Читать книгу "Жизнь прекрасна. 50/50. Правдивая история девушки, которая хотела найти себя, а нашла целый мир"

Я не могла смириться с мыслью о том, что одну лыжу мне придется просто выбросить в мусорку, а потому я решила сделать с ней что-нибудь полезное. Я спросила у Квентина, нет ли у него отвертки, сильного строительного клея и пяти чашечек саке, которыми ему не жалко будет поделиться со мной.

«Конечно», – сказал он нерешительно.

«Не волнуйся, – сказала я, – ты по-прежнему сможешь ими пользоваться. Я сотворю нечто прекрасное».

Следующий час я провела в баре, где крутила и склеивала, после чего представила всем потрясающее произведение искусства: шот-лыжу. А что еще сделать с одной лыжей, клеем Weldbond и пятью крошечными керамическими чашечками?

Для тех из вас, кто не знает, что такое шот-лыжа, объясняю: это одна лыжа, с которой снято крепление для ботинка и заменено закрепленными рюмками (или, как в данном случае, чашечками саке). Такая лыжа проектируется для того, чтобы люди могли пить все вместе, одновременно. Пять человек выстраиваются в линию, плечом к плечу, поднимают лыжу ко ртам и опрокидывают в себя шот за шотом с идеальной синхронностью. Чудесное зрелище.

Я презентовала шот-лыжу в качестве подарка, и встречен он был восторженно. Бармен в заведении поднял его над головой, словно только что выиграл чемпионский титул в тяжелом весе. Все присутствовавшие в баре как с ума посходили, прямо у нас на глазах превратившись в диких зверей. Мне следует отметить, что большинство из этих людей были 19-летними осси мужского пола, приехавших в Японию на неделю покататься на лыжах, а значит, они и так были достаточно дикими, но это так, к слову.

Я откинулась на спинку и наблюдала за ликованием, но сначала не принимала в нем активного участия. Пока окружавшие меня осси взялись за утопление в алкоголе оставшихся у них клеток мозга, я предалась размышлениям о минувшем дне. Если горы могли сказать мне, кто я такая, что же они говорили? Что я увидела, какой образ отразился бы в зеркале, если бы я взглянула туда, на многие лица, высеченные в камне?

Я видела не ограненные алмазы, почти принявшие товарный вид, но еще не отполированные как следует, и сияние их только начинало сверкать. Я увидела женщину, решившую отпустить от себя все, уйти от того, что она несла так долго, сдать то, что она во многих смыслах и так уже утратила. Я видела, как она берет паузу, сладкую, сладкую паузу. Под всей этой коркой я увидела урок, понимание того, что новое начало, перерождение в новую личность потребует смерти и захоронения старой глубоко под снегом. Наконец, я поняла, что от меня потребуется отпустить все то, за что я держалась раньше.

* * *

Я никогда не попадала в лавины, но проходила множество курсов подготовки к ним и знала, как выжить.

В значительной степени твои шансы выбраться из нее живыми зависят от того, какое снаряжение ты взял с собой, и знаний о том, как им пользоваться. Вам потребуются лопаты, щупы и лавинные маячки. Шлемы также будут кстати, как и снежные пилы, специальный прибор, измеряющий угловое смещение откоса, и карты для изучения снега. «Но все остальное выбросьте», – помню так говорил один мой инструктор. «Эта GoPro, закрепленная у вас на груди, вас задушит. Темляки, в которые просовываете руки? Когда палки полетят в разные стороны, они прихватят с собой и ваши руки или проткнут вас. Не самый лучший вариант. И, – продолжал он, – вы ни хрена не услышите, если будете кататься в наушниках. От всего этого избавляйтесь, – предупреждал он. – Берите то, что нужно, а остальное выбрасывайте, потому что со всем этим дерьмом вы живыми не выберетесь».

Как выясняется, к жизни это применимо точно так же. Чертовски трудно добраться до вершины, если вы тащите на себе слишком много всего, и сестренка, ты полетишь со склона очень быстро, если попытаешься кататься с грузом, весящим больше тебя самой. Нельзя таскать все это дерьмо. Эти убеждения, что ты придумала, которыми обвязала свою шею в попытке обезопасить себя, сделать крепче свой сон по ночам – берегись, потому как однажды они могут просто придушить тебя. Отпусти их, скажи им «пока-пока» и шуруй дальше.

В моем случае это прошло не без беспокойства. Не без вопроса о том, как я буду жить на земле без всего этого. «Но как я узнаю, что я достаточно хороша, – вопрошала я, – или что я заслуживаю любви? Как я узнаю ответ на любой из этих вопросов, если выброшу все мерные шесты? И как буду мотивировать себя? – я требовала ответов. – Откуда явится вдохновение, если я пущу по ветру свой страх неудачи, свой перфекционизм и, упаси господи, все свои правила жизни?» А потом я провыла один последний вопрос: «Как я узнаю, кто я есть без всего этого?»

«О, дорогуша, – отвечал голос, – в этом и смысл. Как ты узнаешь, кто ты есть, если не отпустишь от себя все лишнее?»

Голос вернулся и звучал он непоколебимо. Она забрала из моих рук все страхи и один за другим вышвырнула их прямо в снег. Эта женщина была мне очень по душе.

Часть IV
Долина смертной тени

«Его миф, его волшебная сказка есть аллегория агонии самозаполнения через овладение в совершенстве конфликтующими противоположностями и ассимиляцию их».

Генрих Циммер,

«Король и труп»

Глава 18
Церковные скамьи

Я покинула горы Японии в конце января, разменяв их на Европейские Альпы. Прошло уже шесть месяцев с начала моего путешествия, и я откатала 1,6 млн футов вертикальных перепадов. Это значило, что мне оставалось четыре месяца, пять максимум, чтобы достичь результата в 2,4 млн футов. Сказать, что меня это несколько беспокоило, значит сильно преуменьшить, но во главе приветственной «делегации», встречавшей меня в Европе, поставили ирландца, так что дела сразу пошли на лад.

На самом деле нет лучшего друга, чем ирландец, владеющий собственным пабом. Благодаря случайному удачному стечению обстоятельств у меня такой друг есть, и благодаря этой удаче, порожденной четырехлистным клевером, горшочком золота и (о, черт подери, кажется, я только что видела лепрекона!) этот друг и его паб располагались в маленьком городишке у подножия одних малюсеньких, невысоких гор, так же известных как Альпы.

Мой самолет приземлился в Женеве, Швейцария, и мой друг Банти ждал меня в аэропорту. Он шустро перевез меня через границу во Францию, и следующие пять дней со мной обращались, как с настоящей леди из высшего общества. Банти отдал мне ключи от своего жилища и дал указания относительно местного горнолыжного курорта, а также проследил за тем, чтобы каждый день в 4 часа дня меня ждала за барной стойкой пинта свежего Гиннесса. Если не считать необходимости заново приучать свои ягодицы к холодным стульчакам туалетов, мой переезд из Японии в Европу прошел вполне гладко.

Из жилища Банти я могла дойти пешком до базы лыжного курорта «Гранд Массиф». С лингвистической точки зрения, «Гранд Массиф» переводится примерно как «Очень большой массив», подходящее название, учитывая то, что курорт объединяет пять исполинских гор французского региона Верхняя Савойя. Горная местность простирается на многие-многие мили – по сути, если ты видишь гору, ты можешь на ней покататься. Но нужно быть осторожнее ближе к концу дня, так как довольно легко можно оказаться в совершенно другой деревне, а не в той, откуда ты начинал утром.

К моему большому удивлению погода стояла теплая. Горы были изрядно оголены для месяца февраля, а тот снежный покров, который на них лежал, довольно быстро таял. На каждом углу я видела оголенные плечи и открытые шеи – первый признак того, что снегопад здесь был сильно ниже нормы. Тем не менее мне удалось откатать 109 тысяч футов за три дня потного катания с джетлагом. Я поблагодарила Банти за веселье и хорошее настроение и двинулась к своей следующей остановке.

