Читать книгу "Жизнь прекрасна. 50/50. Правдивая история девушки, которая хотела найти себя, а нашла целый мир"

Я не могла на такое пойти. Не могла уйти теперь, когда держала в руках кисть, а передо мной в воздухе парил некий незавершенный образ меня самой. Если бы я ушла, все бросив, я бы пожалела об этом, и я это знала. Я также знала, что это верный способ разрушить все, что мы с Крисом строили. Бросить все значило получить «компромат» на него, сделать его виноватым в том, что моя жизнь пошла наперекосяк, в том, что я так и не дописала главную картину. Я могла соскочить с этой дороги и уйти вместе с ним, но велика вероятность, что этот поступок стал бы бомбой замедленного действия, а я этого не хотела. «Это все из-за тебя!» – крикнула бы я в какой-нибудь из наших будущих ссор. «Я все бросила ради тебя!» Я видела, как это делают другие, как уходят от себя ради кого-то другого, но лишь затем, чтобы потом превратить этого человека в причину своего краха и неудачи. Мне не казалось это справедливым отношением к Крису. Ответственность за то, чтобы закончить начатое и обрести себя лежала на мне и только на мне. Я отказалась от мысли сделать Криса своим простым выходом из положения, и мне хватило этой причины, чтобы продолжать свой поиск, не сворачивая с пути.

«Дорогая, – говорил умиротворенный, успокаивающий голос в моей голове, – просто продолжай двигаться. Он будет ждать».

Утром того дня, когда мне предстоял рейс, я стояла в номере отеля перед кроватью. Мое новое нижнее белье было разложено на простынях, и я смотрела на него, раздумывая, когда смогу надеть его в следующий раз. Я ощущала внутренний конфликт. Продолжение этого путешествия и одновременно с этим исследования моего женского «я» казалось невозможным. Я знала, что мне нужно довести до конца и то, и другое, но как я должна была прорваться через эти оставшиеся миллионы футов и одновременно с этим раскрыть свою заново обретенную женскую сторону?

Каждый бюстгальтер я сложила и поместила рядом с соответствующей по комплекту парой трусиков. Я завернула все это вместе в несколько слоев бумажных полотенец и аккуратно уложила образовавшийся сверток на дно сумки. Ему придется подождать, думала я. Я завершу катание, и когда с ним будет кончено, я выужу все это из сумки, потому что, давайте будем честными, воин и богиня – две совершенно разные ипостаси. Если не брать в расчет миф об амазонках и древнеиндийские сказания, воин и богиня не в состоянии уживаться друг с другом в одном человеке, уж точно не одновременно. Я просто отложу на время свою женскую сторону и вернусь к ней, когда закончу начатое. Это ведь сработает, правда?

Джонни Касл когда-то ответил на этот вопрос, сказав: «Никто не задвинет Бэйби в угол». Освобожденная женщина, наконец превратившаяся в тигрицу женщина не позволяет обращаться с собой таким образом. Нет. Она не даст аккуратно уложить себя на дно сумки. Вместо этого она воскресает из пепла как птица феникс. Более того, она даже не ждет, когда обратится в пепел. Она воскресает, когда пламя еще пылает. Она возвышается надо всем и тушит огонь своими крыльями. И знаете что? Я почти уверена, что именно она швырнула ту сраную спичку, из-за которой занялся пожар, потому что знает, что для нового начала, для строительства чего-то нового, к чему меня призывали обстоятельства, необходимо пережить воскрешение, а воскрешения болезненны, они обжигают.

Но в тот момент все это еще не прояснилось для меня. Я вежливо попросила женщину, сидевшую во мне, переждать в уголке и дождаться своей очереди. Я сказала ей, что на сей раз все будет иначе, попросила не волноваться и пообещала, что вернусь. Пока же ей нужно было переждать несколько месяцев: «Пожалуйста, если ты сделаешь это для меня, я буду очень благодарна. Спасибо тебе большое».

Большая ошибка. Большая, как пожар третьей категории сложности.

