Читать книгу "Жизнь прекрасна. 50/50. Правдивая история девушки, которая хотела найти себя, а нашла целый мир"

Глава 22
Отличный день для рекорда Гиннесса

Где-то посреди моего туманного североамериканского трипа меня вдруг поразил звук моего собственного голоса. После долгих месяцев спотыканий об испанский, португальский, бормочущий диалект английского, также известный как киви, а потом французский, швейцарский французский, итальянский, швейцарский итальянский, швейцарский швейцарский и японский, я наконец могла говорить на родном английском и упивалась этим фактом. И поэтому говорила. Говорила много. Словно каждая косточка в моем теле экстраверта теперь стремилась наверстать упущенное время.

Я без промедления завязывала разговоры с людьми, независимо от того, казались ли они заинтересованными в общении или нет. Я не могла удержаться и просто начала трепаться без умолку. Говорила на подъемниках (там общение складывалось лучше всего, поскольку моя аудитория была в плену и не могла сбежать), в очередях к ним, у окошек билетных касс и в барах, тех, что с седлами. Говорила, говорила и говорила. В большинстве из этих мест удавались лишь краткие разговоры, от десяти до пятнадцати минут максимум, но мне было все равно, я просто ввязывалась в невероятное количество поверхностных разговоров ни о чем.

«Так откуда вы, ребят?»

«Надолго сюда приехали?»

«Классный денек, не правда ли?»

«Довольно зябко, а?»

Я была профессионалом по части таких реплик и впечатляющим образом развила у себя умение отвечать без подготовки на аналогичные вопросы от других таких же излишне болтливых, почти навязчивых одиночек вроде меня самой.

В частности, если меня спрашивали, сколько времени я провожу в этой местности или когда собираюсь домой, я отвечала людям рассказом о своем путешествии. Я говорила что-нибудь о том, что следую за зимой по всему миру и пытаюсь накатать 4 миллиона футов. Если и когда это происходило, я практически гарантированно получала ответ, звучавший примерно так:

«Вы собираетесь преодолеть 4 миллиона футов! Это много футов… постойте, а сколько это футов?»

И хотя меня так и подмывало сказать: «Четыре миллиона», я знала, что они жаждут услышать что-то еще, а потому произносила свою реплику про Эверест: «Это как спуститься с пика Эвереста к морю примерно 135 раз. Примерно за день я спускаюсь с Эвереста один полноценный раз и покрываю за день примерно ту же дистанцию на подъемнике».

«Да это, наверное, какой-нибудь рекорд», – отвечали мне.

Первые пару раз я говорила следующее: «Не знаю. Я никогда даже не задумывалась об этом». Но со временем мой ответ эволюционировал: «Да, – говорила я. – Люди говорят мне об этом все время, но я никогда не искала информацию об этом».

Так продолжалось до тех пор, пока я не решила и в самом деле ее поискать.

Как-то раз после катания я вернулась в отель и загуглила «рекорд Гиннесса по преодоленным футам вертикальных перепадов». За несколько секунд я узнала, что все и каждый, кто говорил о рекорде, были правы. Рекорд действительно был поставлен. Согласно данным вебсайта Гиннесса британец по имени Арни Уилсон в 1994 году установил рекорд, преодолев «Наибольшее количество футов вертикальных перепадов за один календарный год». Общий счет его составил 4 146 890 футов.

Крепче держи сраный телефон.

Я перечитала написанное. 4 146 890 футов.

Это всего на пять-шесть дней больше. Если я доберусь до четырех, я смогу добраться и до 4,1–4,2.

Я быстро провела подсчеты в голове. За последние семь недель я накатала 1 250 000 футов, доведя свой общий счет до 3 250 000. Чтобы побить рекорд, мне нужно будет покрыть еще 900 тысяч футов за пять недель.

Для достижения этой цели мне понадобится благосклонность звезд: чтобы все складывалось в мою пользу – и погода, и состояние тела, и состояние сердца, и состояние ума.

Я не думала о том, хорошая ли это идея, плохая или абсолютно, мать ее, безумная. Мне и не нужно было, просто потому что меня охватило какое-то неведомое чувство; какая-то странная энергия стала растекаться по моим рукам и кистям. Прошло несколько секунд, и я вернулась на сайт Гиннесса. За несколько минут я скачала бланк заявки, заполнила его и отправила на сайт.

