Читать книгу "Жизнь прекрасна. 50/50. Правдивая история девушки, которая хотела найти себя, а нашла целый мир"

Глава 23
Четвертое дыхание, огненные муравьи и как поставить одну ногу вперед другой

Я часами могу без умолку говорить о логистике путешествий. Впрочем, я могу говорить часами без умолку практически о чем угодно, но что касается логистики путешествий, тут я могу читать лекции в университетах, а кроме того, могу организовать семинары средней продолжительности для таксистов со всего мира на тему «Как запихнуть лыжную сумку в малолитражное такси». Я могу дать подробную информацию о цвете и качестве ламината, используемого на большинстве автобусных станций и/или коврах, которыми устилают полы в большинстве залов ожидания аэропортов. Я могу давать мастер-классы по тому, как выбирать правильные очереди на таможне, где держать бумажник и паспорт, и предоставлю полный список того, что вам понадобится и что не понадобится в ручной клади. Я могу красноречиво и информативно рассказывать о бронировании билетов, сборе чемоданов, перетаскивании их и подъеме, о том, когда и куда нужно бежать, а когда быстро идти, о том, как сесть в самолет раньше основной массы пассажиров, о такси (разнообразных видов) и том, как скоротать время в ожидании. Я могу подолгу рассуждать о ярлычках на багаже, гидратации, аварийных выходах, путешествиях внутри страны, между странами и даже, наверное, между планетами. Но самое главное откровение, которым я поделилась бы с любым, кто собирается путешествовать, звучит так: вы будете измотаны. После «Кикин Хорс» я чувствовала себя именно так.

Мысль об очередном автобусе, самолете или номере отеля причиняла мне буквально физическую боль. Я не могла даже думать о том, что мне предстоит тащить свои сумки еще несколько футов. Как не могла и смириться с мыслью о том, что мне нужно будет опять собирать вещи, потом разбирать их и собирать снова. Поэтому я прекратила все это. И отправилась в Уистлер. Села на последний автобус и в последний самолет (потом на еще один автобус, а потом еще на один), и добравшись до домика родителей, вывалила все четыре свои сумки на пол. Огромную черную лыжную сумку, чемодан на колесиках, здоровенный рюкзак и сумочку кораллового цвета.

Больше никогда в жизни я не подниму эти сумки, сказала я себе.

Между нами: мне пришлось поднять их следующим утром, потому что они блокировали проход к двери дома, но, если не считать этого раза, больше никогда.

Было начало апреля, а это значило, что у меня было еще около месяца для катания, прежде чем горы закроются с окончанием сезона. Если я собиралась побить рекорд, мне нужно было покрыть за оставшееся время чуть больше 700 тысяч футов. И я тут же взялась за дело.

Я каталась на протяжении двадцати одного дня из последующих двадцати четырех и в среднем плюсовала к своему счету по 35 тысяч футов в день. Я просыпалась, ела и отправлялась к подъемникам. Поднимаясь на подъемнике, я молилась, и под словом «молилась» я подразумеваю многократное прослушивание песни Пэтти Гриффин «Up to the Mountain».

Как только я добиралась до вершины, я начинала кататься. Я наворачивала круги на тех участках, где подъемники могли обеспечить мне максимум вертикального ROI[33]33
  Окупаемость инвестиций. – Прим. пер.


[Закрыть], и каталась там снова и снова и снова, насколько хватало сил. За время путешествия в моем левом колене появилась боль, тупая, но не проходящая боль, с каждым поворотом впивавшаяся своими зубами в плоть чуточку глубже. Моим решением стал отказ от поворотов. Я направляла лыжи вниз с холма и позволяла гравитации сделать за меня всю работу. Ускоряясь на каждом спуске, я чувствовала снег под своими лыжами. Он вибрировал. Мои лыжи сбегали по замороженным песчинкам, и вкрадчивое жужжание ощущалось в каждой из стоп, откуда оно поднималось выше по ноге. И так час за часом, час за часом. Единственную передышку мне давали небольшие снежные холмистые участки, курганы снега, на которых я могла немного глотнуть воздуха, когда пересекала их на высокой скорости. Я чувствовала, как мое тело взлетает на несколько секунд и слышала, как лыжи со шлепком ударяются о снег при приземлении. Я спускалась со склона десять раз, потом еще двадцать. Останавливалась, чтобы выпить огромную порцию латте. Потом откатывала еще десять кругов. Съедала гамбургер, иногда два (и это не шутка). Потом совершала еще десять спусков. Приходила домой, залезала в душ и бесформенной грудой мяса падала на пол, а теплая вода обволакивала мои ноги, успокаивая их – так я сидела, пока ощущение вибрации в ногах не проходило.