Я натянула через голову один из своих попахивающих потом спортивных топов и поцеловала Криса в последний раз. Тогда я и не подозревала, что птица-пироман с огромной коробкой спичек уже ожидала своего часа в моей сумке.

* * *

Я вылетела из Нью-Йорка в Париж, а потом пересела на стыковочный рейс до Женевы. Там меня ожидала долгая поездка на поезде через самое сердце Альп, после которой я воссоединилась (несколько неохотно) со своим багажом, оставленным в Шамони. Я переложила кое-какие вещи, перетащила экипировку в дом друга и погрузила все в машину, следовавшую в Италию. За рулем был друг моего друга.

Вся поездка заняла от силы два часа, и я почти уверена, что дорога до Италии была безумно красивой. Однако я не могу утверждать это с уверенностью, потому что после 24 часов путешествий, за которыми последовали три дня и три ночи «поклонения вагине» и еще одни сутки передвижений, я была уже не в состоянии различать красоту. Я почти ничего уже не различала. Я была убита.

К тому моменту своего путешествия я уже вдоль и поперек знала, что такое джетлаг и была знакома со всеми его симптомами. Я в точности знала, чего ожидать, включая и то, какое количество часов по окончании путешествия я буду чувствовать себя эмбрионом, крошечным маленьким существом, беспомощно дрейфующем в каком-то парадоксальном подводном мире, где все одновременно звучит слишком громко и слишком тихо, ощущается слишком ярким и слишком темным, мире, где ты не отличаешь сон от бодрствования, где не можешь стоять или сидеть и где о том, чтобы выйти подышать свежим воздухом, не может быть и речи.

Как только я прибыла в Женеву, джетлаг пришиб меня очень сильно, но к тому времени как я добралась до Италии, я уже знала, что дело не только в нем одном. Чувство легкого опьянения присутствовало, но кроме этого меня немного подташнивало. У меня был джетлаг и джет-грипп, либо это, либо Эбола. Я едва смогла выползти из машины.

Посмотрев в сторону парадного входа в отель, я осознала, что окажусь во власти любого человека, кто бы ни вышел встречать меня. Наверное, именно в этот момент я начала верить в бога, потому что дверь отворилась настежь, и я увидела, что передо мной стоит сам Король Суши во плоти.

«Снежная принцесса приехала!» – воскликнул Джозеф.

Я заключила его в слабые объятия, и мы медленно побрели в отель. Две минуты спустя я рухнула на пол. Это случилось в лифте. Мои кости просто отделились от сухожилий и рухнули на дно бледного, липкого кожного мешка. Помню, как ухватилась за перила в лифте, а потом как наблюдала за своей рукой, скользящей вниз по стене в жалкой попытке удержаться на ногах. Что было после этого, я практически не помню.

Я заснула ранним вечером и проспала ужин. Ночью я поднималась с кровати в поисках туалета. Прогулка до него вызвала приступ тошноты, и когда я добралась до ванной, меня вырвало в раковину, а потом еще раз, уже в унитаз. Я вернулась в кровать и не просыпалась до 10 утра, когда услышала вкрадчивое постукивание в дверь. Это был сон длиной в 18 часов.

Дверь в мой номер медленно и со скрипом открылась. Я увидела, как Джозеф идет в мою сторону и садится на краю кровати.

«Какое-то время я думал, что ты мертва, – сказал он. – Но потом подумал, что если это действительно случилось, то все не так плохо: по крайней мере ты умерла в очень красивом номере».

Я оглядела комнату и поняла, что он прав – номер действительно был очень красивым. Настолько, что даже не походил на номер в отеле. Скорее на роскошную квартиру в горах, которую абсурдно богатый человек построил бы, если бы захотел выразить свое почтение богам, Матери Природе, а также тем, кто ответственен за выпуск таких журналов, как «Côté Sud» и «Architectural Digest».

