Читать книгу "Селена, которую мама привела в секту"

14
Обучение

С несколькими другими детьми я находилась в игровой комнате. Мы слушали записи, читали и играли. Внезапно дверь распахнулась, и в комнату вошел мужчина-демонстратор. Он катил большую черную доску на колесиках. За ним шло несколько детей.

Я отложила книжку.

– Нам понадобятся стулья, – сказал демонстратор.

Дети, которые пришли с ним, ушли за стульями.

Мужчина указал на нас:

– Прикатите сюда ширмы.

Я поднялась и пошла к стене, обходя малышей из Питомника, которые спали на полосатых сине-белых одеялах. Нам велели поставить ширмы так, чтобы они отделили нас от спящих малышей.

Вернулись дети со стульями. Они поставили их полукругом – как всегда на занятиях. Нас отправили за другими стульями.

Когда я вернулась, демонстратор уже нарисовал на доске три круга. Внутри каждого было написано слово.

Когда мы расселись, я стала мысленно повторять эти слова: Эго, Ид, Супер-эго.

Демонстратор указкой показал на один из кругов:

– Кто может рассказать мне про эго?

Руку поднял мальчик.

– Хорошо, Брэд. Встань, – сказал демонстратор.

Брэд поднялся. Мешковатые штаны явно были ему велики. Он посмотрел на доску и сказал:

– Эго – это… – Он замолчал. – Эго – это… – Еще одна пауза. – Это как будто у тебя есть машина и ты хочешь ехать очень быстро. Это Ид. Супер-эго говорит, что нужно ехать медленно, чтобы не разбиться, но Эго заставляет ехать чуть быстрее, потому что Эго – это реальность.

– Неплохо, – похвалил демонстратор. – Кто еще может рассказать мне про Эго?

Руку подняла Синди.

– Да! Синди. Встань.

Синди поднялась, вытянув руки по швам.

– Эго – это наше сознание?

Я мысленно повторила слово «сознание».

– Эго – это то, как мы поступаем каждый день, правильно поступаем, – продолжала Синди. – Эго знает, что не следует съедать пять конфет зараз, даже если Ид этого хочет. Эго позволяет съесть одну конфету, хотя знает, что лучше было бы съесть овощей. Эго иногда заключает сделки с Ид, но чаще всего мы живем под управлением своего Эго. Если не слушать Эго, то Супер-эго заставит мучиться чувством вины. Когда мы играем в игру, то порой говорим, как Ид. Ид живет внутри нас.

Я смотрела на круги на доске, пытаясь осмыслить услышанное. Мысленно я представила Эго и Ид как неких крохотных волшебных существ, которые заставляют людей что-то делать – есть слишком много конфет или водить машину с определенной скоростью. Сознание же представлялось мне большим черным пространством. Урок продолжался, но мысли мои блуждали. Я ничего не понимала из того, чему нас учили. Я не понимала, почему наши игры прервали, чтобы говорить про Эго. Я снова погрузилась в свой мир – этому я давно научилась.

Через несколько дней я сидела на другом занятии – теперь такие занятия стали официальной частью нашего распорядка.

– Вы – модели будущего, – сказала демонстратор, расхаживая за нашими спинами. – И я сейчас вам продемонстрирую. Верно? Я права?

– Да! – хором ответили мы.

– Вы счастливы быть здесь?

– Да!

– Почему вы счастливы быть детьми Синанона?

Молчание.

– Посмотрите, сколько у вас братьев и сестер. Посмотрите, сколько у вас родителей. Обычные дети должны жить со своими биологическими родителями в нуклеарной семье, но мы в Синаноне знаем, что это для детей плохо. Родители в таких семьях портят детей навязчивой любовью. Здесь же у вас есть свобода, пространство, здесь вы можете дышать. Дети Синанона умнее и здоровее обычных детей. Знаете, что это такое? – Она развела руки в стороны. – Это эксперимент, рабочий эксперимент. Вот почему я говорю, что вы модели будущего. Однажды все захотят прийти в Синанон. А вам повезло быть первыми.

