Читать книгу "Жизнь прекрасна. 50/50. Правдивая история девушки, которая хотела найти себя, а нашла целый мир"

На следующий день я покинула временные небеса и, проехав три часа к северо-западу, оказалась в городе Метвен, пыльном местечке на пересечении улиц Приличной и Приемлемой. Я нашла дешевый отель, для оформления интерьера которого владельцы, видимо, наняли пьяных лепреконов, а потом отправилась на бесплатный завтрак (это был бонус к заселению) в находившийся по соседству старомодный баварский ресторан. Новая Зеландия – одна из самых дорогих стран, которые мне довелось посетить, а ее доллар в то время был весьма крепок. Я не могла позволить себе отказаться от бесплатного завтрака, пусть он и представлял собой некрепкий кофе и нечто вроде братвурста.

Гора Хатт, одна из крупнейших лыжных точек Новой Зеландии, расположена примерно в тридцати минутах езды к северу от Метвена. Каждое утро я выдвигалась туда на машине с полным животом кофеина и вяленого мяса, и на всю катушку эксплуатировала гору. В течение нескольких дней очень активного катания мне удавалось покрывать 40–50 тысяч футов вертикальных перепадов в день, после чего случились серьезные погодные перемены. Шторм напоминал чем-то разгрузку самосвала, полного цемента: вдруг с неба просто начинал лить дождь, и капли его были словно из бетона. Поскольку ни конца ни края этому шторму в обозримом будущем не предвиделось, я собрала вещи и отбыла на следующее утро.

Примерно за месяц или около того до тех событий мне сказали, что никакое лыжное путешествие в Новую Зеландию не может считаться полным без катания на каком-нибудь, если не на всех сразу, «клубняке». Наведя справки, я узнала, что «клубняками» называли находившиеся под частным управлением участки гор со снегом, на которых организовывали катание местные лыжные клубы – в противовес более крупным, коммерческим лыжным полям. У каждого клубняка малочисленный персонал (часто сотрудники там были волонтерами), чрезвычайно скудные удобства и крайне примитивные системы подъемников – тросовые или старомодные системы со шкивами. Таких клубов по Южным Альпам Новой Зеландии разбросано около дюжины, и хотя все они находятся в частных руках, мне сказали, что они открыты всем, кто готов и жаждет кататься. Позже я узнала, что фраза про «готов и жаждет» была крайне субъективным утверждением, если не откровенной ложью.

Покинув Метвен, я проехала еще час или около того на север, к Артурс Пасс, самому сердцу новозеландской клубно-полевой культуры. Я завернула к гравийной парковке в местечке под названием Флок Хилл, которое по сути представляло собой работающую ферму, зимой превращавшуюся в хостел для бэкпекеров. Как и два предыдущих места, в которых я останавливалась, Флок Хилл был практически пуст. Единственными двумя людьми, которых я повстречала в этом месте, оказались сотрудники, хотя причина этого крылась не только в том, что я приехала в Новую Зеландию в самом конце лыжного сезона. Всего месяц назад город Крайстчерч, расположенный примерно в сотне километров к западу, сотрясло землетрясение магнитудой в 7,1 балла по шкале Рихтера. Ущерб городу был нанесен значительный, и большинство местных жителей были заняты разборами завалов и работой по очистке улиц; люди не выезжали по выходным в горы.

Это был не первый раз, когда я оказалась на руинах, оставшихся после мощного землетрясения, – картина разрушений в Новой Зеландии до жути походила на то, что я увидела в Чили.

Я не суеверный человек, но все равно не могла перестать вспоминать услышанные некогда бабушкины сказки о том, что «никогда несчастье не приходит без провожатых».

Было ли это знаком свыше о том, что еще что-нибудь разверзнется, что случится еще одна встряска? На ночь я заселилась в жилище стригаля – пустую бытовку, где мне не давала покоя мысль о том, что впереди меня поджидает еще какая-нибудь сейсмическая катастрофа.