Я могу сказать вам с полной уверенностью, что за свою жизнь повидала большую часть той красоты, всего прекрасного, что есть в этом мире,

как благодаря путешествиям, так и благодаря своим привычкам заядлого вуайериста. Я видела, как огромное экваториальное солнце подсвечивает грубую, неотесанную береговую линию Западной Африки. Я видела, как двигается змея, когда над ней колдует заклинатель. Я была рядом в тот день, когда моя племянница явилась на этот свет; я наблюдала за этим собственными глазами.

Я могу мысленно пробежать по тысячам прекрасных картин, но без Шамони эта коллекция будет неполной. Стоит только увидеть ее, и не попасть под пленительные чары ее великолепия уже не удастся, то, как она восседает на своем троне, высоко в горах Франции, поражает. Очаровывает ее двойственность. Ее красота – завораживающая смесь всего того, что постоянно в этой жизни и всего того, что – пуф! – исчезает в мгновение ока. Многие люди сгинули в Шамони, она поглотила их своими древними челюстями из камня и льда. Она – это долина жизни в гранитной тени смерти. Она крепко стоит посередине, легко балансируя на грани двух миров. А учитывая то, какие послания о рождении и погребении снизошли на меня с гор Японии, Шамони стала идеальным учителем.

Шамони также – священное место, это Ватикан для альпиниста. Только замените тома Библии, развевающиеся плащи и кресты на «Gore-Tex», маячки и ботинки. Подставьте вместо четок и пилеолусов ледорубы и шлемы. Смените вервицы на сверхпрочные жгуты, а церковные колокола на кабинки подъемников, болтающиеся в небе. Все то же самое. Шамони – место, где ты постигаешь веру из первых рук.

Ее официальное правление в статусе духовной наставницы мира снега началось, когда она приняла у себя первые в истории зимние Олимпийские игры в 1924 году, но у меня такое чувство, что она забрала себе право именовать себя Святейшей еще в тот момент, когда ее зазубренные пики взмыли в небеса, в тот момент, когда ее помазали на царство, возложив на голову диадему из чернильно-черного гранита.

По приезде я нашла маленький бар на окраине города и уютно устроилась на местечке у окна. Температура в регионе упала, и пылинки снега парили по воздуху, словно дым. Я наблюдала как он закручивается в водоворот на земле, а потом поднимается вверх с порывами ветра, обвивая шеи проходящих людей. Я пила свой горячий шоколад и глядела через долину на Эгюий-дю-Миди, пик на массиве Мон-Блан. На этом хребте есть и куда более высокие вершины, некоторые доходят до 14–15 тысяч футов, но ни один из не поражает так, как Миди. На ее верхушке установлена гранитная башня, шпиль которой устремлен прямо в небо. Он выглядит как булавка, крепко сидящая в руке и готовая в любой момент лопнуть гигантский синий воздушный шар. Когда я смотрела на нее, я не могла отделаться от мысли, что она – это игла, выданная с одобрения Бога, чтобы проколоть маленькое отверстие в промежутке между небом и землей.

Весь день я провела в этом месте, попивая свой напиток и разглядывая горы, каждая из которых казалась потрепанной и немного побитой. Выпавшего снега не хватало для того, чтобы скрыть тонкие слои льда. Все то, что жило сразу под поверхностью, понемногу раскрывалось, выходя на свет. И я осознала, что смотрю на саму себя, на те свои черты, открыто взглянуть на которые мне никогда не хватало отваги. Я никогда не чувствовала себя более уязвимой или более оголенной перед опасностью, чем тогда, когда только прибыла в Шамони. А потому я сделала единственное, что остается попавшему в Шамони, – допила свой горячий шоколад и отправилась в церковь.

Следующим утром термометр показал –31° по Цельсию (–239° по Фаренгейту). Было бы просто остаться под одеялом в крошечном номере отеля с кружкой кофе в одной руке и книгой в другой, но я не могла, потому что услышала становившийся знакомым и родным голос.

«О, дорогая, – сказала она, – время пришло. Поднимайся в горы».

