Читать книгу "Жизнь прекрасна. 50/50. Правдивая история девушки, которая хотела найти себя, а нашла целый мир"

В мою сторону швырнули лом, и мне нужно было понять смысл этого события. Мне нужно было почувствовать, что я все контролирую.

«Смысл этого путешествия в том, чтобы преодолеть на лыжах 4 миллиона футов», – серьезно сказала себе я.

Такую миссию я дала самой себе, на такую миссию я согласилась. Мне никогда не приходило в голову, что во всей этой затее может быть что-то большее, нежели сам факт преодоления финишной черты, а потому – шоры крепко держались на своем месте – я фокусировала свое внимание только на этом.

Разумеется, я уже сбивалась с пути разок-другой, но если бы мне не суждено было добраться до финиша, я бы уже сломала руку, ногу или еще что-нибудь, верно?

Я изучила все детали, рационально объяснила каждую из них и сделала следующий вывод: смысл этого путешествия в том, чтобы преодолеть 4 миллиона футов – только где-нибудь за пределами Новой Зеландии.

Еще один раунд поздравлений и аплодисментов моей способности с исключительной точностью интерпретировать послания от Вселенной. Прозрение состоялось. Тем вечером я внесла корректировки в свои полетные планы и позвонила своему другу Джошу, скрестив пальцы в надежде, что он и его невеста согласятся принять меня у себя в Окленде на несколько недель раньше запланированного.

«Разумеется, – сказал Джош. – Приезжай, когда хочешь!»

«Фантастика!» – сказала я с облегчением. «И это, подготовьте свою стиральную машину. Учитывая текущее содержимое моей сумки, считаю, что ее следует предупредить о физических и эмоциональных трудностях задачи, которая ей предстоит».

Спустя сутки Джош забрал меня и мое грязное белье в центре Окленда.

«Стифф![26]26
  Stiff – жесткий, крепкий, тугой. – Прим. пер.


[Закрыть]» – воскликнул он, назвав меня прозвищем, которое придумал мне, когда мы познакомились. «Как дела? Но постой, прежде чем ответишь, кто такой этот Крис? Судя по всему, он на тебя запал».

Мы поехали в дом Джоша, и, когда добрались до места, я обнаружила в коридоре коробку средних размеров.

«Это Крис прислал?» – спросила я, показывая на коробку.

«Да, а в твоей комнате еще одна».

«У меня есть своя комната?»

Джош засмеялся: «Да, подруга. Она вот тут».

Дом Джоша был великолепным, чистым и – в особенности в сравнении с остальной Новой Зеландией – шокирующе современным. Кроме того, в нем были люди, и притом дружелюбные, и я могла всюду ходить босиком, не боясь подхватить какую-нибудь жуткую грибковую инфекцию с влажного ковра. Выйти из чистого душа и ступить пальцами на плюшевый коврик для ванной было чистым восторгом. На протяжении двух дней, что я провела в этом доме, я жила как в убежище, наслаждаясь всем: хрустящими свежими простынями, выстиранными полотенцами и ведрами холодного белого вина. Это было божественно. А еще были эти коробки от Криса. Я вскрывала их с таким же искренним удовольствием.

Каждая из коробок была наполнена до краев. Он прислал мне длинное письмо, пару своих штанов из пижамного комплекта и новенькую toque (канадская разновидность шапочки-бини), а вместе с этим семь или восемь книг, которые назвал своими любимыми: в их числе были «Алхимик», «Манускрипт Магдалины» и «Танец дочери-раскольницы» за авторством Сью Монк Кидд.

Я прикидывала шансы повстречать мужчину, который не только читал книги о священном женском роде, но и называл их своими любимыми. По всей видимости, в Крисе было куда больше, чем раскрыл мне Skype.

На дне второй коробки я обнаружила коллекцию CD-дисков записанных интервью с писателем и мифологом Джозефом Кэмпбеллом.

«Давным-давно я прослушал эти диски», – писал Крис в конце своего письма. Далее он рассказывал мне, как сильно любил Джозефа Кэмпбелла, с помощью мифологии рассуждавшего о трансформации человеческой личности и духовных путешествиях, в которые мы отправляемся, причем в большинстве случаев не нарочно.