Следующим делом я разослала электронные письма членам семьи и друзьям, а также маленькой группе людей, интересовавшихся моим путешествием. Я объявила о своем намерении побить мировой рекорд по количеству преодоленных за год футов вертикальных перепадов и нажала «отправить».

Все это, каждая секунда этого процесса, происходила на автопилоте. Словно у меня не было вообще никакого права голоса, как будто я попросту выполняла инструкции, посланные мне Вселенной, вместо того чтобы ставить и задавать цели самой. Во всем этом процессе не было ни капли того, что было бы характерно для прежней Стеф, решившейся погнаться за очередной синей ленточкой. Я ощущала, что это нечто большее, в каком-то смысле больше меня самой.

Час спустя я отправилась спать, думая, что я, черт подери, только что натворила.

Я уже была очень уставшей. Преодолеть четыре миллиона футов и так было вполне серьезным вызовом для меня. Во что я, черт возьми, ввязалась?

На следующее утро я проснулась и увидела несколько новых писем, смысл каждого из которых можно было бы резюмировать фразой: Какого…? Казалось, что члены семьи и друзья были так же шокированы моим решением, как и я сама. Я просканировала глазами каждое письмо, и прочитав последнее из них, увидела, что в папке «входящие» появилось еще одно. Оно было от Арни Уилсона. Выяснилось, что один из 17 человек, бывших в списке моих адресатов, был знаком с обладателем рекорда и переслал ему мое письмо.

Он рассказывал мне, что был тем английским джентльменом, побившим рекорд и говорил о своем восхищении моим путешествием, и в частности, тем фактом, что я шла к своей цели в одиночку. Прежде чем попрощаться, он дал мне совет касательно рекорда – он подбадривал меня, но также рекомендовал не переживать слишком сильно, ведь, по его словам, главным во всей этой затее был сам факт путешествия и стремления к цели.

Я тут же отписала ему ответ и сказала, что его письмо – большая честь для меня. «Как вы можете догадаться, я испытываю глубочайшее восхищение вашим путешествием, – написала я. – Особенно с учетом того, что вы, судя по всему, катались каждый день. Я даже не совсем понимаю, как это вообще возможно физически!»

Также я воспользовалась случаем, чтобы задать ему вопрос. Рекорд Арни был указан в мужской категории рекордов, но в описании его подвига упоминалась его спутница, женщина по имени Люси Дикер. Никаких упоминаний об аналогичных женских рекордах не было, из-за чего у меня появился вопрос: преодолела ли Люси вместе с ним каждый фут в процессе этого подвига, или же она была только компаньоном и «группой поддержки»?

«Если я не смогу побить установленный вами рекорд, я бы хотела побороться за титул рекордсменки в женском разряде. Вы знаете, сколько футов она откатала?» – спросила я, прежде чем отключиться.

Весь день я каталась, думая о загадочной женщине по имени Люси, и каким-то странным образом я ощущала, что она где-то рядом со мной, добавляет щепотку грации в каждый мой вираж. Когда я в тот день вернулась в отель, меня уже ждало новое электронное письмо от Арни. Он сказал мне, что да, в действительности Люси откатала с ним каждый фут, и он не очень понимает, почему ее заслуги не получили признания. Также он сказал мне, что если бы Люси была жива, она бы наверняка пожелала мне успехов в моем нелегком деле.

Прочитав письмо Арни, я загуглила имя «Люси Дикер». Мне не терпелось узнать подробности ее смерти. Я заключила, что она умерла недавно.

Может, она умерла от рака, подумала я.

Нет. Не рак стал причиной ее смерти. Я была шокирована, узнав истинную причину. Выяснилось, что Люси погибла в результате несчастного случая во время катания на лыжах спустя всего три месяца после того, как установила рекорд вместе с Арни. Я принялась читать несколько заметок о ее смерти, и пока читала, не могла отделаться от мысли, что она и правда была со мной весь день и, вероятно, думала я, с самого начала моего путешествия. Быть может, она чувствовала, что мне нужен гид, кто-то, обладающий опытом по части замысловатого танго мужественности и женственности, назовем это так.

