Читать книгу "Лекции по истории позднего Средневековья"

Лекция 42. 23 марта

Мы видели, что Генрих IV проложил себе наконец дорогу к престолу вторичным обращением своим к католицизму. Провозглашенный по смерти Генриха III дядя Наваррского короля кардинал Бурбон под именем Карла X был слишком незначительный, притом преклонных лет старик, не имевший влияния и могущества. Фамилия Гизов, долго стоявшая во главе судеб Франции, разделилась по смерти двух братьев, убитых в Блуа. Глава этого семейства герцог Майень (Mayenne) вел не без чести войну против Генриха IV, но не решался идти той же дорогой, какой шли более даровитые его отец и брат, так что в сущности Генрих не имел уже себе серьезного противника, между тем как испанская партия встречала себе много сопротивлений в национальности французской. В 1594 г. Генрих IV вступил в Париж. Сверх его побед и политических переговоров, которые вел он так искусно, ему много пособило изменившееся направление общественного мнения: Лига потеряла приверженцев между средним сословием, испуганным решительными поступками черни, повесившей нескольких из членов парламента. Во главе низшей массы стояли 16 начальников кварталов и несколько фанатических легистских проповедников, но во мнении среднего сословия совершилась перемена. Признаков перемены было достаточно; между прочим, обличал ее упомянутый нами памфлет под именем сатиры Мениппейской. Несколько молодых людей, его сочинителей, пародировали в нем различные направления Лиги, влагая в уста вождей ее задушевные их мнения. Конечно, Лига представлена здесь со смешной стороны, но в этой книге было много и нравственного смысла: она была великим фактом, выразившим общественное мнение и, в свою очередь, подействовавшим на него. Многим она объяснила тайну их собственной мысли. В следующем же, 1595 г. Генрих помирился с папой, хотя он возвратился уже прежде к католицизму: торжественный обряд возвращения совершен был нельзя сказать, чтобы почетным для короля образом.

Таким образом, король Наваррский достиг той цели, к которой так осторожно и ловко шел он в продолжение многих лет, достиг, несмотря на все препятствия, с которыми должен был бороться в качестве еретика и которые, с другой стороны, представлялись ему со стороны Гизов. Он сел на престол, благословленный папою, принятый средним сословием. Но в массе осталось чувство недовольства и фанатической ненависти к отступнику: этому свидетельством служила попытка на жизнь короля Шателя. Замечательно, что общественное мнение при каждом событии такого рода указывало на иезуитов как его виновников. Убийцы, конечно, не все были подучаемы членами этого ордена, но ответственность точно лежала на них вследствие их роковых учений.

Война с Испанией шла вяло и кончилась миром в Вервене 1598 г. Со стороны Испании этот мир был признаком бессилия: она должна была отказаться от той великой роли, которую играла в XVI столетии. С тех пор она сошла со степени первоклассных держав Европы.

В том же году, закончившем французские войны, не прерывавшиеся целое столетие, ибо мир, заключенный чрез три года с герцогом Савойским, не имел большого значения, так как самый враг не был опасен Франции, издан был достопамятный Нантский эдикт, которым протестанты получили свободу отправлять свое богослужение. Но этим не кончились вознаграждения, которыми должен был король помогавшей ему партии. Он предоставил ей, кроме того, право собираться на соборе, управлять своими церковными делами.

