Читать книгу "Селена, которую мама привела в секту"

Гвин какое-то время смотрела на меня, а потом неожиданно вцепилась зубами в мой палец. Все произошло так быстро, что я не успела отдернуть руку. Она укусила меня очень сильно. Думаю, Гвин могла бы откусить мне палец. Я завопила от страха и боли и ударила ее по лбу, крепкому, как камень. Трехлетние малыши сидели на тележке и смотрели на нас широко распахнутыми глазами. На помощь мне пришел кто-то из детей, проходивших мимо. Он сумел разжать челюсти Гвин, и я освободила руку.

На следующей неделе Тереза снова попросила меня несколько часов последить за Гвин. На сей раз я не обращала на дурочку внимания. Я читала книгу, а Гвин занималась какими-то своими играми – я попросту заперла ее в большом манеже. Мы обе молчали. И вдруг по комнате распространился зловонный запах. Раздался громкий, неприятный звук, а уж про запах я не говорю. Гвин сняла трусы и накакала прямо на свой матрас. Она стояла и с вызовом смотрела на меня блестящими глазами. Голые ноги ее показались мне удивительно белыми, тонкими и жилистыми. А между ними красовался черный пук лобковых волос – Гвин явно взрослела, хотя тело ее оставалось телом ребенка.

Не зная, что делать, я вскочила и заорала:

– Ты зачем это сделала, гадина? Теперь мне нужно вести тебя в душ!

Гвин села на матрас, набрала в руку дерьма и медленно размазала его по лицу и волосам, продолжая улыбаться своей кривой улыбкой.

Я побежала в ванную и какое-то время стояла там, пытаясь успокоиться. «Душ, душ, душ», – мысленно твердила я себе. Я открыла кран и вернулась в комнату. И тут же выскочила прочь. Гвин измазалась дерьмом вся, с ног до головы, и еще весь манеж. Дерьмо стекало по стенкам манежа и уже пачкало ковер.

Я утратила дар речи. Меня охватило непередаваемое отвращение.

К счастью, вернулась Тереза и взяла все в свои руки.

Я смотрела, как она убирает все, что натворила Гвин, и терпеливо ведет девочку в душ, и меня охватывало странное чувство. Мне страшно хотелось побыть с мамой наедине, без Гвин, Софи и Рэя. Но в то же время во мне кипело раздражение.

– Мне сегодня приснилась Гвин, – сказала мне Тереза, помыв Гвин и переодев ее в чистое. – Мне снилась ее прежняя жизнь, до этой. Тогда она была богатой и страшно эгоистичной женщиной, настоящей стервой. Душа ее была черной. Я поняла, что она сознательно вернулась в таком виде. Она искупает свой кармический долг.

Я представила себе стройную, изящную аристократку с длинными острыми ногтями и узким желчным лицом. Думая о прежней жизни Гвин, я не могла не задуматься о собственной. Может быть, я тоже искупаю карму?

Против общины стали выдвигать иски. Пресса писала о нас ужасные вещи. Но в общине царил какой-то лихорадочный оптимизм. Фальшивые улыбки и постоянное притворство стали нормой. Мы должны были продемонстрировать чужакам, насколько счастливы здесь, а главное, доказать самим себе, что мы правы и жить нужно именно так. Когда-нибудь весь мир придет в Синанон, и мы должны быть готовы к этому.

Начались бесконечные семинары, посвященные величию общины и всего, что она может предложить человечеству.

– Весь мир погряз в жалких, фальшивых ценностях, – вещали демонстраторы. – Люди не понимают своей ограниченности. Вам посчастливилось получить поистине ценное образование.

На одном из семинаров мужчина-демонстратор открыто спросил:

– Кто хочет уйти из Синанона?

Тех, кто поднял руки, вывели и усадили на противоположной стороне. Два часа мы слушали лекцию о достоинствах Синанона и видения Чарльза Дедериха. Все это говорилось с милой, теплой улыбкой. После столь длительной психологической прививки нас снова спросили, кто хочет уйти. Я оказалась единственной, кто поднял руку. Не знаю, почему остальные не решились это сделать: то ли хотели побыстрее закончить нудное занятие, то ли побоялись вновь публично высказать свое мнение, то ли были зачарованы мягкой, неформальной речью демонстратора. Но я ни минуты не сомневалась.

