Читать книгу "Жизнь прекрасна. 50/50. Правдивая история девушки, которая хотела найти себя, а нашла целый мир"

Глава 16
Девочка по имени Дерево и японский снег

Перед самым приездом моих родителей в Японию, когда я была поглощена обучением недвижному сидению и просмотром фильмов с участием Роберта Редфорда, меня познакомили с женщиной по имени Дерево, т. к. «Tree» это сокращение от «Theresa». В тот день я решила взять перерыв в своем киномарафоне и отправилась в местную кофейню. Я пробыла там достаточно долго, что подтверждает тот факт, что по пути домой меня потрясывало – результат слишком большой дозы кофеина. Как раз перед тем, как включить «Заклинателя лошадей» по второму кругу, я решила проверить свой электронный ящик. Там было два письма: одно от друга из дома и одно от Вероники, невероятной женщины, с которой я познакомилась в Аргентине.

Она писала мне, чтобы рассказать о своем друге, по стечению обстоятельств оказавшемся в Японии. Она не знала, где точно находится ее друг, но предложила нам, если мы вдруг рядом, встретиться и покататься вместе.

Я тут же ответила Веронике и поставила в копию женщину, которую она называла «Tree». Я сказала им, что нахожусь на севере, в городишке под названием Нисеко и что пробуду там почти до самого Рождества.

Спустя несколько секунд мне пришло новое сообщение. Оно было от Три. Она сказала, что тоже находится в Нисеко и в данный момент сидит в маленькой кофейне на главной улице.

Оказалось, что мы с Три сидели в одном кафе все утро. Примерно час спустя мы встретились с ней в баре, и я мгновенно поняла, почему Вероника познакомила нас – мы с Три явно принадлежали к одному сообществу, Gore-Tex. Порой, когда встречаешь членов своего племени, ты узнаешь его сразу, как только замечаешь. Такое же чувство охватывает меня, когда я оказываюсь в любой точке Тихоокеанского Северо-Запада. Я вижу хипстеров в клетчатых рубашках и узких черных джинсах, они пьют кофе в какой-нибудь несетевой кофейне, расположенной сразу за углом от их дома, и мне тут же хочется обнять их покрепче и заорать: «Это вы! Слава богу! Я дома!» Вот только такое поведение будет полной противоположностью того, что делает обычный хипстер с Тихоокеанского Северо-Запада, а потому я просто уважительно им киваю и спрашиваю, не знают ли они пароль от Вай-Фая. Но я отвлеклась.

Три стряхнула капли дождя со своей куртки, стянула ярко-розовую шапочку с головы и уселась рядом со мной. Ее длинные каштановые волосы были мокрыми на кончиках.

«Стеф!» – сказала она, потянувшись ко мне, чтобы крепко обнять. Три была любительницей обниматься. «Это так клево, – продолжала она. – Две канадские девчонки в Японии!»

«Знаю. Безумие. Ты же из Уистлера, верно?»

«Ага. Я жила там много лет, но теперь я здесь. Так ты знаешь Ви. Она очень даже крутая. Она рассказала мне о твоем путешествии. Блин, это клево. Подожди-ка… что ты пьешь? Давай я закажу что-нибудь».

Она повернулась к бармену и показала на мой стакан, а потом на себя, при этом энергично кивая. Со стороны она выглядела, как одна из кукол Маппет-шоу, решившая заказать себе выпить, и я сейчас говорю совершенно беззлобно. Она подпрыгивала на своем стуле, ее лицо светилось: лоб приподнялся, глаза расширились, широкая улыбка сияла на лице. Ее большие глаза цвета каштана излучали (я поверить не могу, что собираюсь это написать, но никакого другого эпитета способного описать их, просто нет) энергию жизненной силы. Потом она повернулась лицом ко мне.

«Расскажи мне о своем путешествии, – сказала она. —

А потом мы произнесем молитву во имя снега, намолим много-много японского пуха!

Он им точно нужен, а?»