Номер, как и сам отель (носивший название Principe delle Nevi), принадлежал Джозефу. Несколько лет назад он влюбился в эту местность, равно как и в сам отель с его владельцами. Договорившись стать партнерами, они пошли дальше, устроив полномасштабную реновацию объекта недвижимости. И продумали здесь все до мельчайших деталей: начиная от стереосистем, бывших настоящими произведениями искусства, и кончая распылителями в душевых; от декоративных накладок на потолке до ковров; от целой флотилии роскошных шведских женщин, управлявших рецепцией, до милой мягкой игрушки, песика по имени Шмолик, который им помогал.

Джозеф заметил, что я оглядываю комнату.

«Этот номер я спроектировал для Питера Гэбриэла, – сказал он. – Он суперлюксовый, и я хочу, чтобы сначала тут пожила ты и зарядила его положительной энергией перед приездом Питера. Но я не уверен, что сейчас ты можешь ее излучать. С тобой все в порядке? – спросил он. – Ты вообще живая?»

«Едва, – сказала я. – Я не знаю, что именно произошло. Может, я просто устала из-за джетлага?» Я села на кровати и рассказала ему о Крисе и своем ураганном трипе в Нью-Йорк.

«Аааа, – ответил он. – Ты ездила повидаться с мужчиной. Наверное, вы слишком много занимались сексом. У тебя «переедание», как у американца, добравшегося до шведского стола. Что, жадничала, маленькая моя свинка, да?»

«Наверное, – засмеялась я. – Честного говоря, да. Я жадничала и теперь переутомилась от такого количества секса».

«К слову о шведских столах. Ты, должно быть, умираешь с голоду».

«Не то что бы, – сказала я, – но мне все-таки стоит что-нибудь съесть».

Я выползла из кровати, надела пару джинс и проследовала за Джозефом вниз, в столовую.

Там мы просидели час или два. Мой привычный аппетит меня покинул, так что я просто попивала чай и грызла круассан, пока Джозеф выслушивал мой рассказ о событиях, случившихся за десять или двенадцать месяцев, прошедших с того дня, когда мы виделись последний раз. В конце разговора он указал на окно в дальнем конце столовой.

«Обычно Маттерхорн видно прямо оттуда, – сказал он, – но из-за облаков кажется, что он исчез. Разве не любопытно, как бывает: у тебя перед глазами два предмета, а ты видишь лишь один? Они оба там в одно и то же время, но наши маленькие человеческие мозги обманываются».

Огромные блоки тетриса падали вниз прямо у меня на глазах. Если сказать в трех предложениях, то Джозеф сумел сделать то, что ему удавалось всегда. Он показал мне, что нечто разумное, вполне рациональное часто скрывается прямо под поверхностью абсурдного. Разумеется, воин и богиня могут сосуществовать в одном человеке. Разумеется, они могут уживаться одновременно.

Лампочки загорелись, но, по всей видимости, было уже слишком поздно, а может, я просто слишком сильно устала. Три часа спустя я опять была в своем номере и крепко спала, укрытая отличным итальянским постельным бельем. Я проспала еще 14 часов: всю ночь до самого утра. Проснувшись, я почувствовала себя лучше, хотя могла сказать, что не восстановилась полностью. Тошнота почти прошла, но моя кожа приобрела большую чувствительность, и даже после столь долгого сна я все равно ощущала усталость. Я вылезла из кровати и отправилась в ванную почистить зубы. К тому времени, как я добралась до ванной комнаты, я вспотела настолько, что пот стекал с меня ручьями. Я посмотрела в зеркало: все лицо было влажным. Не приятно влажным, не светящимся, словно от росы влажным, а скорее липко-влажным, в пятнах, влажным, как при лихорадке.

В следующие несколько дней стало ясно, что мои проблемы были несколько серьезнее, чем тяжелый случай джетлага вкупе с легким гриппом. У меня было и то и другое, а вместе с этим полыхающий пламенем жар, такой жар, словно птица из моей сумки разожгла все спички разом.