В школе я стала воспринимать родителей других детей как нечто странное. Отношения между родителями и детьми казались мне идеей, а не реальностью. Некоторые родители иногда нас навещали, другие не приходили никогда. Некоторые работали демонстраторами, хотя было легко забыть, что у демонстратора есть собственные дети в школе, потому что родители никак не проявляли особых чувств к своему потомству. Я знала, кто из взрослых чей родитель. Чаще всего об этом напоминало физическое сходство, но на этом отношения заканчивались. Взрослые вели совершенно отдельную от нас жизнь.

Одним из множества отцов в школе был Дон Лейтнер. Он периодически выступал в роли демонстратора. Низенький и плотный, с непропорционально длинными руками и ногами Дон был мне очень неприятен. Когда он улыбался, тонкие губы его практически исчезали. Маленькие круглые глазки были посажены очень близко. Я его ненавидела. Когда мы оказывались в одной комнате, он считал своим долгом меня публично унизить. Единственным спасением для меня была Софи, которую ему тоже нравилось мучить.

Когда Дон начал работать в школе, мне уже порядком наскучили занятия и лекции, на которых я ничего не понимала. Мне приходилось сидеть на нудных играх и беседах, и я придумала для себя фантастический мир, куда можно было сбежать.

Дон сразу же чувствовал, что я потеряла нить разговора. В первый раз он потребовал, чтобы я повторила все, что он только что сказал. Я страшно смутилась, но сказать мне было нечего. Я ничего не помнила.

– Ты ничего не можешь сказать? Почему это?

Он ждал.

Я молчала.

– Наверное, ты ничего не можешь сказать, потому что ты дурочка. Ты умственно отсталая, Селена? Ты умственно отсталая?

Он смеялся, и тонкие губы его исчезали на глазах. Меня бросило в жар от стыда. Другие дети тоже стали смеяться.

– Я не люблю умственно отсталых, Селена. В следующий раз будь внимательнее.

Но я не могла.

Каждый раз, когда он начинал говорить, разум мой словно захлопывался. Я отчаянно пыталась слушать, но слова Дона заглушал стук моего сердца.

С ним все стало игрой.

– Ну, давайте посмотрим, запомнила ли что-нибудь наша дурочка, – объявлял он.

Все поворачивались ко мне, а я сидела молча, как всегда. Иногда я могла припомнить какие-то фрагменты, но сразу же сбивалась. Я не понимала, почему не могу запомнить то, что он говорит. К счастью, Дон появлялся у нас не часто, поскольку был мужчиной и чаще работал с мальчиками.

Спустя много лет после того, как я ушла из Синанона, постоянные вторжения в мою психику со стороны учителей и членов общины возвращались ко мне ночными кошмарами. Мне снилось, что я лежу на операционном столе в окружении докторов, которые вскрывают мой мозг и обсуждают увиденное. Один из врачей говорит, что в таком мозгу нет ничего хорошего. Нужно вставить туда что-нибудь, чтобы улучшить мой интеллект и лучше следить за мной.

Тереза перестала быть мне матерью, но я страстно хотела увидеть ее и мечтала о материнстве. Мечтала только о том, чтобы быть с ней и когда-нибудь самой стать матерью. К концу первого года в общине моей заветной мечтой было жить в нуклеарной семье с мамой и папой. Я ничего не желала так сильно, как иметь собственный дом, что в общине было невозможно. Идеалом для меня стал фильм «Маленький домик в прерии» – идеализированный образ американского фронтира. Я страстно хотела жить в своем доме где-нибудь подальше отсюда.

Не все дети Синанона разделяли мою тягу к семейной жизни. Некоторые родились в общине или прибыли сюда младенцами. Первые годы их жизни прошли в Питомнике. Они просто не знали, что такое родители. Демонстраторы, которые должны были исполнять родительскую роль, появлялись, исчезали, снова появлялись, уходили из школы, сменялись новыми демонстраторами.

Жизнь детей была столь же случайной. Нас постоянно переводили из комнаты в комнату. Я жила в одной, потом переезжала в другую или вообще в другой барак. У меня менялись соседки. Я никогда не знала, в каком я классе, потому что обычно находилась в двух классах одновременно.