«Учитывая, что ты сейчас в середине своего путешествия, – писал он, – я подумал, что тебе это покажется интересным».

Я не очень поняла, что под этим подразумевал Крис, а потому засунула диски обратно в коробку и следующие несколько дней провела, гуляя по Окленду и давая соленому океанскому воздуху зализать мои раны. После долгого времени, проведенного в горах, густой воздух побережья казался живительным нектаром. Я чувствовала себя так, будто была старым сморщенным воздушным шариком, получившим долгожданную инъекцию гелия из баллона. Я вспоминала последние шесть недель и размышляла о плюсах и жирных минусах Новой Зеландии. Когда я покидала Южную Америку, мне казалось, что я стала самым мощным воплощением самой себя, что я как будто танцую в шаге от выхода на пик своего потенциала, чего и надеялась достичь в этом путешествии. Как же вышло, что каких-то шесть недель спустя я чувствовала себя так, словно была от этого пика дальше, чем когда-либо прежде?

Неужели Крис был прав? Может, я действительно была в середине пути к чему-то гораздо большему?

Одно за другим мои представления о Новой Зеландии рушились и разбивались. Ожидания, которые я водрузила на ее плечи, откалывались и улетали прочь, пока в конечном счете от них не осталось и следа. Новая Зеландия не была комфортабельным местом, не была легким местом. У нее был твердый характер и выдержка, какую можно увидеть в глазах любого киви, говорящую тебе, что в любой момент они готовы схлестнуться с тобой в битве. И именно это она и делала. Она билась со мной. Она пригвоздила меня лицом к земле как раз в тот момент, когда я думала, что мне нужно продолжать движение.

Она бросила мне вызов, и я ответила на него, как делала это всегда. Я закатала рукава, достала все козыри упертого барана, какие только были и сражалась с ней так долго и упорно, как только могла, но в конечном итоге бросила все и уехала. Это была битва в декорациях амфитеатра, и Новая Зеландия одержала победу.

Когда я вылетела на Бали несколькими днями позже, я сильнее всего хотела закрыть эту дверь за собой и оставить Новую Зеландию там, где ей место, году в 1987-м, наверное. Я хотела забыть о поражении в битве и продолжить двигаться дальше, потому что так и только так, считала я, смогу победить в войне в целом. Новая Зеландия сбила меня с ног, но в запасе у меня еще оставалось северное полушарие, где я должна была наверстать упущенное и вернуться, как гладиатор, – я знала, что была им. А потому я громко хлопнула дверью прямо у нее перед носом.

«Скатертью дорога, Новая Зеландия!» – думала я, садясь в свое кресло в самолете.

Но вот какая штука: порой, когда ты с силой что-нибудь захлопываешь, происходит отскок, совсем небольшой. Я знаю, о чем говорю, потому что именно это со мной и приключилось. Я сама того не подозревала, но дверь осталась слегка приоткрытой, осталась крошечная щель, которой было достаточно для лучика света, озарившего то, что на самом деле происходило со мной…

Глава 13
Взгляд тигра

Я могла полететь в Финляндию или какое-нибудь другое место, похожее на Финляндию, чтобы рано начать сезон в Северном полушарии, но много месяцев назад, когда у меня только созревал план всего путешествия, мне хватило дальновидности запланировать перерыв между сезонами в Южном и Северном полушариях. Вдобавок я не слишком-то люблю маринованную селедку. В результате такого планирования мне удалось выкроить четыре недели, которые я собиралась провести на балийском солнце с одной-единственной задачей – разъесться как рождественский окорок. За последние три месяца я потеряла семь или восемь фунтов веса. Не слишком внушительная цифра, если задуматься, но поскольку я собиралась продолжать кататься и притом втрое активнее, чем на юге, я не могла позволить себе потерять в весе еще больше. А потому с радостью и безрассудной не сдержанностью я бросилась в омут четырехнедельного пира горой с поеданием наси-горенга и гадо-гадо вкупе с сочными ломтями мяса молочных поросят и кокосовым молоком в придачу.