Я думала, что вот-вот моя кожа начнет загораться. Все тело пылало, как лесной пожар. Спички были разожжены, птица махала крыльями над языками пламени, и вскоре горел уже весь дом. Посреди ночи я выбралась из кровати. Вся одежда была промокшей от пота, а потому я стянула ее с себя и приняла холодный душ. Не помогло. Я взглянула на пол, а потом как будто стала тонуть и обмякла, чтобы войти с ним в контакт. Плитка была прохладной. С меня стекали капли воды после душа, я все так же потела и теперь вот лежала бесформенной грудой на полу. Я потянулась рукой за феном, поставила его в режим холодного воздуха и направила поток на себя. В тот момент я, голая, липкая, с мокрыми волосами мельком увидела свое отражение в зеркале. Три-четыре дня назад я была богиней в Нью-Йорке, с шелковистыми волосами, в кружевах, с персональным заклинателем вагины под боком. А теперь это. Я выглядела как куча дерьма, как сдувшийся тюлень-альбинос с ламинарией вместо волос. Я выглядела как ужасная, чудовищная развалина, оставшаяся от человека. И чувствовала я себя так же, словно меня столкнули с пьедестала, как старую сморщенную сумку, упавшую наземь и съежившуюся там.

Я заплакала. Горячие слезы медленно катилась по моему лицу, и я отвернулась от зеркала.

Вернувшись в кровать, я написала электронное письмо Крису и рассказала ему, что все мое тело горит огнем. Я сказала ему, что Алиша Киз имела в виду совсем не это и что я чрезвычайно разочарована в ней за то, что она ввела меня в заблуждение. Потом сказала ему, что в моем представлении это – воскрешение, через которое я узнаю, кто я есть как женщина. «Это не самый изящный процесс, – писала я, – но чего я ожидала после того, как отвергала этот аспект самой себя, не знаю, двадцать-тридцать лет?»

Я отправила письмо и какое-то время еще размышляла о нем. А потом на меня снизошло озарение. Я согнулась пополам и начала плакать, но не мягко, шмыгая носом, а навзрыд, плачем старой гречанки на похоронах, плачем профессиональной плакальщицы. Все вдруг прояснилось.

В Нью-Йорке мы с Крисом позволили женщине, сидевшей внутри меня, выйти на свет. Но когда ты силой пытаешься спрятать какой-то аспект своего «я» под ковер или заставляешь его жить в подвале тридцать лет жизни, не стоит надеяться, что он будет выглядеть симпатично, когда выберется оттуда. По определению воскрешение означает, что ты возвращаешь кого-то к жизни из мертвых. Я читала «Цветы на чердаке», смотрела фильм и даже самый бесподобно красивый человек во всем мире выглядел бы потрепанным, если бы ему пришлось выживать, питаясь пропитанным мышьяком печеньем и обитая в крошечном сыром углу дома долгих тридцать лет. В любом возрождении присутствует некоторое уродство, и я осознала, что если действительно хочу вернуть себя к жизни, мне придется взглянуть уродству прямо в глаза.

Я подошла к зеркалу и посмотрела на себя. На следующий день повторила то же самое, как и через день.

Я многое узнала за время своего пребывания в Италии, пока все мое естество сгорало дотла. Я узнала, что могу быть воином так же, как могу быть и богиней – эта идея потрясла меня до глубины души. А хотите узнать что-то еще более потрясающее? Я узнала, что наш рост, наше развитие не зависит от умения видеть прекрасное. Как раз наоборот. Наше развитие зависит от того, как мы смотрим на нечто не-прекрасное. Только когда я села и взглянула в лицо не-таким-уж-симпатичным, оборванным, избитым, разодранным в клочья и брошенным в холод сторонам своего «я», я сумела понять истинную природу красоты, открыть, что вся моя сущность была куда как поразительнее, чем я себе представляла, рисуя в своем воображении измученного мархура, в одиночестве путешествующего по миру с собственным эго в руке.

Глава 20
Неловкий танец и ремейк «Белоснежки»

Дым рассеялся, а облака уплыли дальше. Все, что осталось – Маттерхорн, блистающая своей скалистой красотой, подставляющая спину лучам жгучего итальянского солнца. Я каталась у ее подножия каждый день и очень старалась собрать воедино разбитые осколки самой себя. Целые дни я проводила в попытках сочетать такие вещи, как скорость и неподвижность, выносливость и желание сдаться, упругость и стремление освободиться. Прежде все перечисленные вещи я так усердно старалась не смешивать и максимально отделять друг от друга, но теперь настало время узнать, могут ли они сочетаться. Я хотела увидеть, смогу ли крепко держаться и одновременно с этим отпустить от себя все лишнее. Девять дней подряд я практиковалась в этом упражнении.