Позволят ли мне это сделать, если я буду настаивать? Мягкий, вкрадчивый тон демонстратора стал резким и грубым, но я упорно молчала. Когда настала моя очередь говорить, я просто сказала, что Синанон не для всех и что я никогда не хотела приезжать сюда. На сей раз на меня стали нападать не только демонстраторы, но еще и другие дети, даже те, кто поначалу говорил о своем желании уйти из Синанона. Я упрямо стояла на своем и повторяла, что хочу уйти. Семинар закончился поздно вечером. Я не отступила ни на шаг.

Я стала более непокорной. Через неделю после пропагандистского семинара я без разрешения ушла с ужина. Ужины стали унылыми. В столовой царила зловещая тишина. Демонстраторы следили за каждым нашим движением. Наказания следовали за мельчайшие проступки – например, если дети слишком громко разговаривали возле столовой. Устав от всего этого, я просто вышла из столовой, не обращая внимания на крики демонстраторов.

Я ушла прямо в свою комнату, взяла очередной роман и улеглась на кровать с книгой. За мной послали кого-то из детей, но я категорически отказалась возвращаться.

Потом в мою комнату тихо и осторожно вошла демонстратор. Удивительно, но я совсем не испугалась.

– Почему ты ушла из столовой? – спросила она.

– Потому что я не сделала ничего плохого, но меня все равно наказали. Я не собираюсь затравленно сидеть за столом.

Демонстратор не ответила. Я видела, что она обдумывает мои слова. Отсутствие страха и отказ быть жертвой произвола демонстраторов никак не вписывались в обычный сценарий.

– Кое-кто из вас кричал и непозволительно вел себя возле столовой, – сказала она.

– Да, – кивнула я. – Но это была не я. Большинство из нас вели себя нормально. Шумели лишь несколько, но наказали всех. И всем пришлось сидеть молча, как преступникам. Я больше не хочу есть в такой обстановке.

Демонстратор наклонила голову, подумала, потом кивнула:

– Ты права. Мы перегнули палку. Я сниму запрет. Возвращайся в столовую.

Удивленная такой покладистостью, я поначалу замерла. Демонстратор взяла меня за руку.

– Пойдем, – повторила она. – Возвращайся в столовую.

Я окончательно взбунтовалась против неограниченной власти безответственных и незрелых взрослых во время игры. Молодая девушка-демонстратор начала грубо критиковать характер и интеллект моей матери.

– Твоя мать – глупая женщина, – со смешком сказала она. – Она очень медленно соображает. Тупица, короче говоря. Сомневаюсь, что она могла бы жить самостоятельно. Она нуждается в Синаноне, но Синанону она не нужна.

В комнате наступила тишина. Никто не поддержал игру демонстратора. Ее злобные слова перешли невидимую черту, давно установленную между детьми. Никто об этом не говорил, но мы никогда не нападали на родителей друг друга. Я поднялась и подошла к демонстратору.

– Ты должна вернуться на свое место, – нервно сказала та, шаря глазами по кругу в поисках поддержки.

Никто не сказал ни слова.

Я сжала руку в кулак и поднесла к ее лицу. Я буквально видела, как костяшки врезаются в мягкое подбрюшье ее подбородка. Взгляд демонстратора перестал бегать. Она посмотрела на меня, и в расширенных зрачках я прочитала чувство стыда, вины и осознание неправильности своих слов. Мне хотелось как следует врезать ей по лицу.

– Скажи еще хоть слово о моей матери… – прошипела я сквозь сжатые зубы.

Демонстратор молчала.

– Мне нет дела до правил, – сказала я, еще более приближая кулак к ее подбородку. – Еще раз скажешь что-то о моей матери, и я тебя ударю.

Дыхание у меня перехватило. Мне было трудно говорить. Я видела, как она сглотнула, щеки и шея залились румянцем стыда, но она промолчала. Я же выбежала из комнаты, громко хлопнув за собой дверью.

Я бежала по коридору, и тут меня кто-то окликнул:

– Селена!