Проснувшись на следующее утро, я испытала облегчение, узнав, что за это время больше ничего не сдвинулось и не разломилось. Съев завтрак и выпив кофе, я решила покататься в местечке под названием Портер Хайтс. Я слышала, что оно представляло собой неплохую помесь между клубным полем и обычным горнолыжным курортом, а потому оно показалось мне лучшим местом для начала. По размерам и расположению гора была похожа на Охау, и я провела там несколько насыщенных дней, прежде чем отправиться в Темпл Бэйсин, мой первый настоящий клубняк.

Вот тут-то и вспомнилась фраза: «готов и жаждешь». Как выяснилось, более подходящими эпитетами были бы: «нечеловечески подготовлен», «обязательно с волосатой грудью» или «готов и жаждешь идти до смерти». Я бы подготовилась гораздо лучше, если бы услышала такие фразы вместо тех, что были сказаны.

Припарковав машину у обочины, я надела рюкзак, перебросила через плечо экипировку и начала подъем по пути, на котором стоял указатель, направлявший к базе. Потребовалось немного времени, чтобы осознать, что путь был вовсе не путем, а, скорее, крутым подъемом, покрытым тяжелым снегом, доходившим мне до колена. Трудоемкая, утомительная прогулка со всем снаряжением на буксире отняла у меня существенно больше часа, и когда я добралась до вершины, то была совершенно вымотана. Я добрела до постройки, похожей не то на кладовку, не то на раздевалку, рухнула на деревянную скамью подле и пытаясь отдышаться, объявила: «Я Стеф. Я звонила вам заранее. У вас есть вода?»

Тощий и слегка неряшливый двадцатилетний парень ответил мне с ярко выраженным киви-акцентом. «Отличненько, – сказал он. – Вам удалось».

Верхняя половина моего тела все еще клонилась к коленям. «Едва удалось», – сказала я.

«Вода там, сзади, а расписание нарядов рядом с ней. Позовите, если у вас будут вопросы».

Расписание нарядов представляло собой маленькую белую доску для маркеров, повешенную на стену кухни и, вот, о чудо, мое имя на ней.

Размещение в Темпл-Бэйсине стоило около 90 киви-долларов за ночь, в эту цену включался день катания по склонам, спальный мешок, койка в тесной комнатушке и трехразовое питание. В сравнении с другими местами это было выгодной сделкой, но тут была одна хитрость – нужно было заслужить доступ сюда (то бишь прогуляться, как это сделала я) и заработать право здесь остаться (то бишь выполнить поручение, предписанное тебе на время пребывания). Мое имя значилось напротив графы «вечернее мытье посуды». Все это место производило впечатление высокогорной вариации бойскаутского уик-энда, в который ты можешь попасть, только взобравшись по склону горы с 40 фунтами снаряжения на горбу. Удачи, малыш Билли!

Но лишь по прошествии полноценного дня в Темпл-Бэйсине я начала понимать, где пролегает очень тонкая грань между подъемом сдерживающих рычагов и совершеннейшим безумием. В физическом плане катание там было самым изнурительным из всех за всю мою жизнь, и это я еще не вышла на склоны. Если я искала легкий способ поднять свою статистику преодоленных футов, то клубные поля Новой Зеландии были не лучшим выбором. Единственной причиной, по которой я осталась там, заключалась в том, что малое количество преодоленных футов было все же лучше полного отсутствия прогресса, вдобавок мне не нужно было волноваться о том, что где-нибудь по дороге меня захочет обогнать полный фекалий самосвал.

После нескольких ночей, проведенных в Темпл-Бэйсине, я вернулась во Флок Хилл. Вовсю лил дождь, и спустя примерно двадцать минут после начала пути у меня случился прокол. Благодаря чудесному стечению обстоятельств поблизости оказались двое мужчин в коротких шортах, которые, увидев меня, тут же остановились, чтобы помочь со спущенным колесом.

«Ви тут сами по себе?» – спросил один из мужчин, орудуя домкратом. С неба продолжал лить дождь.

«Ага», – ответила я.