Когда Три заходит в помещение, все поворачивают головы в ее сторону. Она – молниеотвод, вспышка необузданной энергии в чистом вид. Она говорит громко, целенаправленно и с удачно расставленными ударениями на Каждом. Гребаном. Слове. Ее улыбка, гарантированно обнажающая полный комплект ее зубов, выдает света на мегаватт. Представьте себе Синди Кроуфорд, орущую «Да, мать твою!» с поднятой вверх правой рукой в гавайском жесте шака, и получите Три.

Внешний вид Три не менее впечатляющ – она это 170 сантиметров сухих мышц, атлет до мозга костей, что проглядывало в каждом движении ее жилистого тела. Она – это бьющая электричеством девочка-сорванец, девчонка из серии «Я играла в хоккей до полуночи, и я знаю, что сейчас 5 утра, но не хочешь ли ты махнуть со мной на вершину холма оставить несколько борозд на свежем снегу? Только подожди, мне сначала нужно закончить сеанс виньяса-йоги». Она из тех женщин, которым под силу победить в шоу «Survivor», «The Amazing Race» и «American Ninja Warrior» разом. И хотя я никогда не видела, чтобы она подстреливала дикое животное или ловила на крючок рыбу, но у меня не было никаких сомнений в том, что, если надо, она сможет сделать и это. А как только Три поймает это животное, она тут же снимет с него шкуру, освежует и запечет на костре. Причем огонь разведет с помощью двух палочек и камня.

Есть масса плюсов в знакомствах с такими людьми, как Три, особенно во время путешествий, но самый главный из них в том, что единственная цель их существования в этой жизни, кажется, состоит в разбрасывании вокруг растопки, словно это волшебная пыльца. Такие люди – живые воплощения феи Динь-Динь. А Три? Три была Динь-Динь, Питером Пэном и персонажем «Маппет-шоу» в одном флаконе.

«Ладно, теперь серьезно, давай о снеге, – сказала Три. – Я приехала в такую даль за японским поземком, а оказалось, что вся земля голая. Так что нам теперь делать? Молиться на русских? Я слышала, что самые мощные шторма приносит из России».

Я таращилась на Три и улыбалась.

«Я сочту это за «да», – сказала она. – Давай молиться на русских».

Три была не первым человеком, посланным мне в этом путешествии, но она была единственным, кто так четко вписался в мою зону комфорта. У меня есть догадка, что это все из-за разговоров, которые я вела со Вселенной. Я стояла на вершине горы, готовая катиться вниз, и говорила Вселенной что-то вроде: «Я тебя услышала. Валяй. Давай замутим это». Или, если быть точнее: «Я тебя услышала. Я буду входить в кое-какие повороты, но я понятия не имею, как мне совладать с этим детиной, так что тебе по сути придется скармливать мне эту мудрость по чайной ложечке». А поскольку Вселенная умна, она начала кормить меня с ложечки и начала со знакомой мне пищи, потому что знала, отказ от тридцатилетней диеты из мяса и картошки и переход на что-то чуждое и новое вроде бананов, приведет к тому, что меня обязательно стошнит, и рвота будет повсюду. Посему Вселенная дала мне кое-что знакомое, тарелку мяса с картошкой в виде Три, увидев которую я могла бы раскрыть руки для объятия и закричать: «Это ты! Слава богу! Я дома».

Я видела растопку, что несла с собой Три, ее неуемную браваду и мужскую энергию. В ответ я распахнула ей дверь. Пригласила войти внутрь, и следующие шесть недель мы провели вместе, до изнеможения катаясь в излюбленной картофельно-мясной манере. А потом, где-то в середине всего приключения, она изменила форму, обратившись в банан, прекрасный банан от Chiquita.

Оказалось, что, несмотря на свой суровый внешний вид, Три была наделена душой, буквально сочившейся уязвимостью. Я открыла это лишь спустя несколько недель, и, когда это произошло, я была удивлена до чертиков. В ретроспективе думаю, что, вероятно, по этой причине ее и «направили» ко мне. Хотя нет, не так: я уверена, что именно в этом была истинная причина.

Но сначала мясо с картошкой.