День или два спустя я покинула Джексон. Я бы осталась там подольше, но тамошние курорты закрываются раньше большинства других, это как-то связано с сезонной миграцией лосей. И хотя поначалу мне это показалось странным, я быстро поняла, что это вполне в духе Джексона – эдакая идеальная помесь «хиппарской» гранолы и колхоза. Словно это место говорило: «Животные здесь, включая и лосей, символизируют взаимоотношения с матушкой-землей, и мы уважаем их роль настолько, что не трогаем их традиционные миграционные маршруты. Кроме того, Джимми любит охотиться, поэтому мы закрываемся пораньше, чтобы у него было достаточно времени пострелять и завалить парочку крупных туш».

* * *

По пути в Канаду я заехала на «пит-стоп». Может показаться, что этот шаг был контр-интуитивным, учитывая тот факт, что я только что раскрыла всем свои планы побить мировой рекорд, но мое тело требовало передышки. А за последние восемь-девять месяцев я многое узнала о том, как читать такие сигналы. Узнала, когда нужно уметь превозмогать боль, а когда нужно остановиться и передохнуть. Приняв во внимание тот факт, что мои колени были ой как близки к тому, чтобы выйти на полномасштабную демонстрацию с транспарантами, мегафонами и отрядом разгневанных людей, облаченных в неприметную одежду из флиса, я поняла, что сейчас настал подходящий момент остановиться и отдохнуть.

Я позвонила Крису и спросила у него (мысленно подмигивая ему и игриво толкая локтем), не знает ли он какое-нибудь хорошее место, куда можно было бы поехать на несколько дней восстановить силы. Двадцать четыре часа спустя он забрал меня в аэропорту Сан-Диего.

Руки Криса были широко раскинуты в объятии, а на лице его красовалась улыбка во все тридцать два. В правой руке он держал поводок.

«А это кто такой?» – спросила я, прекрасно зная, что огромная черная собака рядом с Крисом это его лучший друг Рэмси. Пару раз мы с ним виделись по Skype, но лично знакомы не были.

«Это Рэмси!» – сказал Крис.

Я опустилась на колени, чтобы прижаться к Рэмси, и в этот момент он завилял хвостом туда-сюда.

«Рэмс… это твоя новая мама», – сказал Крис.

Мы вышли из аэропорта, и в нос мне ударил запах солнечного света, пальм и свежего эвкалипта.

«Тут всегда так пахнет?» – спросила я.

«Как так?»

«Как в отпуске в тропиках».

После столь долгого пребывания в горах я уже отвыкла ото всех запахов, кроме запаха снега, сосен и грязного нижнего белья.

Крис спросил у меня, как именно я хочу отдохнуть, и я рассказала ему, что предпочла бы восстановительную программу из морепродуктов, крепкого сна, купания в океане и еще морепродуктов. Крис вместе с несколькими приятелями-серферами владел старой моторной лодкой, и вскоре после того, как я приехала и наполнила желудок парочкой рыбных тако, мы с ним прыгнули в эту лодку и пустились прочь от берега. Бросив якорь, мы прыгнули прямо в воды огромного, соленого Тихого океана. Это было великолепно. Остаток дня мы провели на носу лодки, то подремывая, то снова просыпаясь. Крис лежал по правую руку от меня, Рэмси по левую, пока солнце палило мою кожу.

Волны мерно ударялись о борт лодки, как вдруг меня поразило внезапно нахлынувшее воспоминание из Японии. Я ехала в автобусе, медленно следовавшем своим маршрутом по сельской местности наверх, в горы. У меня было место у окна, а слева от меня сидела деликатно выглядевшая японка. Дорога была великолепной. На земле, словно вытканный вручную гобелен, лежал слой мокрых листьев и тяжелого снега, а повсюду в воздухе расстилался густой туман. Горстка фермерских домиков веснушками покрывала пейзаж, и из трубы каждого из них клубился дым, мягкой серой лентой скручиваясь в сторону неба. Открывающийся вид предлагал, наверное – без шуток – пятьдесят оттенков серого. Мягкий серый, сине-серый, мокрый асфальт, темный бронзовый серый. Я видела размазанный древесный уголь и помятые тени, плотную сажу, полосами стекавшую вниз, от крыш домов к дорогам, с боков фермерских домов к тротуару цвета олова. Это была навязчивая картина, оживший прямо перед моими глазами образ.

