Текст книги "Благословенно МВИЗРУ ПВО. Книга вторая"

Незадолго до переезда семьи комдив, якобы невзначай, отправил меня в Ригу в штаб бригады и подсказал, что там я могу оформить все проездные документы. Так я и поступил. Получил документы и с вокзала отправил заказным письмом в Минск. Оставалось ждать и потому писем мы с Карькой больше не писали. Общение было ежедневным, но по телефону.

Доложив о дате и времени прибытия моих Иришки и Антошки, Дулинов вновь, как бы мимолетом, выделил мне три дня на встречу и устройство. Я знал, что на это мне положено 10 суток, но промолчал, помня, что уже не раз их использовал незаконно.

Получив в Тукумсе на вокзале багаж, прибывший, так называемой, большой скоростью, к утру я собрал кроватку, разложил по полкам шкафа многочисленные мелкие вещи и был готов принять пополнение.

На следующий день в аэропорту встретил это долгожданное пополнение. Началась наша совместная самостоятельная семейная жизнь.

Первые дни и недели были, конечно, очень сложными. Многого не хