Читать книгу "Жизнь прекрасна. 50/50. Правдивая история девушки, которая хотела найти себя, а нашла целый мир"

Глава 15
Лоферы с кисточкой

Было начало декабря, я не каталась целых шесть недель. Мой первоначальный план предполагал трехнедельный перерыв между сезонами. После того как Новая Зеландия попыталась немного меня образумить, я увеличила его, продлив до пяти недель, а теперь минуло уже шесть. Не успела я и глазом моргнуть, как шесть недель превратились сначала в семь, а потом и в восемь.

Крис покинул Японию первого числа месяца, и когда это произошло, я отправилась чуть дальше на восток, к более крупному курортному городу под названием Нисеко. Я была взволнована, потому что Нисеко был домом для четырех гор, соединенных друг с другом цепочкой скоростных подъемников. Это было идеальное место для игры в догонялки, плюс там была целая уйма ресторанов, где люди приносили тебе еду за столик – вместо того чтобы отправлять ее тебе на конвейерной ленте, словно никому не нужный, забытый багаж.

Но японская зима началась с непривычно теплой погоды, которая пока никак не уходила. Каждое утро я просыпалась и видела в окно, что все вокруг припорошено свежим снегом, но потом температура поднималась и на смену снегу приходил дождь, гасивший всякую надежду, едва начинавшую теплиться.

Я справлялась как могла. Подолгу гуляла по слякоти. Ходила по магазинам. Выбирала маленькие, болтавшиеся украшения и вешала их на бок своей сумочки для мелочи – наподобие тех висюлек, что украшают шляпы выпускников в Харадзюку. Я обедала со своим домовладельцем Хиро, которого очевидно называла Hero[29]29
  Герой (англ.) – Прим. пер.


[Закрыть], и радовалась японскому разнообразию: например, йогуртам со вкусом ревеня, продававшимся в продуктовых магазинах, и автоматам, торговавшим горячим кофе, горячим супом и «горячим» нижним бельем.

Также я довольно много времени потратила, обижая японцев. Как бы я ни пыталась, казалось, что они все время разочарованы, смущены и/или до глубины души оскорблены моими действиями, а может даже, и моим присутствием рядом. К примеру, я показывала пальцем на предметы. Вдобавок я совершила многочисленные ошибки по части кодекса поведения, касавшегося туфель, носков, тапочек, босых ног, шлепанцев для ванной, домашних тапочек и деревянных сандалий «с пальцем», равно как и с полотенцами скромности в местных онсэнах. Да-да, они и правда называют полотенцами скромности и, нет, я до сих пор не понимаю этикета, связанного с их ношением. Для этого нужно обладать скромностью, полагаю.

Впрочем, были и удачи. Я смогла посмотреть много фильмов с Робертом Рэдфордом (в квартире Хиро было только такое кино) и поднять уровень своего владения японским языком. За несколько недель усердных и тщательных занятий я научилась узнавать иероглифы, обозначавшие слова «ATM[30]30
  Банкомат (англ.) – Прим. пер.


[Закрыть]» и «почта», причем в случае с ATM было легче легкого, потому что он обозначался английскими буквами A, T и M. Ах да, еще я в совершенстве освоила пользование японскими туалетами, в которых имеется целый ворох самых разных кнопочек, регулирующих нагрев стульчака, напор воды в биде и уровень громкости музыки, звучащей в тот момент когда вы, скажем, издаете противные звуки. И последнее: я прокатилась на лыжах по маленькому участку льда на своей подъездной дороге просто чтобы почувствовать ветер в волосах, и после этого момента я стала размышлять, а каково это – вынуть свои глазные яблоки из глазниц.

А потом меня осенило. Неужели я хочу превратить всю эту игру в ожидание, в ремейк того, что творилось со мной в Новой Зеландии? Это будет не столько «начать заново», сколько «делать то, что я делала всегда, присно и во веки веков». Я могла вставить в магнитолу диск Джей Джей Кейла, написать открытое письмо небесному японскому распылителю снега и сходить с ума, или же могла попробовать что-то новое. Я предпочла последнее. Если мне было суждено ждать погоды, то я буду это делать по-другому. Это будет моим первым шагом к началу с чистого листа.

Я была в середине своего путешествия, и один из главнейших уроков, которые я выучила до сих пор, касался умения ждать. Ждать приходилось в аэропортах, на автобусных вокзалах, в очередях к лифтам. Ждать снега, еще больше снега, а порой и чуть меньше его. Ждать, когда утихнет ветер, а температура упадет. Ждать, когда кресельный подъемник начнет подъем наверх и когда температуры последуют вслед за ним, к плюсу. Ждать хорошего сигнала для Skype и того, заговорит ли со мной сосед по подъемнику, а если заговорит, то на каком языке. Вся эта затея была одним громадным упражнением на терпение.

Любопытно, что слово patience, терпение, корнями уходит к латинскому слову patientia, что означает – приготовьтесь – страдание. Когда я стала вспоминать прошлое, ко мне пришло осознание, что многие мои убеждения, касавшиеся того, чтобы «вести себя, как мужчина», были напрямую связаны со страданием. Чем больше я страдала, тем больше любви и внимания заслуживала. Чем масштабнее и жестче будет история, с которой я вернусь домой, тем важнее будет мое путешествие. Чем сильнее боль, тем выше тот уровень физического дискомфорта, с которым я могу совладать, а значит, тем выше и моя значимость. Во многих отношениях я делала выбор в пользу страданий, создавая такие ситуации, в которых я могла бы доказать свою силу. Моя индивидуальность была настолько тесно связана с мыслью о том, как важно крепиться и не падать духом, что вы могли бы подумать, будто они женаты. Я была профессионалом по части усложнения всего, что можно было бы сделать легче. Могла ли я отпустить все это от себя? Получится ли у меня ждать с грацией и тактом?

Я аккуратно отложила в сторону свои страдания, наравне со своими неумолимой энергией и одержимостью вопросами «где», «когда» и «как». Я сделала это для того, чтобы начать все заново или, по крайней мере, предпринять такую попытку. Я сделала это для того, чтобы озадачиться новыми вопросами вроде «кто», «что» и «зачем». Я не уверена, что это было стопроцентно грациозно, но мои глаза не вылезли из глазниц, что я сочла своей победой.

Следующие несколько дней я пролежала на диване, свернувшись калачиком и обдумывая новую порцию вопросов. Я писала в свой дневник. Прочитала еще несколько книг из числа тех, что прислал мне Крис, и слушала слова Джозефа Кэмпбелла.

Когда меня одолевал голод, я утоляла его чашками супа мисо и горяченным рамэном, а когда уставала, бронировала сеанс у японского лекаря.

Я сидела голышом в онсэнах, пока горстка милых японских тинейджеров хихикали над беззащитно выглядевшей белокожей женщиной, спрятавшейся в углу одной из ванн. Проводила часовые сессии наедине с собственной интуицией – такой совет мне подарил Крис. Она говорила мне сидеть бездвижно, и я сидела. Часами сидела в своей квартире, наблюдая за тем, как второсортные шторма творят ненастье, а потом уходят в небытие. Я сидела так долго, как Вселенная того хотела. Сидела до тех пор, пока не начали проступать очертания следующего шага.

С раннего возраста я знала, что не смогу быть своей матерью, но мне потребовалось 29 лет, 11 месяцев и несколько недель в Японии, чтобы понять, что и своим отцом я быть не могу, равно как не могу быть и какой-либо версией его, даже если я придумала и сконструировала ее под себя.

Пока я подрастала, я немало времени проводила, возясь в родительском шкафу, где раскапывала оберточную бумагу в поисках шляп, которые потом примеряла. Вспоминая сейчас то время, я вижу маленькую девочку, отчаянно ищущую хоть что-нибудь, что подошло бы ей. Но тогда это был просто еще один мир, в котором можно было пропасть. Я помню, что обувной стеллаж моего отца был для меня настоящим трофеем. На нем, пара за парой, стояли туфли, по сути бывшие совершенно одинаковыми – это были мягкие лоферы с кисточкой светло-коричневого, темно-коричневого, каштанового, бордового и черного цветов. Там, в этой куче, было несколько пар монков с пряжками, но в большинстве своем лоферы. В каждый туфель была вставлена распорка для обуви из кедра, качественная, чтобы туфли не теряли форму.