Я натянула на себя пару дополнительных слоев одежды и пошла с надеждой в одной руке и молитвой в другой. Катание в тот день получилось вопиюще быстрым. Неделя теплой погоды (достаточно теплой, чтобы растаяла большая часть снега) с последующим похолоданием (достаточно сильным, чтобы замерзло все, что успело растаять) породило ну охренительно громадные ледяные пласты. Такие условия были просто созданы для скорости, способствовала ей и температура. Я каталась так быстро, как только могла, главным образом потому, что хотела скорее вернуться на подъемник, служивший единственным убежищем. Не поймите меня неправильно, на подъемнике было холодно, но когда я каталась, холод был таким сильным, что причинял боль. Сколько бы усилий я ни прилагала для того, чтобы закрыть лицо, морозный воздух прорезал мой шарф и шейный утеплитель, словно тысячи пчел одновременно жалили мои нос, щеки и подбородок. Оказавшись на подъемнике, я восстанавливалась, сидя как собака – плотно скрутившись, спрятав лапки и морду от ветра. Все утро я гоняла на предельной скорости, просто чтобы поскорее возвратиться в это спасительное место.

Другой причиной скорости был мой дедушка. Может прозвучать странно, ведь мой дед умер еще в 1997-м, но с тех пор я от случая к случаю ощущала его присутствие, даже видела его иногда. Оказалось, что в тот раз был такой случай.

Это случилось на четвертом моем подъеме. Я повернулась вправо, и там стоял он – длинные ноги скрещены, на лице широкая улыбка. Он подал мне знак, чтобы я подошла ближе. «Быстрее, – сказала он, обнимая своей рукой меня за плечи, чтобы согреть. – Чуть быстрее».

Я сделала то, что сказал дедушка. Направила лыжи вниз с холма и оттолкнулась. На повороты времени не было. Я обнаружила, что дедушка ждет меня на следующем подъеме, потом на последующем и том, что следовал за ним. Как только я поняла, что он будет рядом весь день, я стала спускаться еще быстрее, прилагая все усилия, чтобы вернуться к нему как можно быстрее. Я летала. Словно стропы были обрезаны. Парашют, который я тащила за собой, исчез, его больше не было. В какой-то момент я летела на лыжах так быстро, что могла почувствовать, как мое тело толкает от себя гравитацию, и к обеду сложилось такое ощущение, будто я пересекла некий порог, будто стала двигаться на запредельной скорости, близкой к скорости вылетевшей прямиком из ада летучей мыши, и тормозить с устойчивой перегрузкой. Другими словами, я была «чайкой по имени Джонатан Ливингстон на лыжах».

Так я и провела остаток дня: половину его я слетала с горы на головокружительной скорости, а другую – отогревалась в объятиях деда. Полдня замерзала до костей, полдня оттаивала.

На одном из последних подъемов дедушка притянул меня к себе поближе. «Разве не здорово, – прошептал он, – как быстро можно лететь, когда освобождаешься от всего лишнего. Как птица. Как ракета, летящая к луне».

Я начала плакать.

«Только ты, горы и Господь Бог», – сказал он.

Я возвращалась туда каждый день на протяжении следующих пяти дней, и каждый раз он ждал меня на подъемнике, на этой моей церковной скамье, в своем темно-синем лыжном костюме. Это было благословение. Это была свобода. Это была безопасность, какой я никогда не знала. Впервые в жизни я почувствовала всю любовь и ни капли страха. И там я сломала себя. Сбросила все, что тащила прежде, и смотрела, как этот груз летит вниз с горы в тень долины. Я освободилась от оков. Я стала свободной.