В случае нападения Лиги протестанты могли защищаться вооруженной рукой. Они остались, таким образом, государством в государстве, началом, хотя побежденным, но не безвредным, с которым рано или поздно должна была вступить в борьбу центральная власть. Эти уступки происходили, конечно, не из народной терпимости, вражда оставалась здесь в той же силе, они происходили из личного религиозного равнодушия Генриха. Этот характер Генриха откроется нам еще более из краткого обзора событий его царствования, его отношений к партиям и состояния дворянства. Между его ближайшими слугами мы почти уже не видим тех старых верных слуг, которые прежде сопровождали его на поле битвы; они живут в поместьях своих, король дружелюбно обходится с ними, но он окружен уже во всех делах своих лигистами, своими прежними врагами. Многие приписывали это великодушию: мы вправе отказать в нем Генриху, он действовал из одних расчетов. Трудно найти государя более неблагодарного: он сам говорил, что старых и преданных друзей незачем награждать, они и без того будут служить; надо привлекать и задабривать врагов. И в этом он действительно успел: он вверял лигистам государственные дела и пользовался их деятельностью для своих целей. Решительных и крутых мер по достижению престола он не любил употреблять. Он одолел остатки аристократической оппозиции денежными сделками; 30 миллионов – сумму огромную по тому времени – заплатил он французским аристократам за их покорность. Особенно дорого стала ему покорность герцога Меркёра (Mercoeur) в Бретани, который долго оставался там независимым. Расписки в получении этих сумм сохранились доселе, их можем мы найти в 10-й книге записок Сюлли.

В сущности политика Генриха основана была на глубоком презрении к людям, но государство отдохнуло при нем от своих долгих страданий; раны, нанесенные междоусобными войнами, были отчасти залечены. Обыкновенно честь эту приписывают Сюлли (Sully), одному из немногих протестантов, сохранивших на него влияние; он был генерал-интендантом финансов, ему вверена была армия, надзор за путями сообщения и много других должностей. Смотреть на Сюлли как на великого финансового преобразователя и обладателя великих политических идей в наше время было бы странно. Вышедшие при нем постановления не обличают в нем высших государственных идей: но он был человек строгий, чрезвычайно бережливый, любивший порядок, введший самую строгую отчетливость в дела государственного управления, в этом отношении его можно сравнить с Жаком Кёром, заведовавшим финансами при Карле VII.

Он приложил к государственному хозяйству простые начала управления частными доходами: но этою уже одною отчетливостью он оказал большие услуги государству; расходы перестали превышать доходы, расточительность короля была сдерживаема в пределах умным и строгим министром. Пути сообщения были улучшены, на земледелие обращено большое внимание. К концу царствования Генриха финансы Франции находились в лучшем состоянии, чем где-либо. Король сам очень заботился о благосостоянии подданных. Ему беспрестанно надо было сдерживать воспитанный смутами дух дворянства: дворяне помнили еще то время, когда они жили в феодальных замках, независимые от королевской власти. Войны Лиги, в которых самое существование королевской власти делалось вопросом, укрепили еще более это направление умов. Правители областей часто забывали обязанность подданных, входили сами в сношения с иностранными державами, и французский престол часто бывал в опасности потерять лучшие области, готовые отделиться.

Привыкшие к войнам дворяне скучали миром и искали искусственных развлечений: мы упоминали уже, что в течение 16-летнего царствования Генриха IV, считая со дня вступления его в Париж, во Франции погибло более четырех тысяч дворян на дуэлях. Противники никогда не бились один на один: они приводили с собой человек десять приятелей, которые в качестве секундантов дрались также, сами не зная за что. Генрих должен был прибегать к строгим мерам, чтобы удержать эту необузданность, и строгость эта доходила иногда до жестокости. Так, маршал Бирон, оказавший ему великие услуги, один из тех немногих католических офицеров, которые приступили к нему прямо по смерти Генриха III, считавшийся при этом личным его другом, подвергся смертной казни. В сущности он был ничем не хуже других своих современников и так же, как они, позволял себе смело выражаться насчет короля, грозя отпадением, вел переписку с герцогом Савойским, в чем можно было уличить всех тогдашних начальников областей. Генриху надо было показать пример, который отвратил бы других от подобных дел: Бирон подвернулся ему под руку, и он велел ему отрубить голову.