Мы с Три откатали вместе несколько дней перед приездом моих родителей, а потом, после их отъезда, она приехала на юг и присоединилась ко мне в долине Хакуба, также известной, как Японские Альпы. Как только мы оказались там, мы тут же пустились во все тяжкие, и под этим я подразумеваю то, что мы вели себя как пара диких обезьян. Снег наконец покрыл землю, и мы обратились в берсерков, как это могут только две напрочь отбитые канадские девчонки.

Мы лежали на каждом ковре из шкуры медведя, какие только находили (такой был один), и в процессе корчили «гримасы пантер». Мы ужинали, как сумоисты, и выпивали огромные бокалы пива. Мы придумали себе альтер эго, которые вели воображаемое ток-шоу на канадском Среднем Западе. Я была Мо-мо, а она была Терри-Микки Стойко, кузиной Элвиса (и если вы не из Канады и не относите себя к числу ярых фанатов фигурного катания, то вы наверняка подумали не о том Элвисе). Мы тайком проносили с собой фляжки с выпивкой в онсэны и расслаблялись там сильнее, чем положено расслабляться в онсэнах. Мы вдвоем схлестнулись с двадцатью с лишним пьяными осси, но не так, как вы подумали, если только вы не подумали о том, что мы по очереди выходили орать на них, чтобы они притихли, потому что время было 4 утра, а нам на следующий день предстояло мочилово в горах. И мы прикончили эти горы. Все утро и весь день напролет мы их просто убивали.

Это не было новым началом – это было повторением всего того, что я делала всегда.

* * *

Я выросла в городе, знаменитом своими вишневыми деревьями, а это значит, что моя память до краев наполнена воспоминаниями о цветах, напоминавших сахарную вату

и миниатюрных розовых помпонов, порхающих по воздуху. Я знаю, как выглядят вишневые цветы в дневное время, и знаю, как они выглядят на закате, когда отбрасывают розовый свет на тротуары, аккуратно нанося румяна на щечки Ванкувера. Я знаю, как их лепестки парят к земле, когда мимо проскальзывает ветерок, и знаю ощущение, которое испытываешь, когда наступаешь на эти лепестки, когда они уже опали, – это пастельное конфетти прилипает к подошвам твоих ботинок.

Мне никогда не доводилось видеть цветущими японские вишневые деревья, но мне и не нужно было. Когда японская зима входит в полную силу, между временами года наблюдается только два различия – в цвете и температуре. Превратите бледно-розовый в зимне-белый, замените теплые бризы холодными и получите ровно то же самое.

Лучший эпитет для описания снега в Японии – «иллюзия», словно ты наблюдаешь шоу Дэвида Копперфильда. Толстые хлопья падают с неба, погребая под собой дороги, тротуары, а со временем и машины под плотным покровом, словно кто-то подошел и набросил огромный белый рентгеновский жилет на все города и поселки. Но в тот же миг, как только ты касаешься этого тяжелого белого одеяла, оно тут же оборачивается в прах, ускользает из твоих пальцев, как дым, как крошечные перышки из шелка. То, что кажется твердым, на самом деле текуче. Мне представляется, что в каком-то смысле это похоже на пролет самолета сквозь облака.

Нам с Три не потребовалось много времени, чтобы собрать небольшую команду единомышленников, и все вместе мы с головой окунулись в этот снежный пар. Мы летали сквозь снег. Катались на нем, как на волнах. Мы переплывали через него, оказывались под ним и прошивали его насквозь. Мы позволяли ему поглощать нас, его пушистым хлопьям щекотать наши щеки и испаряться с наших шлемов и защитных очков. Гроздья молочно-белых хризантем превращались в «сажу», как только входили в контакт с нашей кожей. Волны снега тихо разбивались вокруг нас. Мы перемещались с одной горы на другую, исследуя Японские Альпы. Мы поднимались пешком по отрогам гребней и парили вниз по скатам. Мы пролезали под канатами и мародерствовали на открытых полях, полных пушистой, мягкой пудры. Мы даже спрыгивали с подъемников. А как еще мы могли добраться до этой идеальной, припудренной линии спада? Как только снег начал падать, он уже не останавливался, как и мы. За пять недель мы налетали 750 тысяч футов, – чтобы добиться такого же результата в Южном полушарии, мне потребовалось вдвое больше времени.