Последний месяц был во многих отношениях скучным и вогнал меня в сонное оцепенение. Я привыкла к новым горам, новой местности и к новым еженедельным, если не ежедневным, вызовам. Чтобы избавиться от скуки, перебороть ее, я каждый день устраивала сеанс продолжительной медитации в движении. Грубо говоря, на какой-то короткий период я стала буддийским монахом. Катаясь, я представляла, что сижу недвижно. Вместо того чтобы думать о движении к финишной линии, я представляла, как она движется навстречу мне, как заключительные футы дистанции становятся все ближе и ближе, а я при этом не двигаюсь ни на дюйм. Считаю, что это странным образом помогло мне сохранить энергию, которая еще оставалась во мне. Все, что от меня требовалось, – быть монахом и, мерно вибрируя, преодолевать оставшиеся до конца несколько недель.

Также помогло мне и то, что у меня открылось четвертое дыхание. Я никогда прежде не испытывала этого ощущения, но, по всей видимости, четвертое дыхание открывается у тебя, когда твой мозг перестает работать. Представьте себе его так, как представили бы стадии переохлаждения. Ваше тело, умная такая штуковина, решает, что вы больше не можете себе позволить тратить оставшуюся энергию на такие дурацкие забавы, как функционирование головного мозга, и оно просто отрубает подачу энергии. Из-за этого я утратила ментальную способность решать, к примеру, что буду есть на завтрак, на какой горе буду кататься и на каком подъемнике лучше подняться. Я повторяла одно и то же каждый день, потому что ни за что на свете не смогла бы придумать себе что-то новое и разобраться в нем. Тот факт, что я вела себя как буддийский монах, помог мне сохранить позитивный взгляд на происходящее.

Я знала, что нахожусь где-то глубоко в дебрях заключительной главы своего приключения и понимала, что мои шансы довести это путешествие до конца в меньшей степени зависят от моей способности сжать зубы и продолжать путь, как «мужик», и в гораздо большей от умения отпустить свои страхи и беспокойства и просто быть. «Будет ошибкой полагать, что для достижения этой цели обязательно нужно быть накачанным супергероем. Вовсе нет. Для этого нужно сердце, готовое умереть и переродиться, умереть и переродиться вновь, снова и снова», – писала Кларисса Пинкола Эстес. Этим я и занималась. Я катилась на своих лыжах прочь от всего старого, изношенного и более неактуального. Прочь от мысли о том, что я обязательно должна быть мархуром. Я молилась. Медитировала. Вибрировала. Доверяла. Я отпустила все, очистилась, чтобы когда придет все новое, для него нашлось место.

В нашем обществе больше не существует обрядов посвящения. Полагаю, что купание младенцев, вечеринки выпускников и свадьбы еще можно назвать таковыми, но в своем нынешнем виде очень многие из этих событий концентрируются вокруг покупки вещей и распития алкоголя – в противоположность некой передаче эмоционального опыта или духовного созревания, которое, насколько я знаю, было изначальной их целью. Давно канули в Лету дни, когда девушке нужно было уходить в лес и поститься там месяц, чтобы назад вернуться уже женщиной. Давно в прошлом недельные посвящения, совершавшиеся в присутствии духовных наставников-старейшин под воздействием галлюциногенных наркотиков (хотя как-то раз в Марокко мы с моей тетей немного наклюкались). Нет уже ритуалов и церемоний, провожающих прошлое и приветствующих будущее.