Если в каждый век данное направление обнаруживается в литературе и жизни так, что часто образ мысли великих политических деятелей высказывается в одном из великих писателей эпохи, то мы, конечно, можем объяснить характер Генриха из сочинений Michel Montaigne, в высшей степени остроумного и скептического писателя. Во всякую эпоху, когда общество разделяется на две стороны, фанатически между собой спорящие, является средняя, равнодушная партия, к которой, с одной стороны, принадлежат люди смелые, не связываемые крайними увлечениями, с другой – слабые, не способные ни к каким энергическим верованиям. Montaigne именно принадлежал к числу тех, которые равно оскорблены были и протестантским и католическим фанатизмом: но оскорбленный этими крайностями, он впал в совершенное равнодушие. На все горячие вопросы, раздававшиеся вокруг него, он отвечал однообразно и холодно qu’en sais je?[266]266
  Что знаю я? (франц.).


[Закрыть] Таков был и Генрих IV. Он не вынес из обеих партий никакого религиозного убеждения: для него политическая необходимость была высшим законом, ей одной он подчинял все свои действия; во всем остальном он был совершенно равнодушен, и, может быть, это равнодушие короля слышалось чутко уху массы, несмотря на внешние его добродетели и те блестящие качества, которые способны были внушить к нему любовь в народе. Но и во всех этих его добродетелях и достоинствах было очень много эгоистического до самого конца его жизни.

В 1610 г. Генрих IV стоял, бесспорно, во главе самого могущественного из государств Европы. 12 лет мира успокоили Францию; в ней было многочисленное воинственное и нетерпеливо ожидавшее новых подвигов дворянство. Отличная артиллерия, хороша устроенные доходы, значительные запасы, и во главе стоял король, который, бесспорно, принадлежал к числу величайших людей той эпохи. Он решился вмешаться в дела Германии по поводу раздоров о наследстве княжеств Юлиха, Клеве и Берга. Затаенной его мыслью было унижение Австрийского дома за мир с Испанией.

Фантастические планы о разделении Европы на несколько государственных систем едва ли могли зародиться в голове такой практической, как у Генриха, но они были ему представлены. Какие он имел тайные намерения, неизвестно, но он отправил уже войско и собирался отправляться сам, когда был убит Равальяком, безумным, полупомешанным фанатиком, на которого смотрели современники, как на орудие чьей-то другой, более дальновидной воли. Мы не вправе делать таких предположений, ибо во Франции те лица, на которые падало подозрение, не нашли достаточных улик. Во всяком случае, смерть Генриха была великим бедствием для Франции (14 мая 1610 г.).

Во главе ее осталась вдова короля Мария Медичи, итальянка, женщина раздражительного и слабого характера, не внушавшая доверия народу, напоминавшая своим происхождением Екатерину Медичи: и ей-то должно было стать во главе государства, едва умиренного и содержавшего в себе элементы новых раздоров.

Спрашивается теперь: в чем состояла заслуга Генриха? Народ недаром сохраняет воспоминания о знаменитых лицах своей истории. Если он был точно храбрый и воинственный государь, это и осталось в памяти народа.

Франция была, бесспорно, ему обязана прекращением смут и примирением боровшихся элементов, именно вследствие того, что он не принадлежал ни к какой партии: это-то примирение сделалось задачей его жизни. Но способы его действования и истинный характер уяснились только в наше время. Опасаясь возобновления смут, на подавление которых потрачена была вся его деятельность, он постепенно ослаблял все старинные французские учреждения, напоминавшие народу его прежнее государственное сознание; он перестал собирать государственные чины, старался ослабить муниципалитеты; все учреждения, в которых выражалась политическая жизнь народа до него, пришли прямо в упадок.

Когда он умер, во Франции было только два элемента: с одной стороны, король, с другой – народ. Но между ними не было никаких правильных отношений. Вековые учреждения потеряли при нем свою силу. После смерти его раз были собраны чины: но это было уже последнее собрание их перед Французской революцией.