Трещина превратилась в гигантскую расщелину. Я была разломана, раскрыта всем ветрам. День за днем я отдавала себя горам, которые растаскивали меня все дальше. Я позволила им разрушить меня и разнести все мои убеждения в щепки, разбить их на тысячи осколков, потому что знала, что со временем соберусь и склеюсь обратно. Как-нибудь. Каким-то образом. Я позволила горе порвать меня в клочья, и после каждого спуска я садилась на кресло рядом с дедушкой и отправлялась на небо. Я была изодрана и порвана, я снялась с якоря и сбросила оковы, и я чувствовала себя любимой – дедушкой и собой. К концу недели я была совершенно изможденной. Да, я добавила к своему общему счету 150 тысяч футов, но главной причиной истощения было шестидневное общение с Богом в горах, оно было изнуряющим. Я слышала, как люди говорили о том, что им приходилось идти на сделки с дьяволом, но по моему опыту с богом ты переживаешь те же ощущения. Единственная разница в том, что на переговорах с первым ты обсуждаешь то, что получишь, а со вторым – то, что отдашь.

В конце моего затянувшегося на неделю разговора с богом я была ободранной и уязвимой, тут и там висели, торчали кусочки меня. Горы разбили мою личность вдребезги, я видела лишь осколки себя. Они оставили меня наедине с мыслями о том, как я теперь должна умудриться собрать их воедино вновь. У меня были раны, которые нужно было залечить, но я не знала, как именно это сделать.

Пожалуй, лучшим решением было прилечь и как следует вздремнуть, помедитировать среди груды осколков стекла, посидеть в сауне с щепками собственного «я» или съесть куриный суп с картофельным пюре в попытке отыскать какой-нибудь путь вперед.

К сожалению, я не предприняла ничего из перечисленного. Вместо этого я собрала свои разбитые кусочки и подобрала с земли каждый осколок. Сложила их в чемодан, поместив туда свое истекающее кровью сердце, а потом мы все вместе сели в самолет, потому что Нью-Йорк никого не ждет.

Глава 19
Птичка в сумке и конкретный подвид уродства

Когда ты влюблен, ты творишь безумные вещи. Например, летишь в Нью-Йорк, несмотря на то что твою индивидуальность только что разрезали на тысячи кусочков и второпях швырнули в чемодан. Ты решаешься провести целый уик-энд, занимаясь сексом с мужчиной, которого любишь, даже несмотря на отставание от, вероятно, важнейшей цели в своей жизни. Ты занимаешься всем этим, думая, что любовь и секс каким-то образом помогут собрать все осколки вместе и склеить их, и достичь цели, и довести путешествие в целом до конца. Ты делаешь все это, думая, что найдешь что нужно, чтобы двигаться вперед, двигаться дальше, заново строить себя, как вся королевская конница и вся королевская рать – скрестим пальцы – может собрать разбившегося Шалтай-Болтая.

Нью-Йорк – самое удобное «место посередине» для нас с Крисом, ведь я летела из Европы, а он – с Западного побережья. Мой самолет ожидала скользкая остановка на полосе Международного аэропорта имени Джона Ф. Кеннеди. Было примерно 8 часов вечера четверга, и все, что было в поле моего зрения, было накрепко замерзшим. Мой рейс оказался единственным, приземлившимся в аэропорту в тот день, потому что весь снег мира, включая и тот, что должен был накрывать плотным одеялом Альпы, падал прямо на Манхэттен. На Бруклин и Куинс тоже, но в основном на Манхэттен.

Казалось, что все люди вокруг меня уставшие и сердитые, я же была переполнена восторгом от мысли: «Ю-хуу, я влюблена и через час уже буду голой». Вдобавок я была ровно на 80 фунтов легче чем обычно. Весь мой багаж, не считая маленькой сумки со всем самым необходимым, остался в камере хранения в Шамони. Я вприпрыжку скакала по аэропорту, словно живое воплощение Заботливого Мишки, и радость расходилась лучами прямо из моего животика. Неудивительно, что люди пялились на меня, как на умалишенную: тот день был одним из худших для путешествий за весь год, а я танцевала по холлам JFK с несколько эксцентричным выражением на лице и линией загара пониже глаз, оставшейся после долгого ношения защитных очков, из-за чего я выглядела так, словно слишком увлеклась мастер-классом Кардашьян по контурингу лица.