Когда я приехала на Бали, была далека от живого воплощения летнего гламура. Можно сказать, что я никогда не была близка к живому воплощению летнего гламура, но в тот момент я была от него дальше, чем когда-либо прежде. За 14 месяцев, предшествовавших моему приезду в Индонезию, я пережила два осенних месяца, два весенних, чудовищные девять месяцев зимы и ноль – ровно ноль – месяцев лета. За исключением щек и кончика носа, все остальное мое тело, каждый его дюйм, было цвета алебастра. Добавьте сюда мышечную массу, которую я нарастила за это время, и поймете, что внешне я была максимально близка, насколько только может быть человек, к тому, чтобы походить на маленького, бледного питбуля.

Мои ступни выглядели как доисторические чудовища. В общем и целом, у меня осталось всего четыре или пять целых ногтя на ногах, каждый из которых держался на кутикуле, образуя элегантную смесь цветов: желтого, фиолетового и чернильно-синего. Единственный купальник, который я взяла с собой, был заброшен мной в боковой карман лыжной сумки и до сих пор был влажным после окунания в аргентинское джакузи. После двух месяцев в том самом кармане купальник съежился до размеров эластичной сеточки для багажника с обвислыми лямками. Очевиднее некуда было то, что я и лето не готовы ко встрече друг с другом.

По приезде я купила ушат солнцезащитного крема и новый купальник. Я раздумывала о том, чтобы сходить на педикюр, такой, где маленькие рыбки поедают мертвую кожу со ступней, но отказалась от этой мысли из опасений, что это приведет к полной ампутации моих нижних конечностей. Я позвонила Крису, чтобы сообщить ему, что выйду на связь в конце недели и попросила сотрудников отеля позаботиться о том, чтобы в номере были две полноценные кровати. Пауло должен был приехать на следующий день.

То, что произошло в последующую неделю, походило на одно большое упражнение на доверие и борьбу с накалом, но не страстей, а температуры в градуснике. Пауло был прав. Мы стали отличными друзьями. Целую неделю мы провели вместе, смеясь, танцуя и играя в волейбол в воде. Слушали босанову и катались по острову на арендованном скутере. Если не считать того, что я держалась за талию Пауло, когда мы виляли в потоке машин и мотоциклов на дорогах и периодической помощи с нанесением солнцезащитного крема, которую он мне любезно оказывал, можно смело сказать, что наши отношения развивались в режиме «руки прочь». Он вел себя как истинный джентльмен, а я, ну, как леди.

Как только Пауло покинул меня, я отправилась на восток и заселилась в бунгало в сонном пляжном местечке, откуда позвонила Крису по Skype.

«Ну? – спросил он задумчиво. – Как прошла твоя неделя?»

«Неплохо. Даже очень хорошо».

«Мм-хмм», – сказал он, немного кивая.

«Хочу поблагодарить тебя», – сказала я.

«За что?»

«За доверие. Знаю, что это далось тебе трудно».

«Не за что», – сказал он с доброй улыбкой. Больше мы никогда не говорили о Пауло.

«Когда приезжают Алекс и Уитни? – спросил он. – Тебе, наверное, не терпится повидать их».

Три дня спустя микроавтобус, везший двух моих подружек, появился на подъездной дорожке моего пляжного бунгало. Так начался период невероятно долгих разговоров и солнечных ванн. Периодически мы брали паузу, но лишь для повторного нанесения солнцезащитного крема или для поглощения тонн банановых панкейков, литров имбирного чая и вообще всего, что казалось нам вкусным в сочетании с арахисовым соусом (как выяснилось, он подходит ко всему). Мы загорали, общались и ели.

В нашем кругу друзей Алекс известна скоростью своей речи и высотой тона голоса в моменты возбуждения, то есть практически всегда. Люди, не способные понять Алекс или поучаствовать в разговоре на ее скорости? Ну, в ее жизни едва ли найдется много места для любителей неспешных бесед. А потому мы говорили и говорили быстро. Кроме того, мы постоянно использовали аббревы – если вам интересно, это аббревиатура для слова аббревиатура. Эту тактику Алекс включала в те моменты, когда считала, что должна говорить на еще более высокой скорости, чем ее привычная, как будто она, скажем, пыталась наверстать три месяца потерянного времени. К счастью, у нас с Уитни многолетний опыт по части вербальных догонялок с Алекс, настолько богатый, что Алекс даже сочла, что мы достойны некоего отдельного признания наших заслуг на Бали.