Обратимся теперь к царствованию Елизаветы Английской. (Нельзя указать в этом случае ни на одну хорошую монографию. Все, что можно найти лучшего здесь, мы находим в трудах Raumer, в отделах его повой истории и изданных им исторических документах, относящихся к царствованию Елизаветы.) Елизавета вступила на престол в 1558 г. по смерти сестры, Марии Тюдор. Она провела первую свою молодость нерадостно. Мать ее погибла на эшафоте; отец держал ее вдали, долго не признавая законной наследницей; в правление Марии она подвергалась опасности лишиться жизни, предстателем ее был Филипп. Но время это прошло для нее недаром. Она училась много и обладала умом, способным принять с пользой результаты науки. Сверх греческого и латинского она знала еврейский язык, ей известно было много европейских языков; она принадлежала не только к ученым женщинам, но, можно сказать, к ученым мужам. Когда она вступила на престол, ясно было, что она не имела еще правильных отношений к той или другой партии. Были причины, заставлявшие думать, что она готова была сделать католицизму некоторые уступки, если бы в дела ее не вмешался суровый и фанатический папа Павел IV, который принял явную сторону Марии Стюарт, объявил Елизавету незаконной дочерью и брак ее отца недействительным. Этим неосмотрительным поступком папы определились религиозные отношения Елизаветы: она стала во главе партии Кранмера, партии умеренных протестантов. Ревнители католицизма были устранены от должностей. Акт, изданный при Марии, которым Англия возвращалась снова в лоно католической церкви, объявлен недействительным.

Собранный в Лондоне собор из епископов подтвердил во всем волю королевы; обрядные книги, введенные при Кранмере, снова получили свое употребление. В 1562 г. издан акт однообразия, или единства, требовавший от всех подданных однообразия и единства веры; этот акт явно был направлен против католиков и диссидентов, протестантов, учение которых не согласовалось с общепринятым. Потом издано еще несколько положений в этом роде. Эти акты замыкаются актом парламента 1571 г., которым Англия окончательно объявлена протестантской. Но вместо 6 статей Генриха VIII мы видим здесь 36 статей, в которых высказано главное отличие англиканской церкви от католицизма и протестантизма. Приближаясь в догматическом учении к протестантизму, она внешней, обрядовой стороной примыкала еще к католицизму. В ней есть вообще нечто неопределенное, шаткое, и эта шаткость обнаруживалась постоянно в переходах к решительному протестантизму или католицизму. Королева Елизавета сверх того требовала, чтобы каждый член парламента, за исключением пэров, присягал в признании ее в качестве главы церкви. Такая присяга требовалась от всех главных сановников государства. Во все продолжение своей жизни королева строго смотрела за соблюдением этих положений, но она, во всяком случае, была гораздо строже к пуританам. «Католики ненавидели меня лично, – говорила она, – пуритане ненавидят самую власть мою: они враждебны монархическому началу». И в самом деле, протестантские секты рано обнаружили в Англии это направление. Сект было в Англии чрезвычайно много: главными были пуритане… пресвитериане шотландские, многочисленные индепенденты, допускавшие полную неограниченную свободу религиозных мнений, допускавшие, что община должна сама управлять своими религиозными делами, наконец, много сект, переселившихся сюда из Европы, например анабаптистов, и т. д. Но при королеве Елизавете они не могли обнаружиться, ибо она строгостью своей сдерживала их; мы увидим, с какой страшной силой они обнаружились в следующем столетии.

Лекция 43. 28 марта

Мы остановились на царствовании Елизаветы, королевы Английской, и видели отношения религиозных партий в ее правление: мы видели, с одной стороны, католицизм, еще сильный числом своих приверженцев и религиозной ревностью, которая отчасти поддерживалась самыми гонениями, но, с другой стороны, лишенный всякого политического влияния вследствие двух законов, из которых по первому – английские чиновники должны были давать присягу в том, что они признают главою церкви королеву, и по второму закону о единообразии запрещены были в Англии все уклонения от той формы протестантизма, которая принята была еще при Кранмере.