Примерно раз в месяц мой отец выбирал несколько пар из кучи, относил их в подвал, а я наблюдала за тем, как он до блеска начищает их руками. У него были специальные щетки и салфетки, а также кремы и лаки, по цвету подходившие к каждой паре. Все это прекрасно помещалось в маленькую коробку, которую он хранил в прачечной. Мне нравился звук, с которым щетинки его щеток елозили по коже туфлей, взад-вперед. Обувь была важной составляющей жизни моего отца, и по этой причине я сделала их важной составляющей своей собственной.

Мне было пять лет, когда моя мама отвела меня в «Kerrisdale Bootery», чтобы я выбрала себе пару туфель для детского сада. Едва ли что-то другое могло бы взволновать меня сильнее, чем поход в этот магазин. Поскольку я была самой младшей из четырех детей, мне все вещи доставались по наследству от старших сибсов, и возможность выбрать себе собственную новую пару вещей выпадала мне крайне редко. Я быстро покинула отдел с кроссовками. Меня не интересовали кеды или, прости господи, те непрочные резиновые сандалии, напоминавшие по виду желе. Нет. Я хотела что-то более основательное, что-то, что выглядело бы достойно с вставленной внутрь распоркой.

Тщательно проинспектировав ассортимент магазина, мы приобрели пару лакированных черных «Mary Janes» из кожи. Домой я пошла в них. Крайне редкими были дни, когда я не надевала эти туфли. Я ходила в них в школу и надевала их каждый раз, когда играла со сверстниками. Я ходила в них на вечеринки по случаю дней рождений (очевидно), и почти уверена, что надела их на свой первый парный забег «на трех ногах». Один из друзей моих родителей дал мне прозвище «Вечерние туфли», потому что я была в них всякий раз, когда он меня видел, и носила их с нескрываемым восторгом. Восторгом, потому что знала – они делают меня папенькиной дочкой, и не в духе каких-то там принцесс, а из серии «о-боже-мой-да-ты-в-точности-как-твой-отец». Это большая разница, ее важно знать.

Свое первое жилище я купила в двадцать три года, еще на этапе строительства. Год спустя, когда стройка закончилась, я въехала в свой новенький дом. Я светилась от гордости, как и мой отец. Первое, что я сделала, перебравшись туда, – организовала обувной стеллаж. Пара за парой я наполнила его изумительно начищенными туфлями на высоком каблуке. Зелеными, фиолетовыми, коричневыми, каштанового и красного цветов. Список можно продолжать долго. Расставляя каждую пару, я внимательно следила за тем, чтобы осталось одно пустое место. Потом я взяла в руки последнюю пару туфель. Они были идеальными; это была пара туфель на маленьком каблуке, черные, из лакированной кожи. Я поставила их на видное место, в самом центре, чтобы они служили каждодневным напоминанием обо всем том, с чем я ассоциировала себя, во что так усердно стремилась обратиться.

Следовать по стопам отца оказалось для меня совсем нетрудным делом. Во-первых, я действительно талантливый подражатель. Так как я была человеком с тремя старшими сибсами, мне было гарантировано развитие таланта на поприще мимикрии. Я смотрела, слушала, училась, и спустя два десятка лет на фураже из жизней своих сибсов мне было так же легко надеть на себя оболочку их индивидуальностей, как когда-то было легко надевать доставшуюся от них по наследству одежду. Другая причина, облегчившая мою задачу, крылась в том, что мы с отцом выкроены из схожего материала. Мое превращение в него никогда не походило на попытку куска мешковины обратиться в шелк, скорее это был тот случай, когда хлопок пытается стать слегка измененной версией хлопка. Как если бы плотный хлопок, из какого шьют чиносы, решил стать сирсакером или вельвет решил обратиться в оксфорд.

Мне никогда не приходила в голову мысль, что в этом стремлении может быть что-то неправильное. Оглядываясь в прошлое, я думаю, что так происходило потому, что мне никогда не приходилось слишком уж сильно напрягаться, чтобы превратиться в своего отца, нужно было только кое-что подправить тут и еще чуть-чуть там. За исключением нескольких деталей имитация была безукоризненной.