Спустя много лет, когда я читала старые архивы Синанона в библиотеке Университета Беркли, мне на глаза попалась запись от 13 августа 1977 года. Тогда в школе работало сорок четыре человека. Двадцати одному из них было меньше двадцати одного года. В записи говорилось, что в школе нужны более старшие и зрелые взрослые. Половина демонстраторов, занимавшихся воспитанием детей, сами были еще детьми. Некоторые из них лишь недавно бросили наркотики.

Тридцать четыре демонстратора работали неделю через неделю. Трое работали пять дней в неделю с двумя выходными или пять дней с девятью выходными. Семь демонстраторов работали пять дней в неделю с двумя выходными. Оглядываясь назад, я думаю, что эта беспорядочность была продуманной. Дети не должны были привязываться к учителям.

15
Назад к основам

Я смотрела на небольшую коричневую какашку в унитазе.

– Это твоя? – спросила Мэри Сью, беря меня за плечо.

Я покачала головой.

– Сядь.

Я повернулась и села на покрытый линолеумом пол туалета. К унитазу подвели другую девочку и задали ей тот же вопрос. Детей в туалете было много. Небольшая очередь вытянулась в коридор, где за детьми присматривала другой демонстратор, Линда.

– Но кто-то же это сделал! – воскликнула Мэри Сью, указывая толстым пальцем в унитаз.

Мэри Сью была низенькой, с толстыми ногами и широкими бедрами. У нее были большие круглые глаза. Когда она злилась, глаза у нее выпучивались. Казалось, они вот-вот выскочат из орбит и укатятся. Она была очень непостоянной и непредсказуемой.

Я училась у Мэри Сью, когда она только прибыла в школу. Тогда ей очень нравилось быть демонстратором. Она говорила мне, что очень дружна с Терезой. Когда я узнала ее получше, мне стало трудно представить, что она могла дружить с моей мамой.

В проступке никто не признался. Тогда Мэри Сью сменила тактику. Она преисполнилась ледяного спокойствия.

– Тот, кто это сделал, должен выйти вперед и признаться. А потом мы поговорим о гигиене.

Никто не вышел.

– Что ж, хорошо. Вы будете сидеть здесь, пока не признаетесь.

Я подтянула колени и уткнулась в них лицом. Лучше бы я играла где-то подальше от барака, когда нас позвали сюда.

Допрос продолжался, пока все дети не увидели какашку в унитазе.

Мы сидели молча.

Линда ушла.

Потом она вернулась, и ушла Мэри Сью.

В туалет приводили все новых детей. Становилось тесно.

– Мы можем сидеть здесь весь день и всю ночь.

Через час я почувствовала себя плохо. Мне хотелось писать, и ноги затекли от долгого сидения. Я прислонилась к стене, чтобы вытянуть ноги.

– Сиди прямо! – взвизгнула Мэри Сью. – Нет! Нет! Иди сюда!

Я поднялась и подошла к Мэри Сью. Глаза у той уже выпучились.

– Это сделала ты, верно?

Я покачала головой.

– Нет, ты! Признайся! Разве у тебя не такое дерьмо?

Я покорно посмотрела на пухлую, набухшую водой какашку, которая начала распадаться на мелкие части и медленно тонуть.

– Нет, – прошептала я.

Мэри Сью толкнула меня назад, на место.

– Мы с этим разберемся, – сурово сказала она.

По полу ползли длинные тени. Начало смеркаться. День перешел в вечер. Демонстраторы устали и отпустили нас, объявив, что завтра мы вернемся к обсуждению.

На следующее утро поход на завтрак превратился в обязательный молчаливый марш. Все молчали. Слышны были только наши шаги по шуршащему под ногами гравию. Никогда прежде я не замечала, какая вокруг тишина. Я слышала пение птиц, шелест листьев на ветру и думала, что тишина мне даже понравилась бы, если бы не была наказанием. Но в тот момент я была напряжена до предела. Я не знала, удастся ли мне двигаться совершенно бесшумно.