Это был Чарли, мой давний мучитель. Он стоял у дверей. Но лицо его изменилось. На нем не было обычной злобной ехидности. Что-то другое… Жалость? Я дернула подбородком и пошла прочь.

– Она не должна была этого говорить! – вслед мне крикнул Чарли. – Она не имела права.

Я зашагала быстрее. Если я пойду достаточно быстро, то, может быть, мне удастся сдержать слезы.

В другой игре участвовали уже не десять-двенадцать, а тридцать человек. Мы резко и жестко переругивались друг с другом, без конкретного порядка. Когда настала моя очередь подвергаться критике и оскорблениям, на меня одновременно набросились двадцать девять человек. Но мне не было дела – я переключилась в режим наблюдателя. Замечала самые мелкие детали. Одни дети сидели на краешке стульев и с яростью тыкали в меня пальцами. Другие колотили кулаками по ладоням. Кто-то вжался в стул, словно пытаясь сбежать от всего этого. Двадцать девять человек оскорбляли меня всевозможными способами. Двадцать девять человек орали на меня без всякой причины. Абсурдность ситуации развеселила меня, и я начала хохотать.

– Эй ты, идиотка! Мы к тебе обращаемся!

Это оскорбление развеселило меня еще больше. Дети распалились еще сильнее. В какой-то момент они сплотились, напомнив мне тучу слепней, но я продолжала хохотать. Я просто не могла остановиться. Чем громче они выкрикивали свои оскорбления, тем смешнее мне становилось. Мышцы живота сжались, я уже не могла дышать. Я хотела остановиться, но смех рвался из груди.

Я обессиленно сползла со стула и с трудом пыталась подняться. Раскачивалась, ничего не говоря. Голос изменил мне. Я судорожно хватала ртом воздух. Подняв глаза, я увидела, что некоторые дети тоже начали хохотать. И вскоре хохотали уже все. Резкий, нестройный смех охватил всех. Все хохотали, не в силах остановиться. На губах выступила слюна. Демонстраторы не знали, что с нами делать, но через какое-то время наш смех заразил и их тоже. Они тоже начали хохотать. Так мы хохотали несколько минут.

Эту игру записывали, как многие другие, и позже ее показали по внутреннему телевидению. Руководству общины это так понравилось, что нашу игру показывали снова и снова. А Терезу поздравили с тем, что ее супердочь по-настоящему научилась играть в игру.

31
Прощай, Синанон

За несколько лет до этого из Синанона начали выдавливать нежелательных членов. В общине происходили радикальные перемены – насильственная вазэктомия, обязательные аборты, смена партнеров. Чак все больше требовал от членов общины, ставя их перед выбором: либо они безоговорочно подчиняются его требованиям, либо убираются на все четыре стороны. Вот почему количество членов общины постепенно и неуклонно уменьшалось.

Муж Терезы, Рэй, тоже потерял свой статус. В 1978 году он оказался в группе мужчин, отправленных в слизняковый лагерь. Две недели он существовал в ужасных условиях – зима выдалась очень холодной и сырой. Он работал по двенадцать-шестнадцать часов в день, потом спал в палатке. Рэй давно пользовался сомнительной репутацией, поскольку увлекался метафизическими убеждениями. На таких людей, как он, навешивали ярлык «в куртке». Как только кто-то оказывался «в куртке», избавиться от этого ярлыка становилось очень трудно.

Рэй с детства был астматиком. Через две недели пребывания в слизняковом лагере он заболел пневмонией. Из-за болезни его освободили, отправили лечиться, а потом вернули в барак.

То, что его партнершей была Тереза, еще больше понизило его статус. В конце 1981 года Рэя и Терезу стали отправлять на работу за пределами общины. Все заработанные ими деньги должны были перечисляться на счет общины в качестве платы за пребывание в ней. Тереза очень удивилась тому, что оказалась в этом списке. Она так давно находилась в общине, что никак такого не ожидала. Так же как и не понимала того, что будет с Гвин. Никто не хотел заботиться об этой девочке, и Тереза считала, что подобная работа гарантирует ей место в общине.

Терезу и Рэя постоянно и агрессивно осуждали за то, что они плохо влияют на Мелиссу и меня, навязывая нам во время личного общения свои неприемлемые и странные духовные идеи.