Я потратила свою жизнь на то, чтобы следовать по пути, проложенному моим отцом, я с легкостью запоминала и отыгрывала своего персонажа из этого сценария. У меня сложился целый стиль поведения и взаимодействия с миром, казавшийся вполне неплохим. Я в точности знала, что случится в следующий момент и что последует за этим. Мне никогда не приходило в голову учесть все те шаги, что потребуется сделать, чтобы стать кем-то другим, задуматься о неловкой и часто болезненной «резьбе» по живому, которой занимались другие, представить, как много работы по приданию формы и строганию проделывали другие, чтобы раскрыть индивидуальность. Зачем мне проходить через все это, когда дорожка уже вымощена, когда передо мной уже обозначена четкая линия ската?

«Потому что, – произнес одним теплым зимним вечером в Японии Джозеф Кэмпбелл, – если ты видишь свой путь прямо перед собой, вымощенный шаг за шагом, знай, это не твой путь».

Если я не могу быть своим отцом, значит мне придется быть самой собой. Это казалось довольно простым и понятным.

«Мне просто нужно быть самой собой», – подумала я.

Легче сказать, чем сделать.

Я никогда не сомневалась в своей способности довести до конца это путешествие. Если не брать в расчет серьезные травмы, то мне не составит труда преодолеть 4 миллиона футов, – мысль о том, что у меня не получится, даже мельком не посещала меня. Я знала, из чего соткано мое эго; я знала глубины своей силы воли. Я обязана была довести дело до конца. Но это личностное путешествие оказалось другим. Роли поменялись. Я не была уверена, что просто могу быть собой; я не была убеждена, что способна на такой подвиг.

* * *

Я стояла на стоянке машин позади одного из крупнейших отелей Нисеко, потому что именно туда подъезжали автобусы. Я обмотала шарфом шею и взглянула на часы: 17.54.

Потерла одну сторону шеи рукой. Сориентироваться на железнодорожных станциях уже само по себе подвиг. А сделать это с невероятно тяжелой лыжной сумкой, огромным чемоданом на колесиках и рюкзаком средних размеров не что иное, как самое настоящее чудо, чудо, от которого моя шея неслабо пострадала.

На большинстве железнодорожных станций в сельской Японии не предусмотрены эскалаторы или лифты. С одной платформы на другую людей перемещают лабиринты взаимосвязанных лестниц. Кажется, будто сам Сальвадор Дали приехал в Японию и написал каждую станцию прямо у тебя на глазах. Во многих отношениях они выглядели безумно красивой иллюзией, но для меня и моего багажа они была самым настоящим сраным кошмаром.

Всякий раз, когда мне нужно было сменить платформу, чтобы успеть на стыковочный поезд – а такое происходило каждый божий раз – у меня было два варианта. Первый – соскочить с одного поезда со всем своим снаряжением, подняться по нескольким лестницам, пройти по связующему переходу, соскользнуть вниз по очередной лестнице и попасть в следующий поезд. Второй – просто лечь на пути вместе со всей экипировкой.

Я выбирала первый вариант, но не стану лгать, в середине этого тяжкого испытания я практически всегда сожалела об этом.

Потому что все эти соскакивания, подъемы и скольжения со снаряжением наперевес – одна большая ложь.

На самом же деле мне приходилось изо всех сил тянуть свои сумки за собой до тех пор, пока они каким-то образом не вываливались из вагона поезда. После этого я тащила их вверх по длинной лестнице. Если мне хватало энергии, я проделывала это за один заход, но в большинстве случаев каждая сумка путешествовала по отдельности. Иногда мне помогали добродушные незнакомцы, и под «иногда» я подразумеваю всего раз. Когда я поднимала себя и все свои сумки на верхнюю лестничную площадку, я принималась толкать все добро по переходу (потому что к тому времени я была уже слишком уставшей, чтобы тащить его, не говоря уж о том, чтобы нести на себе), а потом без всякой задней мысли я громко кричала: «Бомбы сброшены!», швыряя свое снаряжение вниз с лестницы, и оно падало на платформу. Если удача мне благоволила, убитых на платформе не было, и меня уже ждал поезд.