В рамках возвращения к основам нас лишили свободного времени. Нам твердили, что мы ленивы. Мы даже не спускаем воду в туалете – это стало последней каплей.

Когда холодным утром мы молча маршировали к общине, в наши две шеренги врезалась группа марширующих. Это были Панки, подростки, у которых возникли проблемы с законом. Некоторых из них в Синанон отправили родители, не способные контролировать собственных детей. Панки обычно испытывали глубокое отвращение к Синанону и постоянно бунтовали. За ними пристально следили, строго ограничивали их свободу. Они жили как в армии или тюрьме. Одевались так же, как и мы, только вместо кроссовок им выдавали тяжелые армейские ботинки.

Панки маршировали в тумане двумя параллельными шеренгами. Они громко пели, высоко держали головы, смотрели перед собой и синхронно двигали руками. Громкий топот нарушил наше молчаливое продвижение. Панки пели песню:

– Девушка с желтой лентой. Эта лента в память о любимом, который жил в Томалес-Бэй.

– Томалес-Бэй! – подхватили девичьи голоса.

– Томалес-Бэй! – ответили баритоны парней.

– Эта лента в память о любимом, который жил в Томалес-Бэй!

Они решительно маршировали, громко пели, не смотрели по сторонам, словно были единой сущностью. Мы смотрели им вслед, пока они не исчезли вдали, а потом продолжили наш скорбный марш.

– Не разговаривать! – приказали нам, когда мы пришли в общину.

Сначала было молоко. Я научилась выпивать его большими глотками, делая перерывы на несколько секунд, чтобы отдышаться. Вместо омлета я с радостью увидела блинчики с маленькими кусочками масла. Я всегда любила блинчики, а со времени моего прибытия в Синанон их не давали нам ни разу.

Прыщавая девочка Деб спросила меня о чем-то, но я не расслышала.

– Что? – переспросила я.

– Ты! – крикнула одна из демонстраторов, указывая на меня. – Выйди. Мы велели всем молчать.

Я вцепилась в край стола.

Мои блинчики!

– Что я сказала?! – Демонстратор опустила руку и направилась ко мне.

– Ну пожалуйста. Я не буду ни с кем разговаривать. Я хочу есть.

– Встань!

– Нет! – заплакала я и вцепилась в стол еще сильнее.

Я поверить не могла в то, что происходит.

К первому демонстратору присоединилась вторая. Они стояли передо мной, скрестив руки и ожидая.

– Я не буду разговаривать. Обещаю.

– Ты наказана. Поднимайся. Немедленно!

Мне казалось, что грудь моя разорвется.

– Я хочу блинчиков, – шептала я.

Демонстраторы вцепились в меня и потащили прочь. Я успела схватить два блинчика с тарелки и запихала в рот. Но меня так трясли, что куски теста вылетели изо рта.

– Я хочу блинчиков! Я хочу блинчиков! – визжала я, сама удивленная собственным поведением.

Я отказывалась идти. Демонстраторы тащили меня под руки, а ноги мои волочились по полу. Одна из женщин попыталась вырвать из моих рук остатки блинчиков, которые я пыталась запихать в рот. Меня сильно ударили по лицу и выволокли за стеклянную дверь. Я должна была ждать окончания завтрака на улице.

На улице никого не было. Небо было покрыто плотными облаками. Холмы, окружавшие поселок, окутывал туман. На желтых холмах было пусто. Им не было дела до моих страданий. Даже природа казалась бесстрастной, упорядоченной и точной, как жизнь членов Сина-нона.

В тот день после завтрака нас не повели в класс, как обычно. Сказали, что гораздо важнее изучить правила охраны окружающей среды. Занятие проходило в игровой комнате в форме музыкального урока.

Появился мужчина с гитарой. Мы никогда его не видели. Он сел в центре комнаты, а нам велели рассесться на полу вокруг него. Мы ждали, когда наш демонстратор Кейт отойдет в сторону. Он был самым высоким и молчаливым и всегда старался свести общение к минимуму.

А вот мужчина с гитарой сразу же стал общаться невербально. Когда он улыбался, его белые зубы блестели, а карие глаза лучились весельем. Он напомнил мне золотистого ретривера.