С другой стороны, еще большим гонениям подвергались пуритане, о которых мы также упомянули, сходные с шотландскими пресвитерианами, ставившие церковь как исходящую от высшего начала, сверх государства, и потому не допускавшие светской власти в делах церковных. Но за этими пуританами стояли еще целые ряды более смелых в своих выводах сект; и мы видели, что королева не без основания ненавидела пуритан более, нежели католиков, ибо предвидела таившееся в них противомонархическое начало, хотя, собственно, не мягки были меры и против католиков: по самым верным счислениям, около 200 их пало при королеве. Наконец, сама англиканская церковь содержала в себе часть протестантских догматов с католическими обрядами, и к ней принадлежало большинство людей, нерешительных и робких, готовых признать всякую форму, принятую правительством. Мы увидим из дальнейшего изложения, до какой степени в царствование Елизаветы религиозные вопросы тесно связывались с политическими.

Известно, что при самом вступлении Елизаветы на престол папа Павел IV заявил враждебное расположение к ней: у нее была могущественная и сильная соперница, вдова Франца II, Мария Стюарт.

Мария в глазах значительной части английского народонаселения имела более прав на корону, нежели Елизавета: рождение Елизаветы не всеми было признаваемо законным; вдобавок Мария происходила от старшей линии, она была внучкой старшей сестры Генриха VIII. За нее стояло католичество и французское правительство, видевшие в ее успехах собственные интересы. Мария приняла даже английский герб к своему по смерти Марии Тюдор. Но, когда умер супруг ее, Франц II, она должна была возвратиться на свою родину, и тогда ее отношения приняли другой характер. Трудно было встретить двух женщин, более противоположных между собой, как Елизавета и Мария: Елизавета провела тяжелую молодость в занятиях, свойственных мужчине, не раз даже жизнь ее подвергалась опасности; первую свою молодость Мария провела в наслаждениях парижского двора, ей открывалась самая блестящая будущность, когда смерть ее супруга переменила отношения. Привыкшая к забавам изящного и легкомысленного двора, где все заботы снимали с нее ее дяди, Мария прибыла в Шотландию в трудную эпоху, когда там разгоралась Реформация. Начальником Реформации был здесь некто Нокс, уже упомянутый нами. Он превосходил самого Кальвина, учителя своего, жестокостью своего характера и непреклонностью убеждений; самые невинные забавы казались ему тяжким грехом: легко себе представить, как он оскорблен был формами двора Марии, хотя против нравственности ее трудно было бы сказать что-либо.

С другой стороны, мало было стран, где бы Реформация казалась более необходимою, как в Шотландии: невежество католического духовенства здесь дошло до ужасных границ; многие безграмотные священники в простоте своего невежества порицали Новый Завет, думая, что Лютер сочинил его. Кроме внутренних потребностей народонаселения, Реформация удовлетворяла здесь еще честолюбивым стремлениям дворянства, завидовавшего духовенству, которое, конечно, относительно других сословий было богаче в Шотландии.

И среди этого-то разгара религиозных страстей стала юная королева, не приготовленная к такому порядку вещей, без политической опытности, привыкшая к другой сфере жизни, она должна была здесь растеряться и пасть. Между нею и Елизаветой начинается переписка чрезвычайно замечательная: ясно из нее, что между ними обеими скрывается внутреннее нерасположение; у Елизаветы нерасположение носило характер зависти, она завидует красоте Марии, правам ее на престол, общей преданности к ней католической части народонаселения; Мария также расположена недружелюбно, она знает, что Елизавета пользуется всеми возможными случаями, чтобы очернить ее в глазах подданных и повредить ей. Переписка королевы и Марии, сделавшаяся центром для движения умов не только в Англии, но и во всей Европе, принадлежит к числу замечательнейших источников для истории второй половины XVI столетия (она издана на французском языке в 8 томах князем Лобановым-Ростовским, собравшим ее из всех европейских архивов). Некоторыми чертами ее мы воспользуемся, чтобы характеризовать ближе положение Марии Стюарт и отношение к ней королевы Елизаветы.