Вполне возможно, что мы отказались от большинства ритуалов посвящения потому, что они включали в себя элемент страданий, предполагали физическую боль для участвующих. Боль и страдания – вещи, которых люди склонны избегать, по крайней мере впрямую, стараясь не сталкиваться с ними лицом к лицу. Здравый смысл подсказывает нам вполне очевидный ответ на вопрос: хотим ли мы провести восемь дней в джунглях в окружении армии ядовитых лягушек. Но если выбросить все ритуалы и обычаи, что нам останется? Планета, полная неприкаянных душ? Вполне взрослые, но ни дня не развивавшиеся со дня своего 18-летия люди? Страны, полные людей с раздутыми банковскими счетами, но с нулевым представлением о самих себе?

Это путешествие было во многих отношениях моим собственным обрядом посвящения, смыслом его было взросление, познание каждой драгоценной унции моего «я» и обладание ею.

Но я понятия не имела, с чего мне начинать. Черт, поначалу я даже не догадывалась, что нуждаюсь в каких-то уроках. Никакие шаманы не подходили ко мне, чтобы объявить, что мой внутренний баланс сильно нарушен. Никакие мудрые женщины не запирали меня в хижине на четыре дня, чтобы я там исполняла песнопения и восхваляла богиню. Так что во многих отношениях я сама придумала себе обряд посвящения, даже не подозревая об этом. Каждый день я бросала свое тело камнем вниз с горы, словно оно было некой сакральной овцой на лыжах. И я приближалась к концу. Я почти добралась до него. Если представить, что мой обряд был семидневной церемонией с тремя колониями огненных муравьев и моей плотью в качестве главных действующих лиц, то можно сказать, что шел уже седьмой день. Я была в считаных часах от трансцендентности.

И именно в этот момент мне позвонила моя сестра.

Я взяла трубку, и, несмотря на то что вся была покрыта муравьями, кусавшими и жалившими мое тело, а мой мозг уже прекратил работать, а я сама превратилась в буддиста, погруженного в вибрации медитации, мы с ней поболтали. Мне не хватило духу рассказать ей, что душа моя пребывала в мрачных глубинах темной ночи – так же известной, как заключительная стадия метафорической огненно-муравейной трансформации – как и сказать, что если я решу все бросить сейчас, велик шанс, что я потеряю ту женщину, отыскать которую мне удалось с таким трудом, в такой борьбе или то, что в тот момент мое выживание зависело только от моей слепой веры и закона притяжения. Посему мы просто поболтали ни о чем.

Но в какой-то момент нашего разговора она спросила: «Ну как твои дела?»

Я не могла сдержать в себе правду, и она просто полилась из меня. Голос приобрел какую-то странную глубину, как бывает, когда его намеренно изменяют, чтобы замаскировать.

«Я устала», – пробормотала я. Я почти уверена, что мой голос звучал адски измученно.

Я уверена, что в стародавние времена сестра бы наверняка сидела в соседней от меня хижине и возносила бы молитвы богу муравьев, чтобы он сжалился над моей душой, но теперь были не стародавние времена, поэтому она сделала то, что попытался бы сделать любой здравомыслящий человек, – она попыталась меня спасти.

«Стеф, – услышала я ее голос, пытавшийся вывести меня из транса. – Стеф, тебе не обязательно ставить этот рекорд. Ты же понимаешь, что добравшись сюда, уже многого добилась?»

Ее слова летели в мою сторону словно дротики. Я мгновенно пришла в ярость, что, признаю, было совсем не по-монашески с моей стороны.

Когда моя сестра рожала свою первую дочь, я была рядом с ней в палате. Я стояла у края кровати и смотрела, как она тужится, я была там, когда они вдвоем, вместе с маленькой девочкой по имени Оливия, старались изо всех сил. «Продолжай, – шептала я. – Тужься!» Мои руки были крепко стиснуты.

Моя сестра ухватилась за перекладины по бокам кровати, пока Ливи выталкивала себя в этот мир с непоколебимой решимостью. Это было самое прекрасное зрелище из всех, которые я видела: головка-корона этого ребенка, занимающего свое место в этом мире.