– Кто скажет, как мы тратим энергию попусту? – спросил он.

Один из мальчиков поднял руку.

Мужчина указал на него.

– Когда мы включаем воду, но не используем ее.

– А еще?

– Когда мы не гасим свет, – тихо произнесла одна из девочек.

– Точно! Точно! Давайте напишем об этом песню. Кто хочет написать песню об окружающей среде?

Вызвалось несколько детей, в том числе и я. Писать песню – это ведь интересно.

Мужчина взял несколько аккордов и что-то промурлыкал себе под нос.

– Ну, давайте подумаем, что мы должны сказать?

– Все люди в мире тратят энергию впустую! – выкрикнул кто-то из детей.

– Хорошо. – Мужчина еще что-то промурлыкал себе под нос, а потом голос его взлетел: – Проснитесь! Что вы видите? Все люди в мире тратят энергию впустую!

Мальчик, который предложил эту строчку, с радостной улыбкой приподнялся на коленях.

– Что еще? – спросил мужчина.

Кейт тихо направился к двери. Он вышел в тот самый момент, когда несколько детей выкрикнули свои предложения для песни.

В конце концов у нас получилось вот что:

 
Проснитесь! Что вы видите? Все люди в мире тратят энергию впустую!
Удвойте ее, и температура опустится. Настало время очнуться и действовать!
Хей, хей, хей, сколько энергии сберегли мы сегодня?
Хей, хей, хей, я знаю, что мы найдем выход.
Я знаю, что мы найдем выход!
 

Мы пели песню снова и снова. Через несколько часов мы вышли из этой комнаты, помня, что по дороге в барак должны молчать – таким было наказание за пренебрежение правилами гигиены.

Нас, девочек, отправили в большую общую душевую, где мы принимали душ после уроков физического воспитания. Там нас встретила обнаженная молодая женщина. Она велела нам раздеться и встать под душ.

Мы подчинились, поскальзываясь на мокрой плитке.

– Все здесь?

Мы завертели головами, оглядываясь.

– Да, – ответил кто-то.

– Двухминутный душ, – объявила женщина, словно произнося название книги, которую она собиралась читать вслух. – Следите внимательно. Сначала нужно смочить все тело.

Она потянула металлический рычаг душа. Теплая вода хлынула на нее. Все тело ее стало мокрым. Тогда она опустила рычаг. Ток воды прекратился.

– Теперь мы намыливаемся.

Она взяла кусок мыла и намылила ладони. Пена падала с ладоней на ее мокрые ноги и ступни. Она быстро нанесла мыльную пену на все тело, не пропуская ни единого местечка. Она поднимала свои большие, тяжелые груди и мылила кожу под ними. Она разводила толстые, мускулистые ноги и одной рукой мылила вагину, раздвигая мельчайшие складки и дотягиваясь до них пальцем. Затем настала очередь спины, а потом головы и лица. Женщина отложила мыло, включила воду и смыла пену.

– Две минуты. Не больше и не меньше. Теперь ваша очередь.

Под ее пристальным взглядом мы повторили процесс. Продемонстрированный душ мало чем отличался от ежедневного душа, но мы строго следовали инструкциям, соблюдая полную тишину.

Изучение основ продолжалось. Когда мы были не на занятиях и не на игре, то слушали взрослые игры, которые передавали по радио – прямым эфиром или в записи. Репродукторы были установлены повсюду. Взрослые бегали по дорогам – несколько лет назад требования к физической подготовке заметно ужесточились.

Наше питание было очень скудным – в рамках возвращения к основам мы питались в соответствии с правилами программы похудения, осуществляемой в общине. Так члены общины поддерживали Чака, которому доктор прописал диету. Ему будет гораздо проще соблюдать эти требования, если к программе подключится вся община. Потребление калорий ограничили 800 калориями в день. В ходе этого процесса те члены общины, у которых был лишний вес, подвергались жесткому давлению, чтобы сбросить лишние фунты побыстрее. Те же, кто и без того был худ, выражали недовольство новой программой. Впрочем, недовольных быстро вынуждали к покорности, и они худели вместе со всеми.