Спальня взрослых в общине считалась чем-то вроде личного дома. В углу комнаты Рэя и Терезы располагался низкий стол, превращенный в алтарь. Там стоял маленький золотой колокольчик со странными узорами, яркая книга молитв и песнопений и деревянная курильница для благовоний. В курильницу вставляли палочки благовоний, и тонкая струйка дыма наполняла комнату мускусным, сладким ароматом. На стене над алтарем в рамке висел портрет мужчины с длинными светлыми волосами и красной точкой на лбу. Рэй подавал нам с Мелиссой чашки горячего чая му. Этот сладкий и лечебный травяной японский чай отдавал лакрицей и корицей.

– Кто это? – однажды спросила Мелисса, указав на портрет.

Рэй почесал подбородок. Он сидел, скрестив ноги, а теперь как-то ухитрился положить пятки себе на бедра. Мы с Мелиссой и Терезой сидели на полу на твердых круглых подушках.

– Это Майтрея, – сказал Рэй. – Он светоч, который несет энергию Христа. Вообще-то, Майтрея был наставником Христа.

Мелисса ухмыльнулась, но Рэй не заметил. Тема захватила его, и он продолжал:

– Мы вступаем в новую эру, и скоро Майтрея явится всем нам, чтобы нести слово любви и света.

Я вежливо слушала, представляя себе эту картину. Майтрея походил на Христа – только красная точка на лбу напоминала мне индуистские рисунки просветленных существ в «Бхагавад Гите». Но уже в десять лет я понимала, что истории Рэя о пришествии Майтреи во имя просветления человечества весьма маловероятны.

– Что бы вы ни делали, где бы ни находились, он явится пред вами, чтобы донести свое Слово, – продолжал Рэй. – Если вы будете смотреть телевизор, то он обратится к вам по каналу.

– Разве это не прекрасно? – спросила Тереза.

Я кивнула, а Мелисса фыркнула прямо в чашку.

Когда мы ушли, она сказала мне:

– Они сумасшедшие.

Я восхищалась Мелиссой, и ее слова меня очень обидели. Мне стало безумно стыдно. Позже она нажаловалась демонстраторам на Терезу и Рэя, сказав, что те пытались навязать нам религию. В Синаноне не терпели религиозности. Члены общины могли поклоняться только одному кумиру – и кумиром этим был Чак. Из-за Мелиссы мне снова запретили проводить время с Терезой, а демонстраторы принялись обсуждать, достаточно ли Тереза и Рэй психически нормальны, чтобы общаться с детьми. После официальной жалобы руководству все вещи Рэя конфисковали, а самого его на неделю отправили в трудовой лагерь.

Вечерами, когда Тереза и Рэй оставались в своей комнате одни, они начинали обсуждать растущую неудовлетворенность Синаноном. Оба начали задумываться об уходе. Для многих членов общины подобная идея казалась невозможной. Они слишком долго прожили в изолированном обществе. Им постоянно твердили, что выжить за пределами Синанона практически невозможно. И многие просто боялись уйти. Уход означал разрыв связей с друзьями, а порой и с детьми, если уходил только один из родителей. Кроме того, существовали строгие правила, которые запрещали забирать с собой деньги или ценные вещи.

Руководство Синанона сознательно усложняло уход из общины, подавляя любое желание начать новую жизнь, хотело, чтобы члены общины видели в уходе не начало новой позитивной жизни, а наказание. Членам общины навязывали страхи перед внешним миром. Даже те, кого изгоняли, все равно надеялись, что Синанон примет правильное решение и позволит им остаться в общине.

Рэй и Тереза решили все окончательно. Они часто говорили о том, что Синанон – нездоровое общество, в котором нельзя оставаться. Большинство членов общины жили по строгим правилам и в суровых условиях. Руководство же вело совершенно иную жизнь в Визалии. Они купались в роскоши, питались изысканными блюдами, нежились в СПА и имели личную прислугу. Шокирующие снимки Чака, его жены Джинни и дочери Джейди, пьянствующих на пляже в Италии, давно ходили среди членов общины. Многие руководители перестали брить голову и носили длинные волосы, тогда как остальным приходилось подвергаться унизительным стрижкам.