Скоро положение Марии Стюарт сделалось нетерпимым. Она решительно не могла держаться среди боровшихся партий и хотела выйти замуж, чтобы опереться на мужскую руку; помехой ее здесь была Елизавета; без нее трудно ей было выйти, ибо Елизавета имела значительную протестантскую партию в Шотландии. Наконец Мария вышла за Генриха Дарнлея отчасти с ведома, но без явного согласия Елизаветы. Этот брак был самым несчастливым для Марии: молодой король отличался только наружной красотой, но был человек очень обыкновенный, ограниченный и бездарный. Вскоре он глубоко оскорбил королеву: движимый безумною ревностью, он ворвался в ее комнату и убил у ног ее любимца ее, певца и музыканта Давида Ричио. Ричио находился действительно в близких отношениях к королеве и пользовался ее доверенностью, но он был человек пожилой и безобразный: королева употребляла его для своих тайных поручений, он был из числа тех итальянцев, которых так много рассеяно было тогда при дворах европейских. Но вскоре самого Дарнлея постигла трагическая судьба: королева не жила с ним, он жил в одном из предместий эдинбургских, Мария посещала его, но один раз, после того как она уехала от него, дом, в котором он жил, был взорван на воздух. Кто бы ни был виновник этого, общее мнение указало на королеву, и не без основания: конечно, не ей в голову пришла эта мысль, но она ею воспользовалась. Виновником дела был некто граф Ботвель, находившийся действительно в любовной связи с королевой. Вскоре он увез Марию, и это похищение сделано было так неловко, что, казалось, будто она сама этого хотела, и обвенчался с ней. Брак с Ботвелем при таких странных обстоятельствах вызвал негодование в целой Шотландии. Нравственное чувство народа было оскорблено. Проповедники реформы восстали с вящей силой против королевы-католички, позволявшей себе такого рода проступки. Кроме того, бароны шотландские смотрели с негодованием на Ботвеля, так счастливо возвысившегося из среды их. Результатом этого было всеобщее восстание: Ботвель, хотя сам по себе мужественный и смелый, не оказал в эту минуту энергии и талантов; он не дал даже битвы врагам своим, бежал, сделался пиратом, взят в плен датчанами и умер в темнице. Но Мария была также взята баронами в плен и заключена; побочный брат[267]267
  Речь идет о графе Джеймсе Мюррее (Murray), который с 22 августа 1567 г. по 22 января 1570 г. был регентом Шотландии.


[Закрыть] ее был назначен правителем во время малолетства сына ее от Дарнлея. Ей удалось бежать, еще раз собрать приверженцев, но она была разбита, и в 1568 году[268]268
  Здесь неточность: Мария Стюарт высадилась на английской территории в Уоркингтоне (Workington) 16 мая 1568 г., после поражения шотландской, католической партии в битве при Ленгсайде 13 мая 1568 г.


[Закрыть] она должна была искать убежища во владениях врага своего – Елизаветы.

В совет Елизаветы было подано прошение относительно королевы шотландской: одни предлагали принять ее с почестями, приличными ее сану, но не держать эту опасную гостью и проводить ее в Париж; другие советовали великодушно восстановить ее на престоле, и третьи, самые ближайшие и мудрые советники, Вальсингам (Walsingham) и Бурлей (Burleigh), предложили как необходимость задержать ее в заточении; последний совет приняла и королева.