Совсем крошечная японская леди, сидевшая рядом со мной, пропустила все самое интересное. Чтобы прояснить ситуацию, скажу, что причина этого была не в том, что мое сравнительно более массивное тело белой женщины загораживало ей вид. Впрочем, так оно наверняка и было, я уверена, но это не имело значения, потому что ее глаза были приклеены к карте, которая была развернута перед ней. Она изучала эту карту с большим вниманием, отрывая от нее взгляд только когда водитель объявлял названия мест, в которые мы заезжали или у которых останавливались. Какое-нибудь название вылетало из его уст и летело до середины салона, а она ловила его в полете, а потом пальцем проводила линию от места, которое мы недавно проехали к месту, в которое только что прибыли.

Эта женщина была решительно настроена в точности отследить свое местоположение на карте. Я не уверена, что именно случилось бы, если бы мы по каким-то причинам забрали бы немного влево или, боже упаси, сошли бы с маршрута. Внешне она была сдержанной и спокойной, сохраняла, казалось, полный контроль, но вся ее энергетика указывала мне на то, что внутри она до крайности расстроена. Я не знаю точный перевод этой фразы на японский, но могу гарантировать вам, что именно расстройство не давало ей покоя.

В конце концов я перестала таращиться на нее. Главным образом, потому что осознала: если бы я была до крайности расстроена, я бы не захотела, чтобы крупная белая женщина неотрывно пялилась на меня, но также меня отвлекала восхитительная серая картина за окном. Я отвернула свою голову и вновь оказалась поглощена серым цветом окружающего мира.

Но эта женщина не выходила у меня из головы еще несколько последующих дней. В итоге я стала умолять Вселенную дать мне ответ.

«Почему? – вопрошала я. – Почему она так важна?»

А потом до меня дошло. Я была как она. Я была этой женщиной.

Прежде я всю свою жизнь жила как эта женщина с картой. Каждое событие было спланировано заранее. Вписано в сценарий, взвешено, взято под полный контроль. Я в точности знала, где и когда должна очутиться на том или ином этапе жизни, и когда этого не происходило, – бум! – огромная доза расстройства. Прежде я была полностью поглощена мыслями о конечном пункте и совершенно не уделяла внимания самому путешествию. И, как и большинство тех, кто прибегает к картам для навигации в пространстве жизни, в плане картографии я полагалась на других; мои карты были унаследованными, переданными мне предыдущими поколениями «чистокровных коз».

Раньше карты доставляли мне головокружительную радость. Измерение прогресса, порыв узнать, что я переместилась из точки А в точку B. Галочка! Крестик! Сделано! Но теперь, лежа на лодке в Сан-Диего и вспоминая свою прошлую жизнь, я осознала, что трепет возбуждения всегда проходил мимо меня. Приехать в пункт B лишь для того, чтобы отметить на карте пункт C, потом пункт D, а потом E – ну, это совсем не так захватывающе, как разглядывать серый цвет, пока Вселенная пишет картину прямо у тебя на глазах, картину, понемногу приоткрывающую завесу над тем, где ты окажешься следом.

Я почувствовала, как соленая вода высыхает на моей коже.

«Я смогу», – сказала я Крису.

«Конечно сможешь, Пташка», – ответил он. По его тону я поняла, что он имеет в виду рекорд.

«Нет, я про это», – сказала я.

Я села и посмотрела ему в глаза.

«Я про переезд сюда, в Сан-Диего, без плана, без карты, без понятия о том, что случится дальше или чем я буду заниматься или как буду кормиться, если не считать подъедания оставшихся в твоем буфете запасов и траты сотен долларов на рыбные тако с кредитки. Я смогу. Не зная никакого ответа на вопрос «как» или того, что случится в конце, но я смогу».

Крис потянулся, чтобы поцеловать меня.

«Мы будем заниматься этим вместе, Пташка», – ответил он.

* * *

Три дня спустя я вылетела из Сан-Диего в Калгари, Альберта. Я осталась на ночь в доме у своих тети и дяди, а потом села на автобус, следовавший в Голден, Британская Колумбия. Четыре с половиной часа спустя я стояла у лыжной базы горного курорта Kicking Horse.