Важно отметить, что во всей этой последовательности действий не упомянуты этапы сбора поклажи, выноса ее из номера отеля, транспортировки до машины и проноса по железнодорожной стации к окошку кассы. Равно как и этапы выноса вещей с вокзала, погрузки их в фургон, выгрузки и протаскивания через лобби отеля прямиком в номер, где я тут же падала замертво от усталости.

За три недели регулярного повторения этой последовательности действий я нажила проблему – она лучами расходилась из правой стороны шеи, достигая пальцев рук и правой лопатки, откуда следовала вниз по спине. И хотя я была почти уверена, что виной тому моя привычная вокзально-багажная процедура, я не могла не обратить внимание на то, в какое время начались эти неприятности. Тупая боль превратилась в постоянную и острую ровно в тот день, когда в Токио приехали мои родители. Казалось, моя голова резко откинулась назад, как только я почувствовала их приезд в город: «Что! Кто здесь?»

Я вновь посмотрела вниз. Автобус ехал из аэропорта Саппоро и должен был прибыть ровно в шесть часов.

Время было 17.57.

Мне не терпелось увидеть родителей, но я была напряжена и нервничала. Они приезжали как раз тогда, когда я осознала, что все это время, всю свою жизнь была тигром, маскировавшимся под козлика в стаде – их стаде. И хотя я уже увидела свою тигриную морду, впервые в жизни, мне еще только предстояло услышать свой тигриный рык, и я не до конца понимала, как мне удастся это сделать, стоя рядом с отцом. С самого детства я всегда прислушивалась к его голосу – он был маяком, направляющим светом, в размеренном ритме блеявшим о правильном и неправильном, вверх и вниз, да и нет. Я топталась туда-сюда по сухому снегу, скрипевшему у меня под ногами. Я посмотрела вниз на свои темно-зеленые ботинки. Снег пришел несколькими днями ранее: с неба стали падать огромные пушистые снежинки и уже не останавливались. Весь город теперь выглядел так, словно на него набросили толстое одеяло. Все улицы были ярко-белыми, а за перьями снега висело небо цвета индиго. Была середина декабря, и в «Гранд Хирафу», крупнейшем из четырех курортов региона, выпало наконец достаточно снега, чтобы его двери открылись для желающих. Снежный покров был еще неполным, но мне удалось откатать три дня, и все это время мне приходилось уворачиваться от столкновения с большими зарослями бамбука, верхушки которого по-прежнему торчали из-под снега.

Я опять взглянула на часы: 18.01.

Я увидела, как к стоянке подъехал автобус и остановился. Боковая дверь открылась, вышел водитель, а за ним последовали два маленьких человека, облаченных во все черное. Я поспешила к ним.

«Вон она, вон она!» – сказала моя мама. Она обхватила меня руками, и я почувствовала ее запах – даже перелетев через полземного шара, моя мама пахла как моя мама.

Они пробыли в Японии чуть меньше двух недель, и, несмотря на мои тревоги, это время получилось сказочным. Мне было так легко скользнуть обратно на свое место под боком у суперконтинента, угнездиться там, где было безопасно, спокойно и где все ощущалось, слышалось и пахло так знакомо. В далекой, чужой стране мои родители стали моей тихой гаванью; они были добры и уютны, и они стали наконец тем долгожданным отпуском посреди путешествия. А еще они могли помогать мне с сумками!

«Я поверить не могу, что ты таскаешь все это в одиночку», – сказал мой папа, пока мы путешествовали по Хоккайдо, а оттуда в Токио и Киото.

«Не так давно мне тут помогали», – сказала я, имея в виду Криса.

«Да, мы слышали, что у тебя был гость», – сказала мама, подняв брови от любопытства и удовольствия.