18 лет провела Мария в разных замках английских в более или менее тяжком заточении. Но здесь-то она и сделалась именно опасной. Пока она была на свободе, она не могла иметь большого значения: стесненная движением партии и увлекаемая собственными страстями, она прежде не могла стать во главе католического движения против Елизаветы. Теперь, когда несправедливость, ей оказанная, сняла с нее прежние преступления, католики смотрели на нее как на вождя своего. Во всей Европе не было религиозного движения, при котором не произносили бы имени Марии Стюарт. Мы видели попытку Дон Жуана Австрийского, который думал высадиться в Англии со своими войсками, свергнуть Елизавету с помощью католической партии и, женившись на Марии, овладеть короной. И таких попыток было много.[269]269
  Имеются в виду заговоры Трокмортона (1584 г.), Парри (1585 г.), Нортумберленда (1586 г.), Бебингтона (1586 г.) и др.


[Закрыть] В упомянутой переписке есть любопытное письмо, показывающее, как все стремления католицизма были тогда направлены к этой цели. Мы здесь находим целый план, составленный с ведома папы, в котором главную роль должен был играть уцелевший Мальтийский орден, один из великих средневековых орденов, посвятивший себя на борьбу с неверными. Он приглашался теперь католической властью употребить силы против протестантов, прибыть в Англию и в соединении с католиками восстановить Марию на престоле. В награду он должен был получить от королевы в собственное владение Ирландию: здесь был бы центр военных сил католицизма. Много было и других, менее фантастических планов, но все они не удались. Судилище, составленное из особых комиссаров, разбирало дела Марии с ее подданными.[270]270
  Речь идет о так называемой конференции в Йорке-Вестминстере, проходившей с 4 октября 1568 по 13 ноября 1569 г., на которой рассматривались отношения шотландской королевы Марии Стюарт с шотландской протестантской партией.


[Закрыть] Разумеется, с юридической точки зрения, действия его были незаконны, сама Елизавета была убеждена в этом: но дело в том, что комиссары должны были найти все документы, способные очернить Марию. Найдены письма ее к Ботвелю, несколько стихотворений, обличавших ее страсть к нему, и довольно сильные улики ее участия в смерти Дарнлея. Но не только между католиками среднего и низшего сословия она возбудила судьбой своей пламенное участие, но и между высшими аристократами. Герцог Норфольк, один из первых аристократов, даже очень равнодушный к католицизму, увлечен был своим честолюбием и вошел в сношения с Марией; между ними найдена переписка, он был арестован и предан суду.[271]271
  Герцог Норфольк был казнен 2 июня 1572 г.


[Закрыть] Тогда в Англии открылось восстание: двое начальников его, Нортумберленд и Вентворд, провозгласили Марию королевой. Но они были разбиты, и Норфольк заплатил жизнью за это восстание. Эти неудачи, по-видимому, только раздражали католическую партию. В особенности сильно действовали здесь иезуиты. Изгнанные из Англии, они основали на материке училище, в котором воспитывали молодых дворян католических фамилий Англии, по возврате своем на родину поддерживавших католицизм. В этой-то школе в Дуэ, потом в Риме, воспитывались католические миссионеры, которые, переодетые, проповедовали старое учение в Англии и Ирландии. И не одними только словами действовали католики; было даже несколько покушений на жизнь Елизаветы. Документы показывают, что некоторые из них были известны Марии и нашли ее одобрение. Она, конечно, со своей стороны, может быть оправдана, но, во всяком случае с другой стороны, и односторонние обвинения против Елизаветы будто бы без причины казнившей Марию, не совсем справедливы.

В 1586 г. в Англии получено было известие об опасных покушениях Филиппа II. Это заставило ускорить решение. Бурлей и другие предложили предупредить эту опасность казнью Марии. Несколько лордов и комиссаров отправились в замок, где находилась Мария, произнесли над ней приговор, наперед готовый: 8 февраля 1587 г. Мария была обезглавлена. Смерть ее произвела сильное впечатление в Европе. Тогда все вспомнили о необыкновенной красоте ее, добродетелях, уме, забывая о ее проступках. Самые несчастья ее возбуждали сильное сочувствие и сожаление, хотя они большей частью были заслуженные, вызванные ее собственными проступками.