«Вы, девчата, просто шик, – сказала она. – Аплодую стоя. Только не надо аббревиатурить «страну». Никогда не аббревьте «страну[27]27
  «Аббревиатуренное» слово country может звучать как cunt – грубое название женского полового органа. – Прим. пер.


[Закрыть]».

«Норм, – сказала Уитни. – Врубилась. Передай бананс».

Мои разговоры с Алекс и Уитни всегда были идеальным сочетанием поверхностных суждений и сплетен, безудержного веселья и глубоких прозрений, способных в одночасье изменить целую жизнь. Последнее – единственная причина резкого увеличения темпа наших разговоров.

«Подождите. Стойте», – говорит кто-нибудь из нас, а потом, если мы были заняты разливанием вина по бокалам или закидыванием в рот очередной порции еды, приправленной арахисовым соусом, мы действительно останавливались.

«Ты только что сказала… что сон, который у меня был, про тех птичек… символизирует мои отношения с матерью?.. О боже мой ты совершенно права это самое большое прозрение моей жизни».

Также немаловажно отметить, что и у Алекс, и у Уитни есть свои воображаемые трофейные полки с достижениями. Алекс – юрист, а если быть точным, она федеральный прокурор, специализирующийся на делах, связанных с наркотиками, и она может взять за яйца кого угодно. Уитни же сделала впечатляющую карьеру в сфере рекламы и работала на крупнейших международных игроков вроде Microsoft и Nike. Наши разговоры, как правило, умны и проницательны, и именно они, помимо некоторых других вещей, – главная причина моих дружеских отношений с этими женщинами и главный стимул, побудивший меня пригласить их на Бали. На этой земле нет никого другого, с кем бы я так сильно любила поговорить. А теперь представьте мое удивление, когда я обнаружила, что сильно хочу заткнуть Алекс рот. И Уитни тоже. Я хотела, чтобы они обе замолчали.

Тссс, хотелось мне сказать во всеуслышание, крепко приложив палец к губам.

Но вместо этого я просто лежала под солнцем и ела, изредка кивая, пока они продолжали болтать без умолку.

Последние два месяца я регулярно разговаривала с Крисом по Skype, но большинство диалогов, которые у меня случались помимо этого общения, были с предметами неодушевленными, например с лыжным снаряжением или взятой напрокат машиной, и происходили они в основном в моей голове. Когда дело доходило до общения с живыми людьми, я чувствовала, что мне немного недостает практики, но мои трудности с тем, чтобы поспеть за Алекс и Уитни, выходили за рамки банального недостатка практики. С одной стороны, я ощущала глубокое стремление почувствовать связь с людьми, которых любила. С другой стороны, я столкнулась с трудностями, потому что не понимала, как именно это сделать.

Слушая, как Алекс и Уитни говорят о своих жизнях там, дома, об этих близких-к-идеальным копиях моей собственной жизни, которую я поставила на паузу, решив погнаться за очередной синей ленточкой, я никак не могла наладить связь с ними. Я вдруг поняла, что мне неинтересно их слушать. Мне наскучили разговоры о повышениях и прибавках к зарплате. Наскучили обсуждения браков и детей. Наскучила жизнь, ожидавшая меня дома, та, к которой я должна была вернуться по окончании всего приключения и над построением которой так усердно трудилась. И именно тогда, в паузах между разговорами и набиванием ртов куриным соте, я впервые начала яснее понимать некоторые вещи.

Я думала, что смысл моего путешествия в катании на лыжах, в ловле некоего мифического журавля в небе, с поимкой которого я должна была бы вернуться обратно к прежней жизни, укрепленная этим колоссальным достижением и осознанием того, что теперь буду задавать еще больше жару, чем раньше, быть еще круче, чем была. Но когда я услышала разговоры своих подружек, обсуждавших собственные вариации точно такой же жизни, меня охватило всеподавляющее чувство того, что где-то я сильно ошиблась, что где-то по пути мой первоначальный план претерпел изменения, а я этого даже не успела понять.