Мы катались словно сегуны, вернувшиеся из небытия, и мархур во мне вновь воскрес и зажил полной жизнью. Более того, если новое начало было испытанием, неким подобием великого поста в христианстве, то в Японии я его с треском провалила. Словно мои руки были по локоть в конфетных обертках, а накачанные сахаром глазные яблоки шарили вокруг в поисках новой дозы. Разумеется, я наверстала упущенное в плане преодоленных футов, но новое начало… это было не оно, и я это знала.

Я впервые сосредоточила свой взгляд на самой себе, но как только увидела что-то знакомое, тут же бросилась за ним в погоню. Неужели бороздки привычного мне поведения были слишком глубокими, чтобы из них можно было выбраться? Я отвернулась от своего тигриного отражения, вернулась обратно к знакомой поляне с зеленой травкой и схватила шерстяную шкуру, поджидавшую меня. В каком-то смысле я испытывала облегчение – занятие тем, что было мне хорошо знакомо, придавало ощущение правильности, безопасности и простоты. Но в то же время я была измотана – я устала от ощущения, что вновь оказалась в том же самом месте. Я знала, что смогу добраться до своей физической цели. Знала, что могу откатать 4 миллиона футов. Чего я не знала, так это того, кто будет стоять на финишной прямой.

Глава 17
Смиренный червь отправляется кататься

Тот день начался так же, как большинство других дней в Японии. Проснувшись, я увидела за окном огромную груду свежего снега, немного потренировала растяжку и съела не такой уж и скромный завтрак. Потом спустилась в подвал дома, в котором мы жили, в комнату, где хранилось все лыжное снаряжение. Я собрала рюкзак и проследила за тем, как то же проделывает Три. У нас не было привычки наблюдать за тем, как каждая из нас собирает сумки перед катанием, но сегодняшний день был не таким, как остальные. Мы собирались в бэккантри: Три, я и сноубордист по имени Квентин.

По плану мы должны были подняться на подъемниках на вершину курорта Хаппо-Уан, а потом пешком проследовать по восточному отрогу хребта горы. Этот маршрут должен был вывести нас далеко за границы территории курорта. Оттуда мы планировали слететь вниз по нескольким широким спускам на северном склоне горы. Там не будет патруля и, скорее всего, никто из других лыжников нас не увидит. С точки зрения безопасности, это было сродни переходу из бассейна-лягушатника, за которым следит тринадцать спасателей, в открытый океан, где нет ни спасателей, ни береговой охраны, ни других пловцов, зато есть огромные валуны.

Мы не были идиотами; мы все были опытными райдерами и хорошо выполнили свою домашнюю работу. И хотя никто из нас не катался по этой трассе прежде, мы долго размышляли о ней, сидя над картой местности, и следили за погодными условиями, равно как и за состоянием снега. Мы оповестили людей о том, куда собираемся отправиться. Мы знали, что старая тропа для хайкинга, проходившая у подножия трассы, приведет нас к главной дороге, и заказали машину, которая должна была забрать нас оттуда в два часа дня пополудни. Когда все было оговорено, мы проследили друг за другом, пока паковали рюкзаки. У каждого из нас были с собой лопаты и щупы, а на одежде у нас были заряженные маячки на случай схода лавины. Не было никаких причин ожидать лавины, но мы все равно подготовились – на всякий случай.

День должен был быть изумительным. Мы прошли пешком от дома к подножию горы, где я купила в торговом автомате, стоявшем рядом с билетной кассой, банку суперсладкого, горяченного кофе, а затем погрузились на подъемник. Мы поднялись к самой верхушке горы. На небе не было ни облачка. Единственное, что отделяло нас от пяти с лишним тысяч футов глубокого, маслянистого паудера, это короткая прогулка. Тридцать минут в среднем темпе и это максимум – задача легче легкого, учитывая мой текущий уровень физической формы и уверенное возвращение бараньего настроя. Я перекинула лыжи через плечо и начала шагать.