Рост насилия в общине и все более строгие и бессмысленные требования Чака заставили Рэя и Терезу признать, что Синанон разложился окончательно. Сначала они осознали это сами, потом признались друг другу. Мама не имела возможности видеться со мной, не могла быть настоящей матерью. Я росла, а ей приходилось большую часть времени посвящать Гвин. Собственную дочь она почти не видела.

Воскресная газета заставила Терезу и Рэя действовать. Рэй увидел небольшую рекламу, размещенную общиной «Университет Деревьев» из Санта-Крус, Калифорния. В рекламе говорилось, что община ищет новых членов. В его душе зародилась надежда, и решение было принято.

– Поздравляю, – сказала мне моя одноклассница Сью. – Я только что узнала.

Я была сбита с толку.

– Поздравляешь с чем?

Сью недоверчиво посмотрела на меня. Брови у нее изумленно поднялись:

– Хочешь сказать, что не знаешь?

– Чего не знаю? О чем ты говоришь?

– Ты уходишь из Синанона.

Ее слова повисли в воздухе. Она меня разыгрывает?

Мы стояли возле скамей для пикника, под навесом из толстой пластиковой пленки. Сью прислонилась к алюминиевой стойке и смотрела на меня, ожидая моей реакции.

Покинуть Синанон было мечтой большинства детей – и моей собственной с первой минуты, как я здесь оказалась. Многие из нас дождаться не могли, когда можно будет расстаться с общиной. Все говорили, что возможность уйти равносильна выигрышу миллиона долларов в лотерею – настолько желанна была эта цель. Сью улыбалась от уха до уха.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

Сердце у меня учащенно билось. Казалось, оно сейчас выскочит из груди. Но я не могла поверить в свое счастье.

– Да об этом уже все знают. Все только об этом и говорят. Вы с Сарой уходите вместе с вашими родителями.

Я кинулась к Саре. Она переехала в маленькую деревянную хижину, где можно было жить в одиночку. Многие старшие дети предпочитали жить здесь, а не в больших общих комнатах с соседями. Дверь в хижину Сары была открыта. Я застала ее в разгар сборов. Она хватала все, что попадалось ей на глаза, и кидала в коробку. Несколько коробок уже было заполнено ее вещами.

Когда я ворвалась в ее хижину, она подняла глаза, и наши взгляды встретились.

– Значит, это правда!

Я не могла подобрать слов. Сара подошла ко мне и схватил меня за руки.

– Мы уходим! – воскликнула она.

Мы обнялись и заплакали. Потом засмеялись и снова заплакали. Мы прыгали по комнате, как кенгуру, а потом принялись танцевать. Я не могла сдержаться. Меня охватила какая-то восторженная истерика. Я издавала какие-то невнятные звуки, руки и ноги у меня дергались в безумном танце.

– Пошли, – потянула меня Сара. – Я уже собралась. Пойдем собирать твои вещи.

Мы выскочили из ее хижины и бежали до моего барака. Войдя в мою комнату, мы поняли, что вещи складывать некуда.

– Я принесу еще коробок, – предложила Сара.

Она побежала за коробками, а я стала выбрасывать свои вещи на пол и на кровать.

Не прошло и часа, как все мои вещи лежали в принесенных Сарой коробках. Но оказалось, что мы поспешили. Мы не уехали ни в этот день, ни на следующий. Наши родители были вынуждены принимать участие в играх, где их оскорбляли, унижали и всячески поносили.

– Вы с ума сошли?

Как можно покинуть Синанон, если внешний мир не может ничего предложить? Никому не будет до вас дела. Жизнь тяжела. Вам не справиться. В Синаноне у вас есть все, что нужно. Здесь все ваши друзья. В какой ад вы собираетесь отправить своих дочерей? Здесь они учатся в фантастической школе и не подвержены пагубному влиянию внешнего мира. Вы кидаете дочерей на растерзание волкам. Время шло, родители занимались отъездом, а оскорбления становились все более агрессивными.

Через неделю мы с Сарой, замерев от ужаса, слушали, как по телевизору один из руководителей общины поносит нашу семью.