Я слышала, как дверь с хрустом открывается. Внутрь начинает проникать свет и, отражаясь от воды, ослепляет меня своей яркостью. Я закрыла руками глаза.

Мое удивление быстро сменилось замешательством. Я не понимала, действительно ли по-прежнему хочу того, чего хотела всю жизнь, и хотела ли я когда-нибудь всего этого на самом деле. Если нет, то чего же я хотела вместо этого? Я не могла дать ответ. Свет был ослепительно ярким, он лишал меня всякой возможности разглядеть хоть что-нибудь. Я чувствовала, как понемногу съеживаюсь, корчусь внутри собственного тела. Меня пугала неопределенность. Я всегда знала, что должно произойти дальше, и осознание того, что мое путешествие буквально ускользало у меня из-под ног, глубоко тревожило меня.

«Когда все успело измениться?» – спрашивала себя я. Я пыталась держаться, но чувствовала, что все ускользает куда-то вниз.

Новая Зеландия. Все поменялось в сраной Новой Зеландии.

Моим глазам потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к яркому свету. Что именно изменилось, по-прежнему было загадкой, но одно было ясно наверняка: что-то определенно изменилось.

* * *

Я всегда любила плавать, но я не из тех девчонок, которые просто любят поплескаться в воде. Что неудивительно, мне нужна какая-то цель. Я люблю выходить из воды, понимая, что проплыла определенное количество кругов или что добралась до какой-то осязаемой, понятной цели. И все-таки в один из дней на Бали я решила просто полежать на волнах. Я просто дрейфовала, позволив течению нести меня туда, куда ему хочется. Вода обволакивала меня как шелк, неуклонно перемещая меня из одного места в другое, а солнце светило с небес, покрывая весь Индийский океан слоем сверкающих искорок. Пока я дрейфовала на воде, мои мысли уносились в прошлое, возвращаясь к Новой Зеландии и тому, как она стала такой, какой была теперь.

В какой-то момент времени, много-много эпох тому назад, Новая Зеландия была частью суперконтинента, и контуры ее целиком и полностью определяла земля, окружавшая ее со всех сторон, земля, к которой она была привязана все время своего взросления. Кто-то может сказать, что земля была единственным, что она когда-либо знала. Со временем, впрочем, она откололась от суперконтинента; быть может, потому что хотела, чтобы на нее смотрели как-то по-особому, а может, потому что ее мать постоянно спрашивала ее: «Откуда ты такая взялась?»

В ответ Новая Зеландия решила уйти в свободное плавание. Большое, сумасшедшее плавание за синей ленточкой, которое, как она думала, даст ответ на все ее вопросы и станет доказательством всего того, что она мечтала доказать другим. Так она и начала нарезать круги, проплывая по каждому из океанов, пока однажды не обнаружила себя бессмысленно дрейфующей в море, кружащейся в потоке воды. Кто мог винить ее за это? Она устала и чувствовала себя немного потерянной, потому что плавание кругами оказалось труднее, чем она предполагала, ведь луна, приливы и подводные течения все время мешали, сбивая ее с курса.

В конечном счете Новая Зеландия, продрейфовав в океане, пришла к поразительному открытию: она поняла, что не может вернуться назад, что суперконтинент теперь стал другим, не таким, каким она его помнила, и что отколовшись от него, она в первую очередь запустила в действие какой-то другой механизм, дала начало чему-то совершенно другому. А потом, и это ведь совершенно логичный научный аргумент, до Новой Зеландии дошла другая поразительная мысль, мысль о том, что смысл ее плавания был не в том, чтобы поплавать, а в том, чтобы повзрослеть, отыскать свое собственное место в этом мире и, заглянув под воду, увидеть саму суть себя – включая и то, что она прятала и скрывала ради того, чтобы уютно примоститься под боком у суперконтинента, как еще один великолепный кусочек доставшейся в наследство мозаики.