Спустя примерно две минуты после начала восхождения я встала, решив внести коррективы в ту часть, где называла прогулку задачей «легче легкого», причем «встала» в буквальном смысле, так как более не двигалась вперед. Это был не лучший сигнал на таком раннем этапе восхождения, но я прогнала от себя дурное предчувствие.

«Может, одной банки кофе было недостаточно», – подумала я перед тем, как продолжить прилагать усилия.

Спустя примерно три-четыре минуты я опять запыхалась, и мне пришлось остановиться, хотя это больше походило не на остановку, а на раскачивание на месте. К счастью, мое эго уже заготовило мотивирующую речь, которая до боли напоминала ту речь на стоянке в Новой Зеландии. После нее я вновь задвигалась, но чувствовала себя ослабшей, я дрожала и была обеспокоена происходившими со мной физическими переменами и еще больше – моральными. Я не могла допустить повторения истории с «Броукен Ривер». Я зашла слишком далеко.

Вскоре после этого я вновь остановилась, и в этот момент почувствовала, что по моему телу что-то разливается, внутри усиливается какое-то странное ощущение, подталкивавшее меня сдаться, нечто такое, что говорило мне: «Сегодня не твой день. Пусть идут без тебя». Инстинкт искушал меня довериться ему, но я не хотела показаться уязвимой. Я не хотела, чтобы Три и Квентин считали меня слабой и нерешительной. Я сама еще только привыкала к тому, чтобы считать себя таковой, и не была готова показывать это другим. Нет. Я хотела быть той, какой была всегда. Хотела быть на позиции, за которую сражалась всю жизнь, во главе стаи, впереди группы.

Мое самолюбие со мной согласилось. Я приглушила голос интуиции, опустила голову и продолжила двигаться.

Каждый шаг давался с огромным трудом. Мне казалось, что к моим лодыжкам привязаны гири.

«Я не должна быть такой уставшей, – думала я. – Почему я так устала?»

Сильный ветер дул с вершины горы, толкая меня, карабкавшуюся наверх, к земле. Я смотрела на следы, которые Три и Квентин оставляли на снегу и изо всех сил старалась ставить ноги в эти выемки. Это был самый легкий способ добраться до вершины, я усвоила это за годы следования за другими людьми, прокладывавшими мне путь.

Я продолжала подниматься по холму, и с каждым шагом мое сердцебиение все ускорялось и ускорялось, а дыхание становилось все более коротким и прерывистым. Прошло немного времени, и палки выскользнули из моей левой руки. Руки обмякли, лыжи рухнули с плеч, а колени последовали за ними, упав в снег с мягким приглушенным стуком. Я положила руки на землю перед собой и несколько раз глубоко вдохнула.

И вот она я, снова на четвереньках. Слезы стояли у меня в глазах.

Все это будет гораздо труднее, чем я думала.

Замените снег на гравий и подумаете, что я опять воспроизвожу свою роль феи Драже из новозеландского балета «Щелкунчик». Но на самом деле все было иначе. В этот раз я уже не могла игнорировать проявившуюся трещину. Я не могла заштукатурить ее или спрятать, забронировав сеанс у массажиста. На этот раз я знала, что преодоление миллиона футов, двух или трех тут ни при чем. Нет. Дело было в моем эмоциональном путешествии, в том, чтобы начать все заново, с чистого листа. Я отчаянно хотела отмотать время назад, вернуться в самое начало и, увидев тот синий жестяной знак, что есть сил закричать «Неееееееееет!». Я не хотела начинать все заново. Я не знала, как начинать заново. Это все такая чепуха. Я не просила о таком. Но одно было ясно – трещина была глубокой. А я зашла слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

«Почему здесь, почему сейчас?» – гневно спрашивала я. Мое тело тряслось на снегу, и страх смешивался с ледяным воздухом.