«Хмм», – сказал он, кивая.

Его реакция свидетельствовала о том, что он был несколько впечатлен моим ответом, но также испытывал любопытство, желая узнать, какого черта я вообще делаю в одиночестве на объездных дорогах Новой Зеландии. У меня стало возникать впечатление, что киви – по крайней мере с Южного острова – не слишком-то привыкли видеть путешествующих в одиночестве женщин. Когда я заселялась в гостиницы или просила столик на одного в ресторанах, на меня смотрели похожим образом. Люди невидящим взглядом упирались в меня, как будто я была вполне миленькой, но, очевидно, бездомной и, возможно, одичавшей собакой. Но опять-таки, быть может, они смотрели так, потому что я уже начинала походить на очевидно бездомную и, возможно, одичавшую собаку.

Прошло чуть больше недели с тех пор, как я покинула Куинстаун, но за это время я не один день пропутешествовала в одиночестве за рулем автомобиля, преодолевая реки вброд и уворачиваясь от столкновений с овцами. Я ночевала в пяти разных отелях, по большей части лишенных человеческого присутствия, атмосферы и даже самых банальных увеселений, и существенное количество времени провела в пределах этих отелей, словно была одиноким исследователем штормов. Когда погода не плевалась дождем во все стороны, мне удавалось проводить на склонах какое-то время, но даже при этом я смогла добавить лишь 140 тысяч футов к своему общему счету, и чтобы сделать это, мне потребовалось приложить колоссальные физические усилия. Давно уже забылась мысль о том, что Новая Зеландия станет для меня отпуском, что я буду с легкостью парить по ее холмам, то и дело встречая на своем пути десятки дружелюбных лыжников. После нескольких недель беготни кругами в собственном сознании я уже была ментально истощена, а теперь деградировала физически так же быстро, как ветшали отельные номера вокруг меня.

Единственной вещью, которая меня спасала, был Wi-Fi. Точек подключения было мало, они находились далеко друг от друга, но, когда я ловила сигнал, я использовала связь для общения с Крисом. Наши пикантные имейлы быстро разрослись до более основательных и длинных обменов мнениями, а спустя несколько дней после начала моего Великого Путешествия по Дорогам Киви мы перешли от электронной почты к беседам в Skype. Через несколько дней после этого мы стали регулярно общаться, почти каждый вечер. Боже, храни Wi-Fi и Skype. И благослови Криса.

Благодаря магии Интернета у нас была возможность изучать жизни друг друга. Крис показал мне свои апартаменты и познакомил меня со своей черной собакой Рэмси. Я показывала Крису деревянные панели и старомодные пододеяльники своих номеров, а кроме того, он познакомился с целым зоопарком фаршированных таксидермистами и развешанных по стенам оленей. Мы обсуждали лыжную экипировку и горы и узнавали маленькие детали друг о друге, бессмысленные черточки характера, из которых складывается личность.

«Я обожаю пирог с ревенем, но обладаю патологической неспособностью задвигать ящики в комодах и шкафах», – признался мне в один из вечеров Крис.

«Я тоже обожаю пирог с ревенем! – сказала я. – И в этой жизни нет практически ничего, что раздражало бы меня сильнее, чем люди, не закрывающие шкафы и ящики! Мне нравится танцевать, – добавляла я: – Тебе следует об этом знать. И еще, ты знаешь, что пионы – мои любимые цветы, потому что они выглядят так, как выглядела бы роза, если бы у нее из задницы вынули шипы?»

«Я великолепный танцор, очень, очень классный, – отвечал Крис, – и я не знаю, что такое пионы. Может, стоит почитать о них».