В ходе возвращения к основам все требования программы вернулись. Мы получали тосты без масла, порции еды уменьшились вдвое, любые перекусы попали под запрет.

Родителей к нам не пускали. Детям нужно пространство, объясняли наши демонстраторы. Впрочем, мне было все равно – ведь мама по-прежнему оставалась в Сан-Франциско.

По выходным мы лишились свободного времени. Теперь мы всегда были заняты какими-то проектами. Нас разделили на небольшие группы. Первым заданием моей группы было мытье окон. Нам выдали ведро с мыльной водой, скребки для стекла, рулон бумажных полотенец и невысокую лесенку-стремянку. Демонстратор привела нас к первому бараку и вымыла на наших глазах одно окно, тщательно вытирая все пятна и разводы, чтобы мы поняли.

Мы начали с первого дома, вымыли все окна снаружи и изнутри. Через час руки у меня болели, а в животе урчало после скудного завтрака.

Джулия и Рэйчел из моей команды бросили работать и просто уселись на дорожку под окном, болтая друг с другом.

Я остановилась и осмотрелась вокруг. Окон было очень много. Потребовалось бы несколько дней, чтобы перемыть все окна этого дома.

Мэри, четвертая из нашей группы, стояла на лесенке. Тонкие руки ее сновали по стеклу, нос и щеки покраснели от холода и усталости.

Мимо нас прошла группа мальчишек. Они везли на тачке репелленты и средства для обработки дерева – им предстояло обработать новый спортивный зал, недавно построенный возле игрового двора. За ними шагала девочка с лопатой.

– Как думаешь, сколько времени потребуется, чтобы вымыть все окна? – спросила я у Мэри.

– Откуда мне знать! – рявкнула она, глядя на меня сверху вниз. – А ты не собираешься мне помочь?

– Я работаю. А вот они – нет. – Я указала на двух девочек.

Рэйчел и Джулия замолчали и посмотрели на нас.

– Занимайтесь своим делом, – огрызнулась Рэйчел.

Но все же они неохотно поднялись на ноги и принялись за мытье окон.

Через несколько минут к нам подошла демонстратор.

– Селена, пойдем со мной. Вы с Хлоей будете разбирать носки.

Вслед за демонстратором я зашагала к пустому бараку. Мы поднялись на крыльцо, открыли дверь, и я увидела маленькую девочку в большой комнате, сплошь заставленной коробками. Перед девочкой лежала груда разнообразных носков, рядом небольшая кучка разобранных по парам. А в стороне лежали другие носки разных цветов и размеров, и каждому нужно было найти пару. Коробка перед девочкой была наполовину полна, но пустых коробок в комнате было огромное множество. Они заполняли всю комнату.

Хлоя посмотрела на нас снизу вверх. Ее узкое лицо отражало усталость и скуку, но карие глаза блеснули, когда она поняла, что у нее будет компания. Мы целый день сортировали носки и болтали. Следующий день стал таким же, как и предыдущий. Я не могла дождаться, когда кончатся выходные.

На следующей неделе к обычным урокам добавились психологические занятия. Нам рассказывали об анализе человеческой психики по Фрейду, знакомили с трудами Маслоу и его теорией самоактуализации. Все это было выше моего понимания. Дети постарше понимали такую информацию. Когда мы сидели за круглыми столами и рассматривали таблицы и диаграммы, они свободно оперировали терминами – «внутренний критик», «принцип реальности», «автономность» и «трансцендентальность». Я ничего не понимала, поэтому погружалась в мечты.

На следующий день у нас было занятие, посвященное сексу, – для девочек и мальчиков отдельно. Мы приняли душ, переоделись в пижамы, а потом нас привели в гостиную, где мы расположились на больших подушках и креслах-мешках, словно предстояла пижамная вечеринка. Нам раздали пластиковые стаканчики с горячим сидром и корицей.

Линда уселась в кресло. Она следила, чтобы все получили напиток. Мы возбужденно перешептывались – уж больно необычное занятие нам предстояло.