Я запланировала провести в этой местности пять ночей, и скажу честно, если бы город Голден не был таким сонным, я бы, наверное, осталась здесь навсегда. На самом курорте было 58 трасс категории «двойной черный ромб»[32]32
  Эти трассы даже более сложные, чем «Черный ромб», из-за исключительно крутых склонов и других опасностей, таких как узость трассы, сильные ветра, присутствие помех, таких как крутые трамплины и деревья. – Прим. пер.


[Закрыть], восемьдесят пять желобов между скалами, прошивавшими территорию курорта, две или три массивные чаши и бесконечное количество очень-очень крутых и ухоженных спусков. Вкратце «Кикин Хорс» это самый настоящий, мать его, жеребец. За пять дней я накатала там 200 тысяч футов, и это было, смею сказать, легко.

На третий день моего пребывания там небеса были особенно чистыми, а потому я решила прерваться на обед на вершине горы. Кушая, я неотрывно глядела на гигантских исполинов, представавших передо мной во всей красе. Перселлы, Селкерк и, конечно же, канадские «Скалистые». Следует отметить, что все перечисленное – не просто пики, а гигантские горные цепи, и втроем они образовывали линию, стоя позвонок к позвонку, и простирались далеко на север, юг и запад от меня.

Единственная истина, выкристаллизовавшаяся в моем сознании за время этого путешествия, такова: я не могу представить свою жизнь без гор.

Они вдохновляли меня. Они освобождали меня. Они научили меня большему, чем любой из людей. Они показали мне, что жизнь – потрясающее противоречие, тест на то, сколько истин мы можем удерживать в своих руках одновременно.

Горы говорили со мной громко и отчетливо, и в то же время они помогали мне понимать силу тишины и звуков, живущих в ней. Они освобождали меня и одновременно учили тому, каково это – быть приземленной, привязанной, неподвижной. Они рассказывали мне об эрозии, о вещах, которые рушатся и растворяются, и они учили меня постоянству, вещам, что выдерживают испытание временем. И самое главное, они научили меня, что одного не может быть без другого. Силы не может быть без слабости, света без тени, мужчины без женщины. Ты не можешь быть собой лишь наполовину и надеяться, что сдюжишь.

Я размышляла о разговоре с подругой, состоявшемся примерно за неделю до этого. Мы рассказывали друг другу новости о своих жизнях, и я делилась с ней подробностями своего путешествия до сего момента. Рассказывала о том, какими американскими горками эта поездка стала для меня, о взлетах и падениях, поворотах и виражах, выбивших меня из колеи собственного «я», а затем вернувших обратно. Это был разговор о глобальных вещах.

Я сказала ей, что чувствую, как моя жизнь начинает развиваться в новом ключе, становясь менее стабильной, менее очевидной, но странным образом более безопасной и надежной. Я сказала ей, что пытаюсь привыкнуть к этому и что, на мой взгляд, большим уроком для меня (она профи по части больших уроков) будет понять и принять новые и более серьезные взлеты, которые придут вместе с новыми и более серьезными падениями.

«Вот с этим я сейчас борюсь», – сказала я.

«Что ж, удачи тебе в этом деле, Стеф, – ответила она. – Я только не уверена, что люди захотят сесть на борт корабля, который ты будешь вести таким образом, а если и согласятся на это, то могу гарантировать: они сбегут с него очень быстро. Тебе нужно найти способ выровнять киль, детка».

После того разговора я долго плакала. Ее прямой ответ причинил мне сильную боль. Но сидя на вершине «Кикин Хорс» и окидывая взором безумный океан гор, я осознала, что она была неправа. Хотя, наверное, неправа неподходящее здесь слово. Может, я осознала, что ее правда просто не умещается в ладони моей руки.

Но что я знала, чему меня научили горы, так это тому, что в жизни есть пики и есть долины, есть в ней тьма и есть свет. Что жизнь бывает сурова, а бывает легка и гладка. И во всем этом мы и обретаем себя. Здесь мы можем вырезать что-то из ничего. Мы не узнаем, кто мы есть на скучных, однообразных, невыразительных этапах своих жизней. Мы узнаём себя тогда, когда оказываемся зажатыми между камнями и скалами, когда сбрасываем оковы на крутых склонах – это испытание, пройдя которое мы узнаем раз и навсегда, можем ли высвободиться и катить по своей собственной лыжне.