Я не знаю точно, как много времени провела, скрючившись, но этого времени Три хватило на то, чтобы дойти до вершины, скинуть все снаряжение на снег и вернуться назад ко мне. Она ступила своими ногами в ботинках прямо напротив моих рук, и я подняла голову. Широкая улыбка расплылась на ее лице, а румянец на щеках отлично сочетался цветом с ярко-розовой шапочкой, покрывавшей ее голову.

«Решила размять позвоночник в позе коровы, а, Яггер?» – спросила она.

Я села на колени.

«У меня сегодня несколько тяжелый день», – сказала я.

Три кивнула. «У нас всех бывают такие. Некоторые получаются тяжелее других».

«Это будет труднее, чем я думала», – повторила я, на сей раз вслух.

«Да, но осталось совсем чуть-чуть».

Она подняла мои лыжи с земли, перекинула через свое плечо и повернулась лицом к горе. Ее каштановые волосы развевались, словно рыжеватый плащ.

«Не спеши», – сказала она, начав подъем в гору с моим снаряжением.

Немногие люди видели меня ударившей лицом в грязь; я не позволяла себе такого. Я не ввязывалась в такие ситуации, из которых знала, что не выберусь, потому что боялась – боялась, что люди будут смеяться и говорить мне, чтобы я встала, собралась и двинулась дальше, боялась, что меня назовут девчонкой. Боялась, что они будут показывать пальцем на все то, что я так тщательно пыталась спрятать: что я совсем не «мужик». Три ничего такого не говорила. Она не обзывала меня, не принижала меня и не смеялась над тем, что мне нужна была рука помощи, чтобы ухватиться. Никакого осуждения не было. Более того, она сделала совершенно противоположное. Она собрала мои вещи и дала мне время и пространство, чтобы я могла собраться тоже.

Для самой младшей из четверых детей, для маленькой девочки, всю свою жизнь потратившей на попытки угнаться за людьми, которые всегда оказывались сильнее, больше и быстрее, это была желанная передышка. Я приободрилась. «Вы хотите сказать, что никто не будет орать на меня за то, что я так долго тут ковыряюсь? Никто не будет говорить: «Поспеши», «Догоняй» и «Соберись»? То есть, кто-то, ставший свидетелем этой ситуации, просто сочувственно подберет все то барахло, что я тащила, а потом даст мне минутку посидеть наедине с собой?»

Трещины уже проявились, но Три аккуратно растянула их, углубив еще сильнее. Она создала мне простор, чтобы я чувствовала себя немного свободнее. И сделала это легко, так что я не почувствовала, что меня кто-то торопит поскорее собраться и двигаться дальше. Она дала мне достаточно времени, чтобы я передохнула, собралась с мыслями и чувствами. И именно в этот момент, когда я сидела перед настежь открытой дверью, перед входом в саму себя, мои боль и беспокойство понемногу растаяли, превратившись в умиротворение. Я почувствовала, что могу смотреть вперед, словно все то, к чему я была привязана, начинает откалываться и падать. Три расчистила мне путь вперед.

Я поднялась на ноги.

«Я смогу, – подумала я. – Я смогу и мне не нужно будет стараться так сильно».

Я медленно поднялась наверх.

Вид с вершины открывался фантастический: на 360 градусов вокруг были зазубренные пики гор цвета слоновой кости, а над ними небо цвета светлого кобальта. Все вершины этой цепочки поднимались кверху, словно неограненные драгоценные камни, вдавленные в одну-единственную корону. Ощущение было такое, словно сама Матерь Природа села попозировать для портрета кисти Сезанна. Я оглянулась на Три, и она кивнула.

Доводилось ли вам когда-нибудь стоять на вершине горы, на самой верхушке скалистого пика, и смотреть оттуда вниз на долину, из которой вы только что поднялись? Делали ли вы это в день настольно ясный и холодный, что можно было разглядеть воздух прямо перед собой, но не из-за пара дыхания, а потому что солнце волнами катилось по воздуху? В моем представлении это как смотреть прямо на Вселенную и одновременно с этим – в глубины собственного сердца.