Поначалу это было болезненным процессом, потому что боль есть то, что ты получаешь, когда просишь двух врагов сойтись вместе, когда просишь недругов стать друзьями. Воин и богиня во мне стучали кулаками по столу, кричали и орали.

«Ты свела нас друг против друга, – вопили они, – а теперь хочешь, чтобы мы взялись за руки и запели «Кумбая»?»

«Да, – тихо отвечала я, – именно этого я и хочу».

Они сделали это нехотя, скрипя зубами, и гнев отравил каждую черточку на их лицах. Со временем, однако, боль ослабела, и они стали чуть ближе друг к другу. Они шаркали вокруг, как испытывающие неловкость подростки, держа друг друга на расстоянии руки, и исполняли что-то наподобие танца, странно вертясь. Они неповоротливо и неуклюже двигались, наступая друг другу на ноги. И исподволь проклинали один другую.

«Ты занимаешь слишком много места», – говорила богиня.

«Я сюда первым пришел», – кричал воин.

«Ну, на самом деле…» – отвечала богиня, но я обрубала ее прежде, чем она успевала продолжить.

«Просто продолжайте двигаться», – говорила я.

Этим я и занималась. Продолжала двигаться.

Я каталась и каталась, и каталась, в основном только на одной трассе, потому что лучший спуск в Червинии также самый длинный там. Трасса начинается на самой вершине Церматта, на швейцарской стороне, а потом змейкой петляет вокруг Маттерхорна в сторону Италии. Оттуда она входит в долину, перед тем как выйти наконец на финишную прямую и оказаться в конечной точке – маленьком итальянском городишке под названием Вальтурнанш. Весь спуск составляет примерно 14 миль от начала и до конца, а вертикальный перепад приближается к отметке в 8 тысяч футов. Большую часть дня я нарезала круги на этой трассе, мои глаза неотрывно смотрели на снег, прямо перед собой, а воин и богиня двигались парой в каком-то нелепом танце, больше напоминавшем спортивную ходьбу.

В физическом плане я была вымотана как никогда, но на этой трассе огромные ее участки проплывают под тобой, будто воды океана, а потому ты просто двигаешься по инерции. Уже не важно, что ты изможден.

В такой ситуации энергия тебе не нужна, нужно просто верить, всем сердцем верить, что вся Вселенная желает тебе успеха и всячески содействует.

Как только ты направляешь лыжи вниз с горы, в права вступает гравитация. Все, что требуется от тебя в такой момент – доверие. Доверие и вера в тот факт, что ты продолжишь спуск и каким-то образом, как-то Вселенная сделает так, что ты сохранишь равновесие.

Так я и пыталась кататься, пыталась проложить себе дорогу из пепла, будучи одновременно воином и богиней, напоминая себе, что ничто в этом единении не было взаимоисключающим, черным или белым, мужским и женским. Смысл этого союза был в том, чтобы каким-то образом объединить цвета, примерно как в палитре тигровой шкуры. Я могла быть как воином, так и богиней, а могла быть одновременно и тем, и другим.

Я задумала это путешествие как главнейшее, окончательное выражение собственной мощи и силы, огромную синюю ленточку, которая безоговорочно докажет, что я достаточно сильна, достаточно мужественна и достаточно способна. Я думала, что мне придется сломать саму себя и превратить в кого-то или нечто совершенно иное. Но это было ошибкой. Вся эта затея на самом деле была спасательной миссией. Мне пришлось искать женщину, которую я похоронила когда-то давно. А оказалось, что она была рядом все это время. В тот момент я почувствовала себя так, словно наблюдаю за тем, как сходятся две половины застежки-молнии: каждый зубчик идеально встает на свое место, помогая закрыть меня от ветра и холода. Я чувствовала себя единым целым, чувствовала тепло.