Впрочем, речь шла не только о пионах и пирогах; мы обсуждали и более значимые вещи. Он уже знал о моей 4-миллионной цели, а посему я объясняла ему, почему поставила себе именно эту цель, рассказывала о долгих, длящихся всю мою жизнь, поисках чего-то большего, чего-то лучшего и более значимого, о своем бесконечном поиске синих ленточек. А он раскрывал мне подробности своего прошлого, причины, по которым вокруг него возникли все эти невидимые стены. По мере нашего общения я стала открывать для себя удивительную глубину личности Криса. Прямо под его бородой были спрятаны огромное сердце и неожиданная мирская суетность. Он был чувствительным, хорошо начитанным и много путешествовавшим. Он находил время на исследование религии и духовности, равно как и на познание самого себя. Я наблюдала за тем, как загадочный отшельник раскрывается, эволюционируя в любознательного и сострадательного мужчину. Это открытие было мне по душе.

Когда слова иссякали, мы просто лежали и смотрели друг на друга на своих экранах. Сидели и глазели. За время нашего общения по электронной почте и Skype я не могла отделаться от ощущения, что между нами разыгрывается что-то серьезное, хотя мы оба демонстрировали сдержанный оптимизм. Я замечала, что скучаю по нему. Ловила себя на том, что смотрю на часы, прикидывая сколько сейчас времени в Калифорнии, думая, не спит ли он и пришел ли уже с работы, раздумывая, не слишком ли рано или, наоборот, поздно для звонка ему. Я знала, что он мне нравится, но не была уверена почему: потому что он действительно мне нравился или потому что общение с ним было приятным отвлечением, чем-то, что не давало мне окончательно превратиться в одичавшую собаку или, прости господи, в бешеную.

Как-то ночью мое любопытство вышло из берегов.

«Как ты думаешь, что тут вообще происходит?» – спросила я.

«Ну, – ответил он, – я не совсем понимаю, что в этом увидела ты, но для меня это что-то из трех вариантов».

«Ага, – закивала я, – продолжай».

«Либо это пылкий и серьезный отпускной роман, нечто такое, что покажет мне, какие любовь и страсть возможны в моей жизни».

«Так…» – сказала я, думая о двух оставшихся вариантах.

«Либо это старая знакомая схема в духе «я попался на твой крючок, потому что ты совершенно недоступна, а значит, мне нечего бояться»… и я очень надеюсь, что это не наш вариант. Или, кто знает, может, все очень серьезно. Я понятия не имею, но я открыт к поискам ответа».

«Хорошо. Я тоже не знаю, но мысль о поисках мне нравится, – сказала я. – В какое время сможешь завтра поговорить со мной?»

Глава 10
Щелкунчик, итальянка и гравийная парковка

Прошло почти три месяца с начала моего путешествия, когда я смогла наконец с большим трудом преодолеть отметку в 1 миллион футов. Я была безумно рада этому достижению, но всерьез опасалась праздновать его. Я отставала от своего графика почти на целый месяц и к тому моменту уже была истощена физически. Во Флок-Хилле я очень много отдыхала, но казалось, что это не дает никакого эффекта. Просыпаясь на следующее утро, я чувствовала себя так же, как вечером, – захмелевшей от усталости. Словно каждая косточка в моем теле говорила на староанглийском говоре, который они разучили за ночь: «Отдохни. Приляг своей усталой головой на ложе».

«Нет», – отвечала я довольно твердо. Я не могла позволить себе отстать от графика еще сильнее, чем уже отставала.

Я проснулась, съела завтрак и поехала в место под названием «Броукен-Ривер». Я слышала много хорошего об этом клубе, но мой оптимизм, родившийся под лозунгом «притворяйся, пока это не станет правдой», уже иссякал. Тон, который я избрала для общения со своими англосаксонскими гостями, выдавал меня с головой. Я приехала на парковку спустя двадцать минут езды по дороге, ведшей к базе, которая больше походила на тропинку для хайкинга, проложенную слепым человеком. Выгружая экипировку с заднего сиденья, я заметила что-то похожее на гондолу. Гондола! На клубном поле! Меня тут же обуяли радостные эмоции.