– Тереза и Рэй могут убираться ко всем чертям! Но Селена и Сара останутся! Они – дети Синанона, и Синанон будет за них бороться!

32
Прощание

Мне даже в голову не приходило, что Тереза может уйти из Синанона без меня. Мы с Сарой ожидали решения своей судьбы, но настроение у меня ухудшалось. Я распаковала кое-какую свою одежду, но три из четырех коробок, преимущественно с книгами и тетрадями, оставались запакованными. Они так и стояли между двумя кроватями на чердаке.

После объявления по телевизору Тереза исчезла. Я нигде ее не видела и не могла оставаться в Синаноне без нее. Мысль о том, что я никогда не увижу свою мать, не вернусь в мир, которому принадлежу всей душой, была невыносима. Неужели я обречена остаться в Синаноне навечно?

Демонстраторы не знали, что делать. Они позволили мне оставить вещи упакованными – на всякий случай. Каждый день я по несколько раз ходила к Саре, чтобы узнать, не слышала ли она чего-то такого, чего не знаю я. Она тоже держала свои вещи в коробках и ничего не знала.

Через несколько дней она сказала:

– Нас могут заставить остаться.

– Откуда ты знаешь? Ты что-то слышала?

Она покачала головой.

– Просто уже прошло много времени. Может быть, Рэй и Тереза передумали, а может быть, их просто выгонят. Не знаю. Но не думаю, что нас отпустят.

– Но они наши родители.

Сара подняла на меня темные глаза, окруженные темными тенями. Она была очень бледной – было понятно, что она не спала несколько ночей.

– Это неважно, родители они или нет. Если эти люди захотят, они оставят нас здесь, и Рэй с Терезой ничего не смогут сделать.

Через несколько часов я ушла от Сары и забрела на игровую площадку на холме. На толстой ветке могучего дуба висели веревочные качели. Кто-то из детей качался, а остальные ждали своей очереди. Я остановилась и стала смотреть, как качается Эрика. Она улетала назад и взлетала вперед и вверх по широкой дуге. Взлетая, она закричала:

– Убирайся, Селена! Ты нам не нужна! Мы дождаться не можем, когда ты уйдешь!

Качели остановились, и какая-то девочка придержала Эрику, чтобы та могла спрыгнуть. Эрика была очень маленькой для своего возраста. Ей пришлось подняться на цыпочки, чтобы прошептать что-то на ухо подруге. Они рассмеялись и уставились на меня. Я пошла дальше, к своему бараку.

Ночью я не могла заснуть. Мысли сменяли одна другую. Я пыталась успокоиться и поверить в то, что остаться нас никто не заставит. Но внутренний голос подсказывал другое. Могут, они все могут… Меня охватила паника. Я попыталась собраться с мыслями. «Я могу написать папе, – думала я. – Но что он может сделать?» Я могу найти фермера, который помогает беглецам.

Перед глазами стояло лицо Криса Уотерса, его странный, задумчивый взгляд, серьезные глаза – раньше он никогда не был таким. Многие старшие дети хотели уйти, но все мы были заперты здесь. «Ты знала, что подходы к поселкам охраняют парни из «Имперцев Марина»? И они вооружены?» По коже пробежал холодок, когда я вспомнила разговор с Крисом.

Я перевернула подушку. Они могут прийти за каждым из нас и отправить в слизняковый лагерь. «Тебе никто ничего не скажет. Ты не будешь знать, что тебя отправляют в лагерь. Ты просто исчезнешь». Я не могла заснуть. Тяжелые мысли не покидали меня. Я лежала и смотрела в покатый потолок. Задремала я лишь за пару часов до рассвета. Проснулась утомленной, двигалась как зомби. Мне с трудом удалось подготовиться к инспекции.

Через десять дней после известий о том, что мы уходим, по телевизору и громкоговорителям в столовой прозвучало новое объявление: «Сара и Селена более не принадлежат Терезе и Рэю. Они думают, что могут забрать своих детей, но ошибаются. Синанон будет бороться за детей, и они проиграют. Игры с нами не пройдут. Вы хотите уйти – уходите. Дети останутся».