За этим откровением последовал голос. Он прошептал мне, мягко и нежно.

Представь, что возможно теперь.

* * *

Если бы вы спросили меня, в какой стране самое большое количество ослепительно изумительных дней для туризма на душу населения, я бы ответила, что в Италии. А потом стала бы махать руками для пущего драматизма и перечислять причины: Верона. Паста. Вино. Эспрессо. Флоренция. Томаты. Рим. Паста, паста, паста. Туфли. Мороженое. Вино. Золотое солнце, сахарными лучами ложащееся на твои плечи и щеки. Пицца. Лимончелло. Нереальное, мать его, Амальфитанское побережье. И АЛЬПЫ. А теперь представьте волшебное сочетание всего этого плюс запах Джорджа Клуни, витающий в воздухе. Италия, конечно же. С большим отрывом.

Я была в Италии четыре раза, и могу вспомнить десяток ослепительно изумительных дней. Но ни один из них не выделяется так, как день, когда я получила главную роль в итальянском ремейке «Белоснежки и семи гномов».

Планы составились сами собой за обедом. Лихорадка меня покинула, за последние девять дней я откатала 230 тысяч футов, и хотя воин и богиня внутри меня по-прежнему не танцевали идеально в такт, то, чем они занимались, отдаленно напоминало полусинхронное общение тайными знаками.

«Principe delle Nevi» – отель категории полупансион, где в стоимость проживания включены завтрак и обед. Важно отметить, что завтрак и обед в Италии весьма отличаются от завтрака и обеда в Северной Америке, особенно в отелях. Там не подавали никакого разбавленного кофе, промасленного маффина, заветренную колбасу и порцию хлопьев «Frosted Flakes» на одного. Нет, нет, итальянский завтрак совсем не такой. Он другой, он роскошный. Вам подают отменный итальянский эспрессо, свежевыжатый апельсиновый сок, круассаны из великолепного слоеного теста и омлет с аккуратной щепоткой зеленого лука, опрысканный трюфелевым маслом – помимо прочего. Я почти уверена, что видела, как два немецких постояльца отеля, словно голодные собаки, истекали слюной над миской крема маскарпоне и баночками с консервированными деликатесами, которые закрывала кондитер отеля Марселла. А об обеде я скажу так – в отеле подавали как минимум пять блюд с самой вкуснейшей едой, какую я когда-либо ела в своей жизни. Даже в те дни, когда я чувствовала себя дерьмово, обед становился поводом подняться с кровати.

Каждый вечер я сидела за одним столом с Джозефом и другими владельцами отеля, приятным шотландцем по имени Джеймс, прожившим в этой местности больше пятидесяти лет, и его спутницей Кристин, шведской копией Мишель Пфайффер. Периодически к нам присоединялся сын Джеймса Макс. Это были семейные ужины в духе тех, которые Найджела Лоусон с радостью расшевелила бы россыпью винтажных итальянских вин.

Во время этих ужинов я, закатывая глаза от наслаждения деликатным ореховым привкусом жаренных в масле белых грибов и сыра пекорино, слушала голос Джеймса.

«Завтра я встречаюсь с группой друзей, чтобы покататься вместе на лыжах», – сказал он.

«Мм-хмм», – отвечала я.

«Вам с Джозефом стоит присоединиться к нам».

«Да. Конечно», – сказала я.

Он мог бы спросить у меня, не хочу ли я быть зарезанной в темном переулке, и я почти уверена, что дала бы ему ровно такой же ответ. Еда сделала меня несколько недееспособной, и не говорите мне, что не понимаете, о чем это я, ведь каждый из нас наблюдал трехмесячных младенцев после кормления.

«Здорово, – сказал Джеймс. – Вас ждет угощение».

«Звучит неплохо, – сказала я. – А что это здесь за привкус…»

«Дикий фенхель, – сказал Джозеф. – Привкус дикого фенхеля».