«Ну, – сказала Три, – «пухляк» ждет. Что поднялось, должно пасть».

Мы сошлись вместе, утвердили свои планы и начали спускаться вниз. Мы приняли все меры предосторожности. Проверили снежный покров на стабильность, и на случай схода лавины спускались вниз по очереди, чтобы двое оставшихся могли раскапывать третьего, если потребуется. Мы встречались на заранее оговоренных гребнях и отрогах и держали друг друга в поле зрения, когда это было возможно.

Первым участком была широкая, открытая чаша. Три пошла первой, и я сверху наблюдала, как она закладывает виражи с одной стороны на другую, словно режет мрамор. Она остановилась на гребне по правую руку от спускающегося лыжника и помахала мне рукой. Снег лежал толстым слоем, как сахарная глазурь. Сверху на нем была ветровая корка, но как только ты ее пробивал, дальнейший спуск становился гладким. Я спустилась вниз, за мной последовал Квентин.

Далее был маленький спуск, который вновь сгибался в правую от лыжника сторону. Квентин пошел первым, и, хотя мы не видели отрога, на котором он должен был остановиться и ждать, мы услышали его крик, как только он благополучно туда добрался.

«Тут охренительно красиво! – закричал он из-за угла, и небольшое эхо зазвенело в горах. – Давайте!»

Три спрыгнула, оставив меня заметать за ней следы на этом участке. Услышав голос Три, я последовала за ней. Это было восхитительно. Ожившая японская мечта. Спуск был крутым, а лежавший снег был глубиной в несколько футов. Никакой ветровой корки. Я чувствовала себя так, словно одновременно поднималась и падала.

А потом я упала по-настоящему. Я сделала четыре или пять поворотов, а потом просто споткнулась. Это было странное падение, потому что обычно падение на таких крутых склонах оборачивается многократными сальто, «бочками» и «колесами», после которых снег набивается во все твои отверстия. Нельзя просто споткнуться и упасть на такой суровой местности.

«Это было странно», – сказала я, поднимаясь на ноги. Встав, я перенесла вес на левую ногу, чтобы стряхнуть с себя немного снега, и, когда сделала это, моя левая нога целиком провалилась в снег. Я не заметила этого, но, по всей видимости, моя левая лыжа слетела с ноги во время падения.

Очень странно, думала я. Перед тем как мы отправились на восхождение, я увеличила показатель DIN[31]31
  Значение усилия срабатывания – цифра на шкале креплений, соответствующая определенной нагрузке, при которой нога (лыжный ботинок) освобождается из крепления, т. е. крепление срабатывает. – Прим. пер.


[Закрыть] в настройках креплений; чем выше DIN, тем меньше шансов на то, что ваши лыжи соскочат при падении. Мое падение было несерьезным. Лыжа не должна была слететь.

Я вытащила левую ногу из снега и просканировала окружающее пространство в поисках своей лыжи. Ничего. Я утоптала снег, чтобы создать достаточно крепкую платформу для своей левой ноги и повторно просканировала все вокруг. Посмотрела налево, направо, вверх и вниз. Ничего. Она могла быть только в одном месте: внутри холма, под снегом.

Блин.

Я стала кричать Квентину и Три. Они прятались за углом, вне поля зрения, но я знала, что они должны меня услышать.

«Я тут немного шлепнулась, – кричала я. – Дайте мне минутку».

Я вынула ногу из правой лыжи, поместила ее в снег и опустилась на колени. Вытащила руки из лямок рюкзака, положила его рядом с лыжей и отстегнула лопату. Такие ситуации – одна из причин, по которым надо обязательно брать с собой лопату, отправляясь в бэккантри. Я начала раскапывать небольшой участок подле себя, проклиная тот факт, что я всегда смеялась над предложениями надеть маркерные ленты, маленькие флуоресцентные ленточки, которые привязывались бы к лыже и при падении разматывались бы. Если бы я привязала несколько таких лент к своим креплениям, я бы сейчас искала только их.

Несколько минут я покопала вот так, а потом довольно неожиданно почувствовала разряд электричества по всему телу. Осознание мгновенно охватило меня. Я резко прекратила копать.