Елизавета старалась сложить с себя вину и слишком нечестно наказала своего секретаря Дэвисона, будто бы слишком скоро поспешившего исполнить ее приказание, данное на всякий случай. Эта уловка, впрочем, не обманула никого. Но смерть Марии положила конец движениям католической партии в Англии: она осталась без вождя. Сын Марии, Яков VI, был еще очень молод, он был воспитан не в католицизме, показал небольшое участие в судьбе матери и, конечно, по личным талантам не мог стать во главе одной из партий.

Теперь нам остается сказать несколько слов о других событиях царствования Елизаветы. Известна судьба Непобедимой Армады, она погибла, конечно, не столько от неудачных битв, сколько от бурь: но война эта указала Англии настоящее назначение. Тогда-то явились те великие мореплаватели, которых можно назвать праотцами английского флота. Многие из них, в сущности, были счастливые пираты, составившие себе огромные богатства грабежом испанских колоний и кораблей. Удачи эти возбудили в народе предприимчивость; корсары, которые в другое время подверглись бы строгости законов, сделались национальными героями. Чтобы познакомиться с бытом этих моряков, надо читать их биографии; стоит только указать, например, на биографию Дрейка,[272]272
  Здесь неточность. Следует читать: Чарлз Невиль, граф Уэстморленд. Возможно, речь идет об описании кругосветного путешествия Ф. Дрейка.


[Закрыть] одного из знаменитейших тогдашних моряков: в обыкновенное время он заслужил бы имя смелого, но жестокого, кровожадного и бесчестного пирата. Внешняя политика Елизаветы увенчана была самыми блестящими успехами. Ее в насмешку называли протестантским папой. И действительно, если папа был центром католического мира, то королева была центром протестантского; везде, где дело шло о движении протестантов, она помогала им и войском, и деньгами; она помогала и французским гугенотам, настолько, по крайней мере, чтобы задержать решительное торжество католицизма.

Зато не было королевы, которая была бы предметом такой всеобщей лести со стороны протестантской партии; король Генрих IV остался здесь верен своему характеру; он знал слабую ее сторону, знал, что, приближаясь в то время уже к 1560 г., она имела притязания на некоторую красоту; в присутствии посла Елизаветы Генрих вздыхал перед ее портретом; тот уведомлял королеву о вздохах французского короля как о важном деле. Вообще в ней было какое-то странное сочетание великих качеств с мелким тщеславием женским: она гордилась именем девственной королевы, до 70 лет считала возможным внушать пламенные страсти, щедро награждала за лесть в этом отношении. Внутри государства она водворила строгий порядок и благочиние, которых Англия дотоле не знала. Сокровища, отбитые у испанцев, побудили англичан к новым предприятиям: тогда-то начали они занимать земли в новом мире. Сэр Вольтер Рели открыл Виргинию. Здесь видим мы, как тогда с самыми практическими предприятиями соединялись фантастические цели: Рели отправился в Америку в надежде найти там Эльдорадо, страну, изобилующую драгоценностями, где золото валяется камнями; вместо того он нашел страну бедную и суровую – Виргинию и табак. Он умел воспользоваться этими открытиями и показал Англии на всю важность колонизации в Америке. Великий мореплаватель, великий ученый, великий царедворец, он не остался чужд свойственных его веку слабостей: он писал исполненные нежной страсти стихи к королеве, которой было тогда около 70 лет; здесь он называл ее изящною нимфою. И можно сказать, что ловкая лесть не менее помогала ему при дворе, как и его великие заслуги. В истории народов вообще можно найти благоприятные эпохи, когда силы народа особенно напрягаются и талантливые личности являются во всех сферах: такова была для Англии эпоха Елизаветы.