Но приблизившись к месту, я осознала, что увидела не совсем гондолу. Я толком не поняла, что это вообще такое было. И хотя по размерам эта штука была достаточно велика, чтобы люди смогли в ней кататься, по внешнему виду она больше напоминала шаткий элеватор для зерна, нежели нечто, придуманное для безопасного и комфортного перемещения людей. Территорией никто не управлял, но, к счастью для меня, кто-то добрый оставил записку:

ПОТЯНИТЕ ЗА ЧЕРНУЮ РУЧКУ

Я потянула, и дверь, ведшая в огромное металлическое ведро, распахнулась. Оказавшись внутри, я увидела другую записку. Она была такой же подробной, как первая:

НАЖМИТЕ ЗЕЛЕНУЮ КНОПКУ

Я нажала зеленую кнопку. Раздался громкий звуковой сигнал, и я просканировала окружавшую меня местность на предмет сдающего задом грузовика. Не-а. Никаких грузовиков. Писк прекратился, и секунд на 45 воцарилась полная тишина. Решив, что хитроумное приспособление сломалось, я ухватилась за дверную ручку изнутри и открыла дверь. В тот самый момент весь механизм пришел в движение и дверь резко захлопнулась. Я присела, преисполненная благодарности за то, что моя правая кисть и соответствующая рукавица по-прежнему связаны с остальной рукой, а не валяются оторванными. Контейнер, или короб, или называйте его как угодно, стал резкими, отрывистыми толчками двигаться вверх по металлической колее. Ощущения были такие, словно я поднималась вверх в вагонетке американских горок производства 1922 года. Оказавшись на вершине, я наткнулась на платформу, сделанную из тридцати или около того секций решетки, беспорядочным образом сваренной в нечто единое. Пока что «Броукен Ривер» выглядел, звучал и ощущался как гигантская смертельная ловушка, но я прошествовала далее.

Я спустилась с платформы и в конечном счете набрела на будку билетера. Женщина, стоявшая внутри, казалось, была раздражена моим приездом, словно я оторвала ее от важного дела, помощи другим людям, которых тут было… ровно ноль. Она продала мне билет и с густым итальянским акцентом спросила: «У вас есть упряжь, да?»

Я посмотрела на себя сверху вниз.

А что, похоже, что у меня есть упряжь? Если бы была, я бы наверняка пустила ее в ход, придумав какой-нибудь самодельный хомут безопасности для той сраной херни, на которой только что поднялась сюда, но вы ведь не видите никаких карабинов, свисающих у меня с промежности, не правда ли?

Это было сказано в комфорте и безопасности моих собственных мыслей, а потом я подняла взгляд – довольно невинный – и громко проговорила: «Нет, мне придется арендовать ее у вас?» Я была довольна собой, поскольку ответила на вопрос и одновременно задала свой (совершенно нормальная вещь для народа киви), но спустя мгновение стала размышлять, зачем мне вообще, бога ради, нужна эта упряжь?

Милая итальянка просунула мне билет через прилавок, а затем швырнула в мою сторону упряжь, шедшую в комплекте с куском грубо вырезанной воловьей шкуры, сшитой в форме рукавицы-прихватки. Сама упряжь больше походила на кожаный ремень с закрепленным на нем куском металла, свисавшим с правой стороны. Чрезвычайно вежливая и неимоверно полезная женщина за прилавком, должно быть, заметила, что мои глаза широко раскрылись от удивления. «Эта штука вам понадобится для «щелкунчиков». Вам покажут, как ею пользоваться, когда будете наверху», – сказала она без малейшего намека на снисхождение.

Я не была уверена, на кой черт мне понадобится «щелкунчик» (до Рождества было еще много месяцев), и не до конца понимала, как снаряжение, которое она мне отдала, должно помочь мне воспользоваться «щелкунчиком», но я решила, что лучше всего не донимать ее этими вопросами, ведь она и так была очень занята клиентами, коих был целый ноль, и прочими делами. Но когда я уже принялась отходить от будки, до меня дошло.

«Наверху»? А мы разве уже не наверху?