Когда ты даешь жизнь чему-то новому, просто «добраться сюда» недостаточно. Нужно пройти весь путь до конца. Нужно идти, идти и идти, пока не превратишься в нечто новое, другое. Нужно идти до тех пор, пока не превратишься в дочь или не станешь матерью.

У меня не было права злиться на сестру. Она не понимала, что я в тот момент давала жизнь чему-то новому, а если бы понимала, то уверена, она прошептала бы: «Продолжай», а ее кулаки были бы крепко стиснуты. Но она этого не сказала, и я разозлилась. Буддизм не давался мне так легко, как я рассчитывала.

К счастью, у меня просто не было сил, чтобы дальше на нее гневаться. Я была слишком занята процессом перерождения. Я глубоко вдохнула, а потом сказала: «Мне важно закончить дело. Я не могу объяснить почему это важно, но это важно».

* * *

В субботу, 30 апреля, я рано вышла на склон. Я знала, что если откатаю достаточную дистанцию утром, у меня будут большие шансы к полудню достичь отметки в 4 миллиона футов. Я отчаянно хотела достигнуть этой конкретной вехи в тот конкретный день. Ко мне на уик-энд приехали две мои племянницы, и мысль о том, что я пересеку эту черту, с девчонками на буксире, наполняла меня гордостью. Я была взбудоражена мыслью о том, что могу лично продемонстрировать им, на что способна женщина.

Я остановилась на вершине перед последним кругом того дня. Взглянула на альтиметр. От цифры в 4 000 000 меня отделяла 1 тысяча футов, и я знала, что последний спуск будет длиной как минимум в 1700. Я указала на изгиб спуска неподалеку от его подножия и попросила сестру, маму и папу подождать нас там. Они спустились вниз, пока я подзывала к себе своих племяшек. Им тогда было пять и семь лет.

«Поможете мне проехать этот участок? – спросила я. – Не слишком быстро, но и не слишком медленно».

Они кивнули, и их шлемы с Дашей-путешественницей закачались вверх-вниз. Хлоя положила свои ручки на колени и поставила свои лыжи в форме куска пиццы – четкий сигнал готовности к спуску.

Мы двинулись вниз на последний свой спуск, и когда уже приближались к изгибу, я увидела, что Ливи вырвалась вперед. Я почувствовала, что Хлоя приближается ко мне сзади вплотную, и я сильно согнулась книзу, приняв положение «плуга». Я не оглядывалась, но знала, что она сделала то же самое. Две маленькие птички летели в унисон. На скорости примерно в одну-две мили в час мы преодолели последнюю секцию склона.

И я была горда собой, так горда, как никогда прежде. Достижение первоначальной цели заставило меня задуматься о том, как далеко я забралась, о разнице между физическим путешествием и эмоциональным.

На лыжной базе мы выпили горячего шоколада, а потом вернулись обратно в домик родителей. Я решила ненадолго прилечь вздремнуть и в результате отключилась на 14 часов, а когда проснулась следующим утром, увидела, что близкие уже укладывают вещи по машинам. Было воскресенье, завтра девочкам предстояло идти в школу, а папа собирался съездить в офис. Жизнь продолжалась, и по мере ее течения я все ближе и ближе подступала к рекорду Гиннесса.

Следующие пару дней прошли хорошо, как и последовавший за ними. На календаре был май, температуры были плюсовыми, и казалось, что весна наконец пробудилась от спячки. В те последние дни слова из песни Патти Гриффин были мне близки как никогда:

«Я отправилась в гору, потому что ты попросил меня об этом, Наверх, за облака, где небеса были синего цвета».

В конце концов, я сама не очень понимала, кто позвал меня в горы – мое эго, синий жестяной знак или сама Вселенная? Как бы то ни было, этот кто-то нашептывал мне на ухо все те последние дни, когда я была измотана, когда не видела пути перед собой. Голос был приятным, он мягко говорил мне, что любит меня.

На четвертый день недели и 160-й день моего путешествия я побила рекорд. И это, в общем-то все. Я побила его, выпила кофе и покаталась еще немного.