Давайте предположим, что все это произошло много-много эпох назад, и каким-то образом, спустя много времени, Новая Зеландия нашла свое место и теперь встала там на якорь, в глубоком, потрясающем своей красотой океане, словно величественная королева. Королева, которая, увидев подле себя других выносливых пловцов, дрейфующих в океане, тонущих в море, в воде самолюбия, наивности и ярко-синих ленточек, наверняка бросила бы им спасательный круг. А если бы он не помог, она бросила бы что-нибудь покрупнее, лишь бы только не дать утонуть этим пловцам – отправила бы им на помощь спасательную шлюпку, например. Она сделала бы это затем, чтобы пловцы наконец поняли, что никакие старательные попытки «собраться с духом» и «вести себя, как мужчина», не приведут их туда, где они должны в конечном счете оказаться и не сделают их теми людьми, которыми им суждено стать в этой жизни.

Я ошибалась насчет Новой Зеландии и ошибалась насчет битвы в декорациях амфитеатра, которую мы с ней вели. Она не пыталась пригвоздить меня к земле в попытке остановить меня. Нет. Она пыталась бросить мне спасательный круг. Она пыталась перенаправить меня, замедлить мое движение, чтобы рассказать мне о том, каково это – быть одинокой женщиной в водах океана или, как это было в моем случае, в горах. Она пыталась преподать мне урок о том, что необходимо оставить все это позади, о том, как важно уйти от всего, что ты знал, чтобы стать тем, кем ты должен стать. Она пыталась задать мне простые вопросы.

Неужели это то, чего ты хочешь, отныне и присно?

Неужели хочешь, чтобы твоя жизнь определялась твоей способностью собирать ленточки и побеждать в забегах с яйцом в ложке? Неужели ты хочешь быть женщиной, чей единственный способ общения с миром состоит в попытках «быть, как мужчина»? Кто придумал, что твой успех возможен только, если ты спрячешь ото всех какую-то часть себя, своей идентичности? Неужели это и правда была ты сама?

В тот момент я смогла наконец четко разглядеть Новую Зеландию.

«Посмотри вниз», – шепнула она.

Я выпрямилась, встав во весь рост в теплой балийской воде, и наклонила голову вниз. Яркий свет мелькнул на поверхности воды. Я прищурилась, глянув на окружающий меня мир одним глазом.

«Смотри», – прошептала она снова.

Я моргнула, и мои зрачки наконец сузились, приспособившись к яркому свету. Я посмотрела вниз на воды Индийского океана, и они выглядели так, словно все это время спокойно ожидали меня. Я пристально смотрела на свое отражение и не могла отрицать того, что видела своими глазами. Я видела тигра, чьи ярко-голубые глаза внимательно смотрели на меня из отражения. Я была ошеломлена и не сходила с места.

Неужели я всегда так выглядела? Если да, то я заблуждалась всю свою жизнь. Все эти годы я была неправа.

* * *

В июле 1994-го у меня случилось серьезное пищевое отравление. Технический термин, обозначающий мой недуг, звучал как Campylobacter jejuni, и чтобы вы просто поняли масштабы заболевания, я скажу вам, что словосочетание «обильное кровотечение в желудочно-кишечном тракте» часто идет в связке с этим диагнозом. Так что нет, это не просто «campy»[28]28
  Слово campy также означает «пошлый, манерный». – Прим. пер.


[Закрыть].

Мы с семьей были в отпуске, когда я подхватила эту бактерию. По всей видимости, я съела что-то не то или (это более вероятная причина) напилась таким количеством воды из озера, что мой ЖКТ стал напоминать гниющую птицу. Короче говоря, много дней подряд у меня была фонтанирующая диарея, и остаток отпуска я вынуждена была провести в помещении. Мама приносила мне рисовые пирожные и чистую воду.

На вторую ночь своего карантина меня разбудил какой-то особенно громкий, поразительный звук надвигающегося полуночного просера. Я пулей выскочила из кровати и побежала в туалет, надеясь, что успею добраться до унитаза. Я успела, и когда эвакуация завершилась, я протащила свое вялое тельце обратно в комнату и рухнула на кровать – к сожалению, именно в этот момент мои «воды» решили отойти вновь. Горячие слезы катились у меня из глаз, пока я снимала с себя только что испачканные штаны.