Я поймала такси в город, заселилась в наш отель и, лежа в большой, мягкой кровати, стала наблюдать, как падающий с небес снег относит ветром. Весь город был в белом, и на дорогах практически не было машин. На короткий миг я задумалась, возможно ли будет взять напрокат беговые лыжи. Я сочла, что смогу пополнить свой счет футами, покатавшись по холмам Центрального парка. Мысль упорхнула, как только я осознала, что в любую минуту может приехать Крис. Я приняла душ, обильно намазалась парфюмерным лосьоном, приняла максимально непринужденную, соблазнительную позу, какую только можно было, и стала ждать. И ждала. И ждала.

После долгой задержки рейс Криса наконец прибыл, и примерно в 4 часа утра он прошмыгнул в номер. К сожалению, моя сексуальная, соблазнительная поза к тому времени уже сменилась позой эмбриона. В тот момент, как Крис забрался в кровать, я заметила, что из уголка рта у меня стекает слюна.

«Я уже тут, Пташка, – прошептал он. – Перевернись немного».

Я вытерла подбородок, сделала как было сказано и тут же снова уснула. Мы проснулись на следующее утро, тесно прижимаясь друг к другу, как две ложки в ящике со столовыми приборами.

«Мы в Нью-Йорке», – сказал Крис.

«Да, мы здесь, – ответила я. – Давай поедим рогаликов».

«Хорошо, но сначала расскажи мне о том, что было в Японии. Расскажи о Шамони. Я знаю, мы уже разговаривали об этом, но теперь, после отъезда твоих родителей и Три я хочу послушать эту историю еще раз».

Мы натянули на себя одежду и прогулялись по снегу до маленького ресторанчика за углом. Ели рогалики, пили кофе, и я пересказала Крису все – о Шамони, о дедушке, обо всем том, что отпустила от себя.

«Я шесть дней плакала на этих подъемниках, – говорила я. – Но в хорошем смысле, как мне думается. По видимости, мне нужно было многое выплакать».

«Да, – сказал Крис. – Для этого и существуют горы. Знаешь, в молодости я много лет катался на лыжах в Альте, залечивая раны в горах. Для меня пребывание там стало невероятным катарсисом. Я был разозленным, подавленным 18-летним юношей. Я каждый день выплескивал свой гнев на эту гору, и она поглощала всю мою боль. Понемногу я отпускал ее от себя, и боль превратилась в радость».

«Значит, в какой-то момент она превратится в радость?» – спросила я нерешительно.

«Ага. Знаешь, это одна из любимейших моих цитат Джозефа Кэмпбелла: «Найди то место внутри, где живет радость, и радость выжжет всю боль».

«Мне нравится эта фраза, – сказала я. – Прекрасная цитата. Думаю, что для меня главным было избавиться от страха отпустить все от себя. Когда я каталась, одна и та же картинка все время возникала у меня в сознании. Помнишь, я рассказывала тебе о тех темно-синих варежках и о том, как папа учил меня кататься на лыжах?»

Крис кивнул.

«Повторяющейся картинкой возникали мои маленькие ручки, обхватывавшие те лыжные палки, – продолжала я. – Я не могла отделаться от нее. Как будто я никогда не отпускала их, а десятки лет держала их, сжимая до белых костяшек. Но в Японии, а потом в Шамони я наконец отпустила их. Словно мой страх был клеем, скреплявшим мое эго, а потом – бум! – и клей высох и рассыпался, потянув за собой все остальное».

«А что происходит потом?» – спросил он.

«Я правда не знаю, – говорила я. – Я начала понемногу ослаблять свою хватку. Думаю, я смогла разобрать на части старые конструкции и закопать кое-что из того, что нужно было закопать, но теперь, кажется, мне придется воскресить остальное».

«Что ты подразумеваешь под «воскресить остальное»?»

«Ну, я думаю, что, главным образом, речь о моей женственности. Я вспоминала прошлое, и тут меня осенило – когда я купила квартиру лет шесть-семь назад, случилось нечто странное. Мне не очень по душе идея рассказывать тебе об этом, но я все равно это сделаю».

Крис потянулся к моей руке: «Хорошо».