Я знаю, о чем вы думаете. Прикидываете, где я остановилась, чтобы отпраздновать. Думаете, где я устроила шумную вечеринку с участием всех своих друзей, с выпивкой и тортом-мороженое от Dairy Queen, на верхушке которого красным гелем по глазури было бы выведено «Way to Verti-go!»[34]34
  Игра слов. Way to go – В добрый путь! Молодец! Так и надо! Verti – от vertical, т. е. вертикальный (перепад). Также vertigo – головокружение. – Прим. пер.


[Закрыть] «Огненные муравьи, – кричите вы, – они исчезли! Господи, женщина, устрой себе вечеринку или отпразднуй хоть как-нибудь!»

Но вот какая штука. Даже несмотря на то что я сама (мы сами, если считать еще и Книгу Гиннесса) ставила себе цель и проводила финишную черту, и то, что всю свою жизнь гонялась за синими ленточками признания, в конце путешествия я осознала, что конец его не так уж и важен. Я знаю, что финишные линии нужны, потому что без них мы бы не довели до конца ни одно фундаментальное обновление, но это путешествие показало мне важность кое-чего еще – стартовых линий. «Что, если бы мы тратили столько же времени на восхваление и почитание линий старта, сколько тратим на финишные линии?» – размышляла я. Что, если бы мы так же громко приветствовали людей, решивших занять свою позицию на старте, как приветствуем их, когда они пересекают ленточку в конце забега? Это путешествие заставило меня осознать, что именно наша способность выйти на старт открывает настежь все двери, что наши доблесть и отвага обретаются не в словах «я закончил», а в словах «я начал». Я пришла к осознанию, что именно линии старта, моменты, когда мы отвечаем на зов Вселенной тихим испуганным голоском, кивком давая понять, что согласны – именно эти моменты нам следует праздновать.

Вам знакомо чувство, когда вы едите что-то восхитительно вкусное, и, делая первые несколько укусов, едва можете дышать – настолько вам вкусно в этот момент? Знаете это чувство, когда рот истекает слюной, вы откусываете еще несколько кусочков, немного стонете от удовольствия, и весь процесс напоминает оргазм? Все настолько вкусно, что вы продолжаете есть и не можете остановиться. Сейчас я откушу еще немного, пару раз оближу губы, потом кусну еще немного, а потом – о, боже мой – остановиться просто невозможно. Откушу еще кусочек. Может два. Вы понимаете, что живот уже переполнен, но все равно продолжаете, и едите, едите, а потом, отправив в рот последнюю ложку, поворачиваетесь к сидящему рядом с вами человеку, с выпученными глазами наблюдавшему, как только что вы поглотили целую тарелку брауни, или что вы там ели, и говорите: «О, господи. Мне плохо».

Финишные черты ощущаются примерно так же.

Первые несколько кусочков вначале, когда момент наслаждения начинает понемногу усиливаться, растягиваться, и мысль, что сейчас вот-вот что-нибудь произойдет или что-то будет создано или что вы вскоре испытаете ощущение, как будто попали в рай, – вот это божественно. Это и стоит праздновать. Но конец? Эти последние кусочки, от которых становится плохо, но которые вы все равно силой пихаете в себя? Ну, я не уверена, что такие моменты стоит прославлять. Я не уверена, что так выглядит вершина человеческой природы. Я всю свою жизнь прославляла концовки – черт, да у меня даже есть целая коробка с ленточками в доказательство этого. Но все изменилось. Я изменилась. И к концу путешествия мне, тигру, женщине, все это было уже неинтересно. Я не хочу, чтобы кто-нибудь говорил тост в мою честь, когда я уже откинулась назад на спинку дивана, расстегнула джинсы и сижу, отрыгивая крошечные кусочки шоколада, – я хочу, чтобы меня поздравляли, когда я только ставлю ногу на линию старта. Думаю, что гораздо больше смелости требуется, чтобы предоставить самому себе возможность, дать себе шанс и согласиться следовать капризу Вселенной, чем для того чтобы вернуться домой с самолюбием в одной руке и силой воли в другой.