Я посмотрела на него и увидела, что его глаза полностью закрыты. Словно закатываться им уже было недостаточно, и они решили попросить прощения и удалиться, дабы не наблюдать столь неприкрытое наслаждение, выносить которое они в буквальном смысле были не в состоянии.

На следующее утро я встретилась с Джозефом и пятью другими мужчинами у подъемника на гору. Все мужчины за исключением Джозефа жили в этой местности уже многие десятилетия, и на пятерых у них было примерно двести лет опыта катания на горных лыжах и столько же познаний окрестной территории.

«О, – сказал один из них, – у нас гости!» А потом, помахав рукой и описав ею в воздухе большой круг, добавил: «Это будет полноценный тур! Готовьтесь, друзья мои».

И так начался ремейк «Белоснежки» (хотя для уточнения скажу, что в ролях «гномов» были мужчины обычного роста и комплекции). Мы погрузились на подъемники, и пока мы неспешно поднимались на вершину, я сидела и слушала. Их голоса звенели над холмами, пока они перекрикивались с нескольких подъемников и мягко подкалывали друг друга, как это делают старые друзья. Громкий смех вибрировал в воздухе. Это была джентльменская версия гномьей песенки «Хей-хо».

Добравшись до вершины, мы на лыжах направились к маленькому киоску, стоявшему в тени Маттерхорна.

«Эспрессо?» – спросил Джеймс.

«Si, – сказала я. – Конечно».

Один из мужчин протянул мне маленькую керамическую чашечку. Я находилась на высоте 12 тысяч футов, попивала эспрессо и смотрела прямо в глаза Маттерхорну, одной из самых знаменитых и культовых гор в мире. Небеса были абсолютно чистыми.

Остаток утра мы провели, совершая рейсы по трассам. На полной скорости мы слетали вниз по маслянисто-гладким, ухоженным склонам, парили над пологими холмами, покрытыми солнечными пятнами, и мчались сквозь редколесье. Запах теплых сосновых шишек и (клянусь богом) Джорджа Клуни витал в воздухе.

Примерно в час дня я последовала за группой, пустившейся вниз по широкой трассе в правой от меня части склона. Я увидела, как Джеймс останавливается у маленькой белой часовни. Он снял свои лыжи и прислонил их к стене церквушки.

«Настало время Фритца и Хайди», – сказал он.

Я сняла свои лыжи и последовала за мужчинами по узкой пешеходной дорожке. Мы прошли между нескольких зданий, словно сошедших с открыток, и каких-то старых деревянных шале, построенных, как мне сказали, «примерно в то же время, когда рушилась Хиросима».

В конце дорожки я увидела большое шале, украшенное разнообразными флагами стран, развевавшихся на ветру, и массивный колокольчик, мерно покачивавшийся в воздухе. В правой стороне шале было построено большое деревянное патио, а слева в небо возвышалась огромная, цвета серого шифера роза – Маттерхорн крупным планом. Место буквально кричало о том, что сошло со страниц сказки о Гензеле и Гретеле, но в итальянском ее прочтении, с нотками «Белоснежки».

«Готовься к пиру», – сказал Джозеф.

«Ты уже бывал здесь?» – спросила я.

«Да. Ты превратишься здесь в маленькую свинку. Будешь как большая… как у вас называются большие свинки?»

«Кабаны?» – предположила я.

«Да. Кабаны, – сказал Джозеф. – Превратишься в большого кабана, и я призываю тебя сыграть эту роль с большим энтузиазмом. Будь такой же дикой, каким только может быть кабан в твоем представлении».

Всю свою жизнь я мечтала услышать эти слова.

Я огляделась вокруг и увидела четыре или пять больших деревянных столов для пикника, каждый из которых был накрыт сытным обедом. Я последовала за группой в угол патио и заняла место на скамейке, покрытой овечьей шкурой. Был прекрасный день в горах, когда в идеальную комбинацию слились теплые солнечные лучи и свежий, вкусный, как карамельное яблоко, воздух.

Там я и дала волю своему внутреннему кабану, и остальные поступили так же.