Когда мы успокоились, Линда улыбнулась. Ее круглое, лунообразное лицо поблескивало в приглушенном свете. Она развела руки в стороны и наклонилась к нам:

– Мы собрались, чтобы поговорить о наших телах и сексуальности. Это открытое, свободное и безопасное место. Вы можете сказать о сексе все, что угодно, и поделиться своими мыслями.

Наступила мертвая тишина. У меня звенело в ушах. Одни девочки замерли со стаканами в руках, другие захихикали. Линда снова развела руки. Я продолжала пить сидр, уставившись на ее длинные, тонкие пальцы.

– В определенный момент жизни мы открываем для себя мастурбацию, и это очень приятное чувство. Все согласны? – сказала Линда.

Я проглотила теплую жидкость, но она попала не в то горло, и я закашлялась.

– Кто из вас мастурбирует? – спросила Линда.

Никто руки не поднял. Даже хихиканье прекратилось.

– Это совершенно естественно. Здесь нечего стесняться. Все знают, что такое мастурбация?

Я вжалась в свою подушку и незаметно осмотрелась. Все покраснели.

– Как насчет тебя, Бекки?

Все взгляды устремились на Бекки. Казалось, все перестали дышать. Неужели Бекки признается в этом? Румянец разлился по ее лицу до самых корней коротких светлых волос. Она отрицательно замотала головой, опустила глаза и начала теребить в руках угол подушки.

«Только меня не выбирай!» – мысленно молилась я.

– Я говорю о мастурбации, – продолжала Линда, – потому что у детей в вашем возрасте начинает проявляться здоровый интерес и понимание собственной сексуальности. Это подготовка к взрослой жизни, когда мы начинаем заниматься сексом. Конечно, мастурбация не прекращается, когда мы становимся взрослыми. Взрослые тоже мастурбируют. Я мастурбирую, ваши родители мастурбируют, все мастурбируют, но обычно не любят об этом говорить. – Линда усмехнулась. – Я даже видела, как мастурбировали некоторые из вас, когда вам казалось, что на вас никто не смотрит. Я не буду называть имена.

Безумно смущенная, в этот момент я хотела оказаться где угодно, только не здесь. Я готова была разбирать носки, мыть окна, даже смотреть безумно скучное историческое видео о древних цивилизациях, которое являлось частью учебной программы. Я была готова делать что угодно, только не сидеть в этой комнате и не думать о том, как мама мастурбирует, а Линда за нами подсматривает.

К всеобщему облегчению, Линда наконец-то сменила тему и перешла к физическому акту секса между мужчиной и женщиной.

Появилась другая демонстратор, которая посвятила нас в технические детали полового акта.

– Секс – это очень приятно, – сказала она. – Но для женщин первые несколько актов могут быть болезненными, потому что внутри нашей вагины есть девственная плева.

Урок секса начался днем и затянулся чуть ли не до ночи. Для наших юных умов эта информация была чрезмерной, но лекции требовали особого внимания.

В семь лет меня не слишком интересовала архитектура эрегированного пениса и количество толчков, необходимых мужчине для эякуляции, хотя я с удивлением узнала, что их бывает от семнадцати до двадцати. Во время перерыва я сложила ладонь трубочкой, а потом сунула туда указательный палец и принялась совершать толчки, представляя, что это пенис. Толчки я подсчитывала, но что-то казалось мне неправильным – слишком несущественно для того, что должно быть таким приятным.

Мы перешли к теме менструации. Нам показали длинную толстую менструальную прокладку и тонкий белый пояс. Я пыталась осознать, что когда-то из моей вагины будет течь кровь и придется носить этот странный подгузник. Эта информация вызывала у меня сомнения, равно как и сведения о толчках.

Поздно вечером, когда занятие наконец-то закончилось, мы, девочки, молча разошлись по спальням. Информация, услышанная сегодня, сильно на нас подействовала. Мы устали, а кроме того, были голодны – диета не прекращалась.

– Щелк-щелк, – с усмешкой сказал Крис, делая движение в воздухе пальцами. – Все мужчины делают вазэктомию.

– Что такое визектомия? – спросила я, не в силах правильно произнести это слово.