По всей видимости, нет. Я стремительно зашагала вдоль металлических решеток к другой стороне здания, и вскоре передо мной предстала лестница в небо – или в ад (в тот момент я еще не знала точно, потому что в Новой Зеландии многие вещи вывернуты наизнанку, как например, сторона движения на дорогах и направление, в котором сливается вода в унитазах). После утомительной тридцатиминутной прогулки под лучами весеннего солнца – что по ощущениям было сродни подъему на тренажере «лестница» (какие стоят в спортзалах), стоящему рядом с окном на солнечной стороне, пышущим жаром, причем подъем приходилось осуществлять в лыжных ботинках, под несколькими слоями зимней одежды и со странным кожаным ремнем с болтающимся металлическим набалдашником, шедшим в нагрузку к сорока с лишним фунтам снаряжения, которое я тащила на правом плече, – я добралась до вершины. И там увидела его: «щелкунчика». Или то, что, как мне показалось, было «щелкунчиком».

Территория вокруг этого странного машинного механизма была безлюдной, но к счастью, я нашла записку:

НЕ ДЛЯ НОВИЧКОВ

Вскоре после того, как я добралась до места, ко мне на лыжах подкатил участник волонтерского лыжного патруля. Он остановился, поглядел на меня сверху вниз, а потом засмеялся. Очевидно я выглядела бездомной, а возможно, и одичавшей.

«Это место и правда не для новичков», – сказал он.

«Я не то чтобы новичок, – ответила я. – Я умею кататься».

«Вы когда-нибудь прежде пользовались «щелкунчиком?»

«Нет».

«Ну что ж, тогда я бы сказал, что вы новичок».

Я так отчаянно захотела закричать во все горло, но, поскольку я вежливая канадка, просто кивнула. «Покажете мне, как им пользоваться?» – спросила я с сильным раздражением в голосе.

Он вздохнул, а потом с некоторой жалостью, с какой любой теплокровный человек отнесся бы к бездомному, принялся показывать мне веревки – и я не шучу, веревки, в самом буквальном смысле этого слова.

«Щелкунчик» – это большая система блоков с веревками и шкивами. Впервые ее применили в 1940-е годы, и с тех пор технология не менялась. Ни на йоту. С самого 1940 года. Веревка и несколько шкивов по высоте доходят где-то до талии, а по длине они варьируются от 600 метров до чуть меньше мили. Они прочные и раздражающе быстрые.

Чтобы проехаться на «щелкунчике», нужно взять в перчатку воловью шкуру (она же рукавица-прихватка) – так ваша обычная перчатка, а вместе с ней и сама рука, не будет разорвана в клочья, когда вы ухватитесь за веревку и начнете движение. Да, вы все верно расслышали, когда ухватитесь за веревку, ту самую, что пролетает рядом с вами на максимальной скорости. Как только вы ухватились за веревку, вам остается молиться о том, чтобы ваша медстраховка, приобретенная перед путешествием, покрывала расходы на лечение вывихов плеча; после чего очень быстро, за несколько миллисекунд, вы должны свободной рукой взять металлический зажим, свисающий с вашей упряжи, и зацепиться им за веревку, перебросив его через нее, а потом успеть защелкнуть его той рукой, которая только что отпустила веревку. После этого нужно держаться изо всех сил, до белых костяшек сжимая кулак в страхе напороться на каждый шкив, что встречается на пути, и боясь лишиться сразу всех пальцев – которые наверняка отрубит под корешок, если они окажутся слишком близко – и таким образом, если повезет, добраться до вершины потным комком, по пути растерявшим все, включая, возможно, и содержимое кишечника.

К концу дня мне удалось довести процент своих успешных заездов на «щелкунчике» до показателя в 2,7 на каждые 12 попыток. В процессе мне удалось убедить примерно 100 % местных лыжников в том, что у меня синдром Туретта. Скорее всего, этим я обязана своему заключительному концерту, который выдала в конце дня, решив закричать от досады и разочарования и бросить все. После этого я швырнула свои лыжные палки, как копья, в сторону лестницы, надеясь, что они отскочат так, чтобы та сука-итальянка словила их прямо в сердце. Вот так, мои друзья, ты превращаешься из одичавшей собаки в бешеную. По всей видимости, для этой трансформации необходим лишь один «щелкунчик».