Ты копаешь в центре спуска. Над тобой никого. Никто тебя не видит. Забудь о лыже.

С точки зрения лавинной безопасности, я творила очень большую глупость. Оказаться в опасном месте, где на тебя никто не смотрит, это одно. Но оказаться там и начать выкапывать яму в снегу над собой? Это желание умереть.

Касательно умения прислушиваться к интуиции у меня был небогатый послужной список. Но когда речь заходила о реальной опасности, я была вся внимание. В то мгновение, когда я почувствовала, что волоски на загривке у меня поднимаются, сигнализируя о максимальной концентрации, я начала собирать рюкзак. Перебросила его через плечо, прикрепила к правой лыже и принялась прокладывать себе путь по оставшейся части спуска и за угол, а-ля фламинго.

«Ты в порядке? – спросила Три. – Что случилось, де…»

(В этот момент она заметила, что одна половина картины не соответствовала другой.)

«Где твоя сраная лыжа?» – спросил Квентин.

«Ну, я не знаю точно. – Я указала на гору. – Она закопана где-то там».

Я наблюдала, как их рты становятся вялыми с идеальной синхронностью. Пока их челюсти болтались в воздухе, я посвящала их в подробности своего падения, своей игры в «прятки» с лыжей и последующих минут, которые я потратила на закапывание себя в потенциально лавинный/неожиданно смертельный сценарий.

«Я решила, что будет лучше оставить ее там. Мне не понравилась мысль о том, что вам придется до конца своих дней нести на себе тяжкий груз ответственности за мою смерть».

«Отличная мысль», – сказал Квентин.

Я посмотрела на Три, а потом вновь на Квентина. Мы нервно хихикнули, испытав некоторое облечение, а после умолкли. Мы все теперь размышляли, как я буду совершать спуск по оставшимся двум с половиной тысячам футов пудры на одной лыже. Эта дистанция была вертикальным эквивалентом 225-этажного здания, с верхнего этажа которого вам приходится спускаться по лестнице вместо того, чтобы воспользоваться лифтом, да еще и прыгать по лестнице надо на одной ноге.

«Не волнуйтесь, – сказала я, – я буду как Смиренный червь на лыжах».

Спускаясь по склону, я нашептывала ободряющие слова своей правой ноге, которые по большей части напоминали примерно следующее: «Ты-чертовски-потрясающая-ты-чертовски-потрясающая-ты-такая-чертовски-потрясающая».

В какой-то момент на меня снизошло озарение самого малыша Иисуса, и я осознала, что, несмотря на потерю левой лыжи, я не потеряла левый ботинок. Оставшуюся часть спуска я переставляла свою лыжу с одного ботинка на другой примерно каждые четыре-пять поворотов. К тому времени, как я добралась до конца спуска, я чувствовала себя так, словно из обеих моих ног торчат ножи, к тому же я начисто сбила дыхание. Я повернулась к Три и сказала: «Я глубоко уважаю [вдох] лыжников-паралимпийцев [вдох], у которых одна нога. [Глубокий вдох] Также [вдох] я понимаю, почему к концам [вдох] их палок приделаны миниатюрные лыжи».

К несчастью, нам по-прежнему предстояло преодолеть длинный спуск, а потому я решила взять небольшую паузу, чтобы восстановить дыхание перед тем, как продолжить. К тому времени, как мы добрались до главной дороги, мои ноги были словно зажаренными на вертеле. Они представляли собой два дрожащих желейных бревна, исполняющих абсолютно несексуальный тверк с участием моих ягодиц, подколенных сухожилий, бедер, коленей и икр. Я тяжко опиралась на свои палки и едва могла держать тело вертикально. Машина, которая должна была нас забрать, давным-давно уже уехала (мы опоздали на несколько часов, не успев к оговоренному сроку), но благодаря какой-то невероятной удаче милая японская парочка выехала из-за угла трассы и согласилась подвезти нас в город. Тридцать минут спустя мы уже были в своем доме и собирались в бар.