Это сообщение повторяли снова и снова. Я пришла в комнату Сары, и мы сидели, держась за руки. Объявление громом звучало в наших ушах. Сара подошла к одной из своих коробок и ожесточенно пнула ее. Я вернулась к себе и распаковала все свои вещи. Ведь мы остаемся.

Саре сверстники сочувствовали, я же оказалась еще большим изгоем, чем раньше. За долгие годы я смирилась с тем, что меня не любят, но в этот момент открытая враждебность со стороны других детей стала особенно невыносима. Когда появилось известие, что я могу покинуть Синанон, никто не планировал праздников в честь моего отъезда. Никому не было до этого дела. И я поняла, насколько меня не любят и презирают. Я все еще не знала, где находятся Тереза и Рэй. Они исчезли, и я ни разу их не видела. Неужели они уже уехали?

Я старалась не обращать внимания на оскорбления и подколки. Дни шли один за другим. Я думала только о том, насколько близка возможность покинуть Синанон и наконец-то быть с матерью. Я представляла, какой будет наша жизнь, если мы сможем жить в собственном доме, как все нормальные люди. Я буду ходить в настоящую школу, а когда уроки закончатся, я буду возвращаться домой, где меня будет ждать Тереза. Она спросит, как прошел мой день, а потом мы сядем ужинать. Я вспоминала, как злилась на Терезу в последнее время. Мне было стыдно, что даром тратила время на пустой гнев – ведь я могла больше никогда не увидеть собственную мать.

В другие моменты я представляла себя взрослой. Тогда я смогу уйти, если захочу. Смогу ли я жить самостоятельно? Долгое время я с тоской думала, что меня не учат ничему полезному, что помогло бы мне вести взрослую жизнь вне общины.

Прошло почти две недели, и вот по телевизору прозвучало другое объявление: «Забирайте их! Забирайте своих детей и убирайтесь!»

Через несколько часов демонстраторы велели мне собираться:

– Вы с Сарой уезжаете завтра утром.

Я принялась за сборы, пытаясь держать себя в руках. Я снова достала свои коробки и сложила вещи. Я так надеялась, что на этот раз моя мечта сбудется!

Когда Рэю и Терезе наконец-то позволили связаться с Сарой и со мной, они сказали, что все разговоры о том, что нас могут оставить в общине, были пустым сотрясением воздуха. Если в общине не остается никто из родителей, Синанон не может удерживать нас. Это незаконно.

Бывшая жена Рэя, Мэри Энн, связалась со своими родными в Санта-Кларе и спросила, не можем ли мы пока остановиться у них. Мы не могли поехать к родителям Рэя, потому что они жили далеко, в Аризоне. Кроме того, мать Рэя не признавала его отношений с Терезой. Мою мать она считала «квартеронкой», то есть черной лишь на четверть, а меня называла «этой черной девчонкой».

Не могли мы поехать и к родителям моей матери, потому что их отношения испортились давным-давно. У нас не было денег, нам некуда было идти. Сара, которая всегда умела экономить, предложила отцу сотню долларов. Рэй тоже втайне от общины приберег несколько серебряных долларов. Родственники Мэри Энн любезно согласились нас приютить, а позже мой дед выделил Терезе тысячу долларов.

Мы уехали рано утром в конце октября 1981 года, через две недели после моего одиннадцатого дня рождения. Автобус Синанона поджидал нас. Мы погрузили свои жалкие вещи, потом сели сами. Никто не вышел нас проводить. Мы с Сарой сели рядом и спокойно смотрели на бледное, пасмурное небо. Автобус заскрипел, мотор зарычал, и мы поехали. Мы ехали медленно, под колесами скрипел гравий. И вот выехали на дорогу, которая вела из поселка. Ворота были распахнуты. У ворот стояли вооруженные мужчины.

Сара отвернулась от окна. Ее карие глаза лучились весельем. Она схватила меня за руку, сильно сжала ее, и мы начали хохотать. Рэй, как всегда заросший щетиной, обнял маму, а та прижалась к его груди. Под глазами Рэя я увидела синяки – последние две недели тяжело дались ему. Он нежно гладил маму по темным волосам.

– Прощай, Синанон! – радостно запела Сара.