Мы нагружали тачку землей из ямы. Снова наступили выходные, и меня отправили в команду, которой управлял один из мужчин нашей общины. Мы рыли длинные узкие траншеи для прокладки труб.

– Вазэктомия, дурочка. Знаешь, это такое, с яйцами…

– О чем ты говоришь? – В моем представлении возникла упаковка с яйцами.

– Яйца. – Крис поднял брови и энергично принялся копать землю, морщась при каждом нажиме на лопату. – Яйца… Из них получаются дети…

И тут я поняла. Может быть, он узнал об этом на сексуальных занятиях, которые нас всех заставили посетить? Я не помнила, чтобы нам говорили об этом, но, может быть, про вазэктомию говорят только мальчикам.

– Эти яйца отрезают? – спросила я.

– Нет, только что-то внутри. Но это только для мужчин. Тебе должно быть восемнадцать. – Он снова усмехнулся – так усмехаются мальчишки, пытаясь казаться смелыми.

Хотя позже я слышала обрывки мужских разговоров и фрагменты игр по радио, где упоминалась вазэктомия, думать об этом мне не хотелось. Позже я узнала, что вазэктомия была частью программы, куда входили и насильственные аборты – еще одно новое слово в моем словаре. Когда я узнала смысл слова «аборт», мне стало грустно, но в целом все это меня не трогало. Я не могла и не хотела примерять это на себя, а мир взрослых всегда казался мне непонятным и странным.

За год до моего приезда в Синанон Чак Дедерих решил, что в общине дети больше рождаться не должны. Роды представлялись ему игрой с футбольным мячом. Он не понимал, какие страдания испытывали женщины, когда их заставляли прерывать беременность, причем порой даже на поздних сроках.

– Мы здесь не делаем детей, – говорил Чак. – Мы и без того привели сюда кучу детей. В этом мире слишком много чертовых детей.

Так он отвечал родителям, которые умоляли его позволить родиться их детям. В речи «Деторождение без маски: Учение» Чак рассуждал о том, как плохо иметь детей. Он хотел убедить членов общины в том, что рождение – это кошмар, а не чудо.

– Почему женщина хочет иметь ребенка? – говорил он. – Вы знаете? Имеет ли ребенок ценность? Или это просто прихоть? Разве есть разница между тем, кто опорожняет кишечник несколько раз в день, и тем, кто делает это лишь раз? Неужели вы действительно думаете, что этот естественный процесс оказывает какое-то влияние на человека, который его исполняет?

Он продолжал:

– Что с вами происходит, когда рождается ребенок? Неужели вы действительно хотите пройти через подобное? Это все равно что вытолкнуть из себя футбольный мяч. Ради чего вам это нужно?!

Единственная причина, по которой мы разрешаем кому-то иметь детей, – это прихоть женщин. Нашему движению дети не нужны. Они нам не нужны. На улицах миллионы голодающих детей, детей, которые не получают образования. У нас достаточно этих чертовых детей. Мы заводим собственных, только потому что такова прихоть женщины.

Когда-нибудь мы это прекратим. Проблема в том, что это слишком дорого. Все мотоциклы в Синаноне стоят меньше, чем воспитание двух детей до шестнадцати лет. Все мотоциклы! Когда же мы двинемся вперед? Когда это станет понятно всем? Думаю, что всем ясно – нам пора двигаться немедленно. Мы с Бетти говорили об этом почти десять лет. Мы должны контролировать рождаемость, как это всегда делали богатые люди. Люди, которые правят миром, контролируют свою рождаемость.

В рамках программы «Деторождение без маски» Чак решил, что все мужчины должны выполнить свою роль и избавить мир от детей. Они должны сделать вазэктомию.

– Порабощение женщин в современном мире начинается с того, что они привязываются к одному ребенку на целых восемнадцать лет. Синанон призван освободить женщин от этих тягостных уз. Остаточная привязанность не означает, что освобождение от нее не является хорошей идеей.

В общинах построили небольшие клиники, и доктора Синанона принялись оперировать мужчин, прибывавших на обязательную вазэктомию.