Кое-как взяв себя в руки, я собрала разбросанное снаряжение и пулей метнулась вниз по лестнице, но, пробежав весь путь до конца, обнаружила, что итальянская леди уже закрыла свою будку. «Это даже к лучшему для всех участвующих сторон», – подумала я, поворачиваясь к гондоле. Потянула за черную ручку и… ничего. Дверь не открылась. Я потянула еще раз. Опять ничего.

Да вы, наверное, шутите.

Я дернула ее сильнее. Не-а. Я стала бегать вокруг решетки в поисках хоть кого-нибудь, кто мог бы мне помочь. Никого. Я последний раз потянула за ручку. Ничего.

«Странно, – подумала я. – Наверное, все дело в том, что

Человек, не имеющий сраной лицензии на управление подобным механизмом, управлял, мать его, этим самым механизмом!»

Все остатки самообладания, на которое я уповала, теперь развеялись окончательно.

* * *

В лыжных ботинках неудобно. Абсолютно неудобно. Катание в них еще приемлемо, как и стояние в процессе надевания их на ноги, но «приемлемо» – это очень далеко от «комфортно». Если вкратце, то лыжные ботинки созданы для катания с холмов вниз, не для стояния в полный рост, а потому прогулки в них – совсем другая история, нежели катание. Понаблюдайте за любым лыжником, идущим пешком в лыжных ботинках, и вскоре вы поймете, что наблюдаете за самым сложным элементом горнолыжного спорта. Как правило, передвигаться в них – занятие болезненное, всегда нелепо выглядящее и более чем опасное. Жесткий пластик в сочетании со льдом и снегом – не та комбинация, которая поможет вам сохранять баланс в вертикальном положении. Она придумана не для этого, а для скольжения, и скольжения на большой скорости.

Даже для самых опытных экспертов передвижение в лыжных ботинках по снегу, гравию или обычному тротуару – непростая задача. А как насчет прогулки в них по льду? Ну, если у вас нет никакой другой поддержки, чего-нибудь, за что можно было бы зацепиться – веревки, например, или плеча семилетнего ребенка, случайно оказавшегося по соседству с вами в очереди за билетами, – то вы в полной жопе. Добавьте в этот коктейль склон любой крутости и можете падать на задницу и начинать спасаться «бегством».

А теперь представьте мое раздражение, когда я, давно и безвозвратно утратившая свое самообладание в боях с этим клубняком, оказалась в самом начале кустистой тропки (так на языке киви называется тропа для хайкинга) с парой лыжных ботинок на ногах. Раздражение быстро трансформировалось в полнейший и всепоглощающий ужас, когда я увидела, что кустистая тропка на самом деле больше напоминала крутую бобслейную трассу, на которой то и дело встречался почерневший лед и большие куски гравия, торчавшие тут и там. Я бы сразу плюхнулась на задницу, если бы не повороты-шпильки и зазубренные камни на пути. Мне пришлось идти. Других вариантов не было. Мне было не важно, что я и так уже чувствовала усталость после утреннего подъема по нескончаемой лестнице, возни с неведомым механизмом под названием «щелкунчик», стиравшим меня в порошок большую часть дня, и спуска вниз по все той же нескончаемой лестнице. Даже несмотря на риск преждевременной смерти, я все равно с гораздо большим удовольствием предпочла бы спуститься на старом ржавом элеваторе для зерна. Более того, я с нетерпением ждала поездки в этой маленькой шаткой трутнице. Но нет, удача в тот день была не на моей стороне.

Я забросила лыжи себе на правое плечо и, взяв обе палки в левую руку, вытянула ее так, чтобы они оказались надо льдом, а потом несколько раз ударила по нему палками. Они тут же отскочили от поверхности. Лед был жестким, как гранит, а сверху на нем был тонкий слой тающей воды.

Я собралась с духом и начала спуск.