Вдобавок та финишная черта не стала для меня финишной, не совсем. Это было новое начало. То, что из моей тигриной глотки вырвался какой-то рык, – правда, но я не уверена, что это был рык триумфатора. Мне предстояло научиться еще многим премудростям жизни дикой кошки джунглей, понять, кто я есть, как женщина, в этом мире. Я не знала, как будет теперь выглядеть моя жизнь, но знала, что уже стою на стартовой решетке.

* * *

«Белизна» в жизни бывает двух видов. Зачастую так называют корректирующую белую жидкость, «замазку», и, пожалуйста, не заставляйте меня начинать бесконечные неуместные рассуждения, в которые я могу пуститься на тему этого и подобных терминов. Большинство из нас использовали «белизну» такого рода в школе, и под большинство, я подразумеваю, очень-очень старых людей, ходивших в школу еще до появления компьютеров, ну знаете, представителей того поколения, что училось до пришествия компьютеров, но сразу после выхода из моды глиняных табличек. Ну да ладно, мы размазывали капли этой «белизны» по своим орфографическим ошибкам и, хотя предполагалось, что они должны были прятать наши ошибки, обычно они больше походили на маячки из папье-маше для наших учителей 11-х классов, которые таким образом раз и навсегда узнавали, что мы не умеем правильно написать слово «горантировать, гаррантировать, гарантировать». Это первый вид.

Второй вид «белизны» – погодный. Бури в природе бывают снежными или песчаными, но песчаные я здесь трогать не буду, потому что, говоря технически, их корректнее называть «бежина» от слова «бежевый». Настоящая природная «белизна» случается, когда снег начинает двигаться облаком, либо потому что его слишком много, либо потому что ветер или туман, или и то и другое, начинают кружиться в особом танце со снегом, двигая его по воздуху. По сути такая белизна значит, что ты ни хрена не видишь. Для тех из нас, кто сидит у себя в домике, попивая одну за одной кружки горяченного шоколада со взбитыми сливками, такая «белизна» прекрасна, она служит прообразом зимы, вихрями кружащейся прямо у нас за окном. «Вот так буря сегодня», – приговариваем мы.

Для тех же из нас, кто в этот момент пребывает на горе, входя во второй поворот на трассе категории «двойной черный ромб», или, скажем, тех, кто находится во дворе дома, недоумевая, куда вдруг пропала входная дверь, «белизна» представляет собой нечто совершенно иное. Говоря откровенно, она приводит в ужас. Ни с того ни с сего ты оказываешься внутри снежного шара, но с той лишь разницей, что твои ноги не приклеены к полу, как у фигурок в таких шарах. Начинаешь испытывать тошноту, потому что не можешь отличить пол от потолка, а потом – и да поможет тебе господь – трехлетка, держащий в ручках снежный шар, начинает трясти его, не обращая никакого внимания на тот факт, что у тебя, фигурки миссис Клаус, запертой внутри, началось головокружение. Вот что такое «белизна».

Она лишает тебя всяких ориентиров и заставляет недоумевать, где все твои друзья, те, которые несколько секунд назад находились от тебя на расстоянии вытянутой лыжной палки. Она превращает местность, по которой, как ты считал, ты можешь кататься на лыжах даже вслепую, в тошнотворные американские горки сомнения. Она заставляет тебя спрашивать саму себя, существует ли вероятность, что ты мог не заметить выход горной породы или какой-нибудь огромный желоб посреди Кугар Милк, зеленой трассы, по которой ты каталась каждое воскресенье на протяжении последних тринадцати лет. Тебе хочется встать на четвереньки, чтобы удостовериться, где именно находится земля, где почва, ушедшая из-под ног. Ты утрачиваешь всякое восприятие глубины. Снежная буря превращает даже лучших лыжников в малышей, катающихся «плугом», которые думают, что, если пару раз снять очки, а потом надеть их снова, ты начнешь лучше видеть. На самом деле нет.