На следующий день в моем дерьме была кровь.

«Так, – сказала мама с выражением обеспокоенности на лице, – давай-ка покажем тебя доктору».

Мы отправились за скорой помощью, и доктор стал задавать мне массу вопросов о том, что я ела, сколько воды выпила, сколько мне лет и случалось ли со мной нечто подобное раньше.

«А вы уверены, что в стуле была кровь?» – спросил он.

Я кивнула.

Он повернул свое детское лицо к моей матери. «Вы уверены? – повторил он вопрос. – Мы нечасто сталкиваемся с подобным в случаях с обычным пищевым отравлением. У нее уже начались месячные? Есть ли шанс, что это может быть менструальная кровь?»

«Нет, – сказала мама, и в голосе ее звучало недоверие. – Нет, этого не может быть. Не одновременно с отравлением. И к тому же она еще слишком юна».

Но ответом было «да». Мне было 13, а это не «слишком юна». Так я узнала, что я женщина – моя женская натура с того момента навсегда стала ассоциироваться у меня в сознании с диареей, и такой мощной, что меня пришлось везти в отделение «Скорой помощи».

Несколько месяцев спустя я сидела за кухонным столом вместе с мамой и одной из своих теток. К моему великому смущению, мама принялась рассказывать тете историю с моими месячными.

«Она так болела, – говорила мама. – Я просто не могла поверить. В одну из ночей она даже наделала себе в штаны, бедненькая».

Я почувствовала, как мое лицо становится ярко-красным.

«А потом мы нашли кровь в ее стуле, – продолжала она. – Отвезли ее к доктору, и я испытала шок, когда он предположил, что это может быть менструальная кровь. Но так оно и было, и с того момента она стала как заводная». Мама посмотрела на меня. «Верно ведь? – спросила она. – Как заводная».

Я кивнула и почувствовала, что лицо мое меняет цвет – с ярко-красного на фиолетовый. Я была унижена. Я потянулась рукой к блюду с печеньем, стоявшему на столе, и отчаянно надеялась избежать зрительного контакта с тетей.

А потом услышала его.

Смех.

Громкий смех. Такой, который буквально извергается изо рта. Такой, который показывает, что человек изо всех сил пытался сдержаться, но просто не смог, а потому выдал такой громкий взрыв с придыханием. Я не подозревала, что мой 18-летний брат и один из его друзей все это время стояли на нижней ступеньке лестницы. Все. Это. Время.

Я метнулась из кухни в свою комнату и проплакала там не один час.

В моей жизни было много примеров, когда люди, времена и места увязывали женственность со стыдом, но этот был самым болезненным. Этот пример я могла вспомнить со всей ясностью. С того момента я стала считать свою принадлежность к женскому полу чем-то постыдным, чем-то, над чем можно смеяться и потешаться, чем-то, что идеальным образом сочеталось с… дерьмом. Это была не единственная причина, по которой я подавляла свою женственность; на своем жизненном пути я нашла и множество других. Более того, даже это мое путешествие служило доказательством того, что я собрала довольно внушительный компромат на нее. Так что представьте мое удивление, когда я увидела некоторые проблески своей женственности в собственном отражении на Бали. Я заблуждалась всю свою жизнь.

Этот тигр вовсе не был похож на того, над кем можно было бы посмеяться. Я мельком увидела нечто гораздо более впечатляющее.

* * *

Я покинула Бали в конце ноября с пятью фунтами новой плоти на бедрах и парой щепоток мудрости в голове.

В моменты тишины я высекала ее из почерпнутого в общении с девочками, начала читать книги, которые прислал мне Крис. Одна меня поразила особенно сильно. А если конкретнее, то сильно поразила меня одна строчка из нее.

В «Танце дочери-раскольницы» Сью Монк Кидд пишет: «Правда может освободить тебя, но сначала она до основания разрушит безопасный, милый мирок твоей жизни».