Я поделилась с ними некоторыми деталями о Крисе, но рассказала немногое. Они были козлами, в конце концов, и если я собиралась блеять вместе с ними, то лучше делать это приглушенным тоном. К тому же мы были заняты Японией с ее «когда», «где» и «как». Время мы проводили, впитывая все и вся, что только могла предложить страна. Катались на лыжах, пили саке и в изобилии дегустировали странную маринованную рыбу. Мы посетили сады дзэн и древние буддийские храмы. Отметили день рождения Иисуса, а потом, за формальным японским ужином, во время которого мы, впрочем, довольно неуместным образом хихикали, отметили и мой. Мы фотографировались, облачившись в шлепанцы и тонкие хлопковые юката, а потом возвратились обратно в горы, где опять катались на лыжах.

Это был не первый раз, когда мои родители приехали ко мне на другой конец света, и я была вполне уверена, что не последний.

Но в сравнении с предыдущими разами этот ощущался иначе. После всех прочих путешествий, в которых они составляли мне компанию, мы вместе возвращались домой, в буквальном и переносном смысле. Это был первый раз, когда они оставляли меня продолжать путешествие без них, в одиночку. И, что более важно, это был первый раз, когда я вообще не должна была вернуться домой. Я не знала, где окажусь в конце пути, но если я собиралась начать все заново, мне предстояло поменять свое представление о доме, независимо от того, где я окажусь в итоге географически, и я это знала. Но как можно изменить представление о доме? Я понимала, как это делается с практической точки зрения – нужно было собирать вещи в картонные коробки и вызывать большие грузовики для перевозки, – но в эмоциональном плане я была потеряна. Как определить, кем ты был прежде и кто ты теперь? Как дать новое определение безопасности, спокойствию и комфорту? Куда деваться сердцу, когда путь домой для него больше не вариант?

Я начала с прошлого, с возвращения ко всем тем воспоминаниям, что остались у меня от жизни в стаде, воспоминаниям, ясные отражения которых я видела в блестевших глазах своих родителей. Дом, дети и ярко-оранжевый батут от Sundance – я почувствовала, что все, что они построили, словно смотрит на меня в ответ, как бы говоря: «Посмотри, от какой жизни ты отказываешься. Ты уверена, что не хочешь всего этого? Посмотри на все то, что тебе гарантировано в ней. Гарантии. Ты просто оставишь их вот так, лежать на столе? И взгляни на эти потрясающие, восхитительные души. Как ты можешь не хотеть быть одной из них?»

Я повернула голову вперед и посмотрела прямо перед собой, и боль в шее мгновенно исчезла.

Дело не в том, что я не хочу быть, как они, а в том, что я не могу.

Мне снова придется учиться катиться на лыжах самой, без отца за спиной. Придется ослабить хватку, с которой я держалась за его палки, что он протягивал мне. И в этот момент, когда я отпустила свои руки и начала сама лететь вниз по склону холма, я подняла глаза и увидела надвигающийся шторм, метель начинала бушевать так грозно, а я даже не разглядела этого, стоя внизу. Небеса потемнели, выл ветер, снег летел со всех сторон, но я не паниковала. Я была спокойна. Я провела достаточно времени в горах, чтобы усвоить: ничто не гарантировано. Те или иные исходы нам не обещаны, и никакого заверения в том, что ты получишь некий финальный результат, тебе никто не даст. Единственное, что могут пообещать тебе горы, это показать тебе, кто ты есть – если ты отправишься к ним. Они покажут тебе твое отражение, как в зеркале. Я усвоила это незадолго до приезда своих родителей.

За несколько дней до их отъезда домой мы катались вместе в «Хаппо-Уан», одном из крупнейших горнолыжных курортов Японии. Когда мы поднялись на подъемнике наверх, я окинула взором горы.

В этот момент мой внутренний шторм стихал. Наверное, я еще не отыскала свою канавку, но по крайней мере я знала, что стою на двух ногах.

«Если я не они, то кто я тогда? – прошептала я. – Как это выяснить?»

Тут вернулся голос, он был успокаивающим, как и всегда.

«Ну, моя дорогая, ты приехала сюда кататься. Почему бы не начать с этого? И обязательно отблагодари своих родителей. Они – единственные люди, учившие тебя кататься, я ведь прав?»

Я придерживалась этого совета следующие несколько дней. Когда настало время прощаться, я обняла родителей, перебросила лыжи через плечо и отправилась обратно в горы.