И разумеется, в заключительный день моего путешествия, видимо, сигнализируя мне о том, что это конец, Вселенная швырнула меня прямо в эпицентр такой бури. Снежный ураган был настолько плотным, что я подумала: меня сейчас вырвет. Честного говоря, я не очень понимаю, зачем поднялась в гору в тот день. Полагаю, я хотела удостовериться, что финишная черта осталась далеко позади. Первые несколько заходов я просто слепо плыла в снегу, жуя воздух, летевший мне навстречу так, словно это был стейк. Я катилась так близко к подъемнику, как только было возможно, надеясь, что каждая его башня будет для меня контрастным ориентиром.

После нескольких кругов я решила остановиться попить кофе.

Может, погода переменится.

Я бросила перчатки на стол перед собой и сняла шлем. Расстегнула куртку и повесила ее на спинку стула. Села на стул и на какой-то миг почувствовала себя как в самолете: выглянув в окно, я увидела толстую пелену облаков, сквозь которую мы, казалось, парили. Как это вообще возможно – двигаться так быстротечно сквозь нечто на вид столь плотное?

Я оглянулась вокруг, и, если не считать немногочисленных сотрудников кофейни, разбредшихся по помещению, в домике никого не было. Я взглянула на огромные стопки лиственно-зеленых подносов. Пусто. Посмотрела на витрины, обычно заполненные банановым хлебом и батончиками гранолы, внешним видом напоминавшими сердечки. Пусто. Выглянула в окно, ища глазами горы. Увидела лишь смотревшую на меня в упор густую, плотную белую массу. Я уронила голову на руки.

«С меня хватит, – сказала я. – Это конец».

Сто шестьдесят один день и 4 161 823 фута вертикальных перепадов.

Я поднялась, надела куртку и медленно застегнула молнию.

Десять месяцев. Пять континентов. Сорок пять гор.

Я надела на голову шлем и застегнула ремешок под подбородком.

Шестьдесят пять кроватей, если их все можно назвать кроватями.

Скользнула руками в перчатки и спустилась по лестнице.

Одна пара ботинок «Tecnica».

Толкнула дверь и вышла из домика. Посмотрела на свои лыжи, одиноко стоявшие там же, где я их оставила, на подставке.

Четыре пары лыж. Три с половины, если быть точным – с учетом происшествия в Японии.

Я взяла каждую лыжу и одну за другой побросала их в снег. Упав, они издали шлепающий звук. Я взяла свои палки, вторую пару за путешествие, и поочередно просунула руки в лямки.

Вставила правый ботинок в крепеж на лыже. Порядок. Вставила левый ботинок и съежилась от отвращения.

Девять докторов, включая массажистов, гонг-хилеров, хиропрактиков и физиотерапевтов.

Глубоко вдохнула, движением ноги стряхнула снег с носков лыж, а потом наконец тронулась, покатившись вниз с горы.

Ну, я не то чтобы покатилась с нее вниз. На самом деле горы подняли меня и взяли в свои руки. Такой порог пересечь самостоятельно невозможно; невозможно самостоятельно передвигаться сквозь что-то настолько плотное.

«Нет, дорогая, – говорил голос в моей голове, который, как я осознала, все это время был моим собственным. – Нет, любовь моя, тебя пронесут через это. Тебя пронесут до самого конца».

В долине по-прежнему стояла плотная завеса снега, и я не могла видеть ничего дальше собственной руки. Быть может, ничего больше мне видеть и не нужно было. Быть может, в этом и был весь смысл путешествия – увидеть себя, узнать свою собственную руку, слепо шарящую в тумане, спокойно ищущую следующую дверь, которую можно было бы открыть, а за ней еще одну.

Оглядываясь назад, я понимаю, какой идеальной получилась эта концовка. Я была не в состоянии разглядеть прошлое и не была уверена в будущем.

Словно горы напоминали мне, что жизнь наша по сути – снежная буря. Что место, в котором мы теряемся, есть то же место, где и обретаем себя, и что все, что нам нужно сделать, – поставить одну ногу вперед другой. Или, если вас так к этому тянет, сделать это 4 161 823 раза.