В ту секунду, когда ботинки коснулись льда, мои ноги задрожали, а спустя недолгое время их охватил жуткий тремор. В начале пути мне было тепло, но через пять минут после начала спуска я уже горела, изнывая от жары. Я могла бы остановиться и снять с себя несколько слоев одежды, но остановиться означало продлить прогулку, а я вовсе не была в этом заинтересована. На отметке в 10 минут я немного отступила от своих принципов и втиснула свой ближний к подножию спуска ботинок в точку между камнем и толстым участком гравия, обеспечив себе опору, достаточную для того, чтобы снять варежки и шапку. Пять минут спустя я вновь взяла паузу, чтобы перебросить лыжи с правого плеча на левое, а затем продолжила идти.

Пару раз мои пятки проскальзывали, и я кренилась вперед, устремляясь вниз по обледенелым участкам тропы, пока крошечные камушки гравия не цеплялись за подошвы моих ботинок, обеспечивая мне тем самым резкую, судорожную остановку. Когда такое происходило, я буквально чувствовала, как разные части моего тела моментально переключаются в режим полной концентрации внимания, как они быстрыми, ловкими сокращениями мышц готовят меня к вероятному приземлению, пока моя свободная рука беспорядочно мечется из стороны в сторону в попытке удержать меня в вертикальном положении.

Я делала несколько глубоких вдохов после каждого судорожного проскальзывания по тропке в отчаянной попытке не дать себе разойтись по швам и не превратиться в человеческое воплощение вулкана Везувий.

Большинство любителей хайкинга скажут вам, что спуск с холма сложнее, чем подъем на него. Давление на колени огромно, равно как и эффект, что ощущаешь в мышцах квадрицепсов, которые словно пронзают раскаленные реактивные снаряды. К тому времени, как я подобралась к отметке в 30 минут с начала спуска, каждый следующий шаг вниз ощущался, как удар молота по коленям, после чего мгновенно следовало такое ощущение, будто что-то острое, глубоко врезаясь мне в бедра, рассекает их на куски.

Когда я наконец добралась до нижней точки, я чувствовала себя так, словно мои колени вот-вот выпрыгнут из ног. Я, пошатываясь, побрела через парковку по направлению к машине, и в этот момент гнев, закипавший внутри меня, наконец вырвался наружу. Когда я с силой швырнула снаряжение наземь, чувство было такое, будто из недр моего тела вырываются раскаты грома.

После нескольких мгновений напряжения мое тело, едва державшееся на ногах, стало совсем вялым и обмякло, признав свое поражение. Я склонилась к земле, упав на колени и ладони и низко опустив голову.

Я дрожала всем телом от головы до кончиков пальцев на ногах и в этот момент начала плакать, издавая низкий, протяжный вой. Так я и стояла на четвереньках на этой стоянке, пока слезы и сопли падали каплями на темные участки гравия подо мной. Я была измотана, разочарована и до безумия разгневана. Неделями я работала над тем, чтобы не терять хладнокровия, но тот день – с момента, как я ступила в коробку элеватора, и до того, как завершила свой спуск, – сломал меня. Я сражалась ради того, чтобы убедить себя, что у меня все под контролем, чтобы выглядеть сильной и стойкой, но больше не могла продолжать. Меня бесило отсутствие прогресса и отставание по графику от поставленной цели. Меня бесило то, что я не знала, как делать какие-то вещи, и ненавидела снисходительную итальянку и самодовольного патрульного-киви за то, что мне приходилось просить их показать мне веревки.

Я была в гневе, потому что гнев – великолепная маска для отрицания; гневаться легче, чем выглядеть дурой. Я ненавидела выглядеть дурой. Быть может, потому что была самой младшей в семье, той, которая всегда не знала, что и как, всегда была догоняющей, всегда нуждалась в том, чтобы ей преподали урок, взяли за руку, вытерли слезы. Двадцать девять лет жизни я была самым слабым звеном, ребенком, который никогда по-настоящему не мог выдерживать темп, отвечать требованиям, вести себя по-мужски.