«Примерно в то же время, когда я купила себе жилье, я стала замечать, что месячные у меня стали длиться по две недели каждый месяц вместо одной. Я пошла к врачу, и вместе мы перепробовали массу вариантов, но так и не нашли решения. Это было изматывающе».

«Звучит кошмарно», – сказал Крис.

«Так оно и было. Но за годы я заметила другое. Всякий раз, когда я отправлялась в отпуск, на месяц, может два, все снова приходило в норму. Казалось, что каждый раз, когда я брала паузу и прекращала «вести себя, как мужик», или отступала от того образа, какой всю жизнь считала своим, все тут же менялось. Словно я силой внушала себе мысль о том, что должна быть «мужиком» на коне… ну знаешь, делать деньги, менять лампочки, прибивать пауков… не то что бы женщины не занимаются такими вещами или не способны это делать, просто… ты же понимаешь о чем я, правда?»

«Понимаю».

«Ну и каждый раз, когда я отступала от всего этого и временно ставила на паузу попытки доказать свою состоятельность, все тут же возвращалось к нормальности. Все вновь становилось привычным и регулярным».

«А как теперь? – спросил Крис. – В этом путешествии?»

«Как по часам. С первого дня начала путешествия я не отклоняюсь от расписания. Как думаешь, что это значит?» Я продолжила, прежде чем он успел ответить: «Думаю, это ключ. Я думаю, что это недостающий элемент моего «я». Та часть меня, которую я игнорировала, отметала в сторону и к которой в целом относилась неправильно всю свою жизнь, нуждается в воскрешении. Мне нужно воскресить свою женственность. Мне придется выяснить, кто я есть, как женщина, – сказала я, – и, честно говоря, я понятия не имею, с чего начать».

«У меня есть пара мыслей», – сказал Крис с ухмылкой.

«Правда? И каких же, какое-нибудь поклонение вагине?» – пошутила я.

«Да, именно оно, – сказал он. – Пошли. Я точно знаю, с чего начать».

Я не совсем понимаю, откуда Крис знал, что нужно делать, но он знал. Мы вернулись обратно в отель на наш первый официальный сеанс поклонения вагине, и я не стану врать, это действительно было поклонение вагине. Крис положил свою голову на мое правое бедро и принялся разговаривать с моей вагиной. Мне все это показалось ужасно неловким: то, что он пялился на мои женские прелести и разговаривал с ними, рассказывая им, насколько они прекрасны и важны, о том, как сильно он любил их и меня. Моей первой реакцией было начать извиваться, а второй – схватить подушку и накрыть ей лицо, но я знала, что подушка не накроет то, что я так отчаянно жаждала спрятать.

Я никогда не стеснялась своей наготы. Спросите у полдюжины людей, называющих меня Нудистка Джуди за мою склонность раздеваться догола и нырять в озера, океаны или большие фонтаны в лобби самых изысканных отелей. Но опыт с Крисом вышел другим. Я никогда не позволяла другим людям видеть меня настолько голой, обследовать меня при свете дня и любить, обожать меня, как женщину. Эту сторону себя я прятала, или по крайней мере не выставляла напоказ. Большинство моих сексуальных контактов до Криса были несколько лишены разглядываний с женской и мужской стороны. Смыслом секса было некое завоевание, оргазмическое достижение. Я ничего не имела против физической близости, наготы и того, чтобы прилагать усилия в процессе. Но уязвимость, эмоциональность? Нет, спасибо. Духовная близость? Н-Е-Т. Показать кому-то, что я женщина после того, как три десятка лет я потратила на попытки убедить окружающих в том, что я кто угодно, но только не женщина? Да идите-ка вы. Положи подушку мне на лицо. И закрой за собой дверь.