Мы ели, мы пили, потом снова ели и снова пили. Тарелки с закусками были полны свежих колбас, сыров, вяленных на солнце томатов и поджаренных красных перцев. Мы пили белые, розовые, а потом и красные вина. Тушеная баранья голень и котлеты из телятины, гарниры из пасты, облитой оливковым маслом и поданной просто с молотым перцем и сыром пармезан, пушистое тирамису с густым кремом, капавшим по сторонам, а в конце пиршества медовые соты с кофе и коньяком.

Я наблюдала, как мужчины смеются, передавая друг другу тарелки с едой за столом. Фритц, из той самой парочки Фритц и Хайди, вальсировал рядом, облаченный в пару бежевых кожаных штанов из шкуры и рубашку, выглядевшую так, как будто она могла принадлежать только одному человеку – прадеду Хайди. Мы пробыли там два часа. Солнце ласкало своими лучами наши щеки и носы, а вокруг раздавались звуки нежно трепетавших на ветру флагов, звеневших друг о друга винных бокалов, вилок, аккуратно царапавших тарелки и смеха, что исторгали наши животы.

После обеда мы продолжили исследовать Швейцарию, отправившись в деревню Церматт. Теплый ветер ударил мне в лицо, а ноги после всего выпитого вина ощущались немного ватными. Солнце уже начало опускаться за горы, а значит, сказал кто-то, настало подходящее время для дневного тоста. Мы заскочили в другой ресторан на заключительный бокал вина, и оттуда я наслаждалась видом заходящего за горы солнца, пока воздух понемногу становился прохладнее.

«Вы только посмотрите, – сказал один из «гномов», взглянув на свои часы. – Уже четыре часа дня».

Подъемники закрываются в 16.30, а значит, чтобы успеть вернуться на итальянскую сторону перевала, нам нужно было поторопиться. Я поставила бокал вина на стол и потянулась к своему шлему. В этот момент я заметила, что никто из остальных участников компании не пошевелился.

Я не была до конца уверена, что европейцы, особенно мужского пола, дни напролет мариновавшиеся в вине, солнце и гедонизме, пропитанном адреналином от катания на лыжах, вообще понимают, что значит «поторапливаться». Пока я стояла там, нетерпеливо ожидая выдвижения в сторону Италии, они разливали по бокалам еще вина. Они смеялись и шутили на тему дачи взятки операторам подъемников. «Ой, да ладно тебе, – пошутил один из них, – мы просто запрыгнем в какую-нибудь вертушку, делов-то».

Примерно час спустя мы прибыли к дверям офиса «Air Zermatt». Я не ошиблась. Фраза «запрыгнуть в вертушку» была сказана не в шутку.

Я никогда прежде не летала на вертолете, а потому у меня началось легкое головокружение. У того, на котором полетела я, был стеклянный пол, так что ощущения от полета были такие, будто ты паришь по небу в огромном хрустальном шаре. Мы взлетели над вершиной Маттерхорна, и оттуда я взглянула на пик и долину. Все пики и впадины попадали в кадр одновременно, танцуя вместе и позируя для фантастически красивого снимка.

Вертолеты приземлились на вершине горы, и мы выгрузились из них, как компания предельно высокомерных кинозвезд – простые смертные вокруг нас явно добирались на вершину на подъемниках. Во время нашего последнего спуска в тот день мы двигались в Червинию, а конечной нашей целью было прилегавшее к склону патио отеля Principe. Примерно на середине спуска группа остановилась на гребне горы. Пока мы стояли там, Джеймс подкатил ко мне. «Можно дать вам совет? – спросил он доброжелательно. – По поводу катания?»

«Разумеется», – сказала я. Мне было любопытно узнать, что он хочет сказать мне.

«Ну, вы катаетесь как… как женщина. Ваши бедра покачиваются при поворотах, – сказал он. – Посмотрите на Макса. Взгляните, как крепко он держит свои бедра. Они всегда направлены в сторону спуска с холма». Он продолжал: «Вы отменная лыжница, но думаю, что вы могли бы кататься еще сильнее, если бы вы – простите за такое выражение – удалили бы женщину из своего катания. Вы достаточно сильны, чтобы это сделать, это точно».