были невероятно красивы. Я никогда прежде не видела ничего подобного. Яркие синие, красные, розовые тона, розы и лилии, зеленые луга, коровы с ярко-красными лбами в красивых цветочных венках на шеях. У них даже серьги были! На каждой картинке был изображен волшебный человек с синей кожей, от которой исходило сияние, с длинными черными волосами, в красивых шелковых одеждах.

– Эта женщина такая красивая, – сказала я.

– Это мужчина, и его зовут бог Кришна, – сказала Тереза.

Я с изумлением смотрела на маму. Она смеется надо мной?

– Эта женщина – мужчина? – указала я на синее существо, чтобы убедиться, что мы говорим об одном и том же.

– Да. Но это особый мужчина, потому что он достиг просветления. Его послал Бог.

– Правда?

Тереза взяла книгу и раскрыла ее на другой странице, где синий человек был изображен младенцем. Она вложила книгу мне в руки и сказала:

– Когда Кришна был маленьким, мама увидела, что он кладет землю в рот. Она потребовала, чтобы он открыл рот. И знаешь, что она увидела?

Зеленые глаза Терезы сновали по моему лицу.

– Что?

– Когда он открыл рот, она увидела всю Вселенную. Можешь представить, как она поразилась? И тогда она поняла, что Вселенная слишком велика, чтобы ее постичь.

Мать Кришны увидела визуальное представление концепции, которая меня так мучила. Эта история мне страшно понравилась. Тяжкий груз свалился с моих плеч. Просветление матери Кришны стало моим просветлением. Я перестала заставлять себя понимать то, что не поддавалось моему пониманию.

– Тереза, можно, я оставлю эту книгу себе? – спросила я.

– Конечно. Она твоя.

Я несколько недель всюду таскала «Бхагавад Гиту» с собой, даже спала с ней, рассматривая картинки перед сном. Иногда пыталась читать индуистскую библию, но идеи и философия духовного текста были слишком сложны для меня.

Пытаясь проводить время с Терезой, не привлекая внимания демонстраторов, я стала крутиться у прачечной, помогая маме с бесконечной стиркой. Гвин давали маленькие полотенца, чтобы она их складывала. Когда ей это удавалось, мама всегда преувеличенно хвалила ее.

Когда я хотела побыть с Терезой, с нами всегда оказывалась Гвин. Я стала обижаться на нее. Я считала нас с мамой единым целым, как рука с пятью пальцами. Гвин была лишним пальцем, бесполезным и мешающим. Другие дети заметили, что я общаюсь с «умственно отсталой», и принялись дразнить меня.

Во время обеда демонстраторы позволяли мне и другим детям сидеть за одним столом с Терезой и Гвин, потому что Гвин являлась частью школы. Но когда я видела, как Гвин ест, меня начинало тошнить. Пережевывая еду, она не закрывала рот, и пережеванная еда и слюна летели во все стороны. А уж если она чихала, то было еще хуже. Иногда она прикусывала язык и начинала кричать от боли. А иногда специально опрокидывала стакан с молоком, и Терезе приходилось все убирать.

Особое чувство от общения с Терезой стало слабеть – ведь теперь с нами почти всегда была эта обуза. Я стала реже бывать в прачечной, а за обедом предпочитала сидеть за другими столами. Между нами возникло отчуждение.