Но Крис стал менять все это. У меня появился свой собственный «заклинатель». Но вот какая штука, не получится обзавестись таким человеком, если не позволять ему, собственно, заклинать. Мне пришлось сопротивляться стойкому желанию убежать и спрятаться. Я говорила своей руке отпустить подушку и убрать ее в сторону. А потом начала плакать. Никто никогда не говорил моей вагине, что она любима. Никто никогда не говорил мне, что меня любят всю целиком. Некоторым частям говорили комплименты, разумеется. «У тебя красивые глаза», говорили они, или выдавали что попроще – вроде «клевая задница», к примеру. Но никто не говорил, что любит каждую часть моего тела. Никто никогда не смотрел на каждую клеточку меня и не говорил мне, что я прекрасна или что я достаточно хороша. Включая и меня саму. Я даже не была уверена, что такое вообще возможно. Но вот он, Крис, лежит и неотрывно смотрит на меня, словно разглядывает самую восхитительную и изящную вещь на планете. Может, он был прав. Может, я и правда была красива. Не какие-то части и черты меня, а вся я целиком. Инь и ян. Какая чудесная мысль.

Три часа спустя мы с Крисом оказались в окружении тонн шелка. «Я бы хотел купить тебе что-нибудь красивое», – сказал Крис, стоя в дверях элегантно выглядевшего магазина нижнего белья. Мы зашли внутрь, и я провела рукой по ткани ночной сорочки кремового цвета. Мы неспешно выбирали крошечные французские штуковины и малюсенькие итальянские, а после Крис наблюдал в примерочной за тем, как я примеряю их все по очереди.

«А может вон ту, только в черном цвете?» – предложил он, пока я кружилась вокруг своей оси, покрытая кружевами.

Я, юля, облачилась в черный вариант того же комплекта из лифчика и трусиков, а потом повернулась лицом к Крису.

«Что? Что не так?» – спросила я. Он выглядел так, словно его сбил грузовик.

«Ничего, – сказал он. – Мы берем этот. Ты так прекрасна, Пташка. Так прекрасна».

Мы вышли из магазина с полными руками кружевного белья черных, кремовых и серовато-розовых расцветок и отправились в отель на следующий сеанс поклонения. Его мы чередовали с эмоциональным-во-всех-смыслах-сексом, таким, во время которого вы фиксируете взгляд друг на друге и видите все, и одновременно ничего. После этого мы подремали, свернувшись калачиком, прежде чем начать собираться к обеду. Я облачилась в свое модное новое белье, сделала укладку феном, чем не занималась уже многие месяцы. Я забыла, какими мягкими и шелковистыми могут быть мои волосы, забыла, какой мягкой и шелковистой могу быть я сама. В тот вечер я чувствовала себя богиней. Весь уик-энд я чувствовала себя богиней. Полагаю, что именно это происходит, когда у тебя появляется собственный вагинозаклинатель.

Я наслаждалась каждой секундой нашего трехдневного романтического свидания, даже слишком, наверное.

Крис помог мне раскрыть те части моего «я», о существовании которых я даже не знала. Как я должна была теперь продолжать без него? Я хотела остаться в Нью-Йорке, завернуться в объятия Криса и атласные простыни, но знала, что не могу. Какое-то подсознательное чувство подсказывало мне, что я должна продолжать двигаться. Даже несмотря на неуверенность в том, что у меня получится достигнуть цели, я знала, что бросить путешествие, в которое я пустилась, будет худшим из возможных шагов.

Представьте на минуту какого-нибудь неопытного артиста или музыканта, пахавшего долгими месяцами и совершенствовавшего мастерство на своем поприще, представьте, как на них сходит наконец какое-нибудь глобальное вдохновение. «Аллилуйя! Аллилуйя!» – кричат они и бегут к своим холстам, мраморным плитам или одолженным у кого-нибудь кабинетным роялям. И начинают писать картину, вырезать скульптуру и играть музыку, начинают верить в самих себя и, что самое важное, приходить к некоему взаимопониманию с господом или музами, или тем прекрасным, спокойным голосом в голове, объясняющим им самую суть. И вот они творят, их работа начинает проявляться, принимать формы и о, боже, она оказывается более потрясающей, чем все, что они когда-либо представляли себе. А теперь представьте, как в этот самый момент они поднимаются со своих стульев и уходят. Представьте, что они бросают всю ту энергетику, что наконец пробудилась и потекла из них, представьте, что они просто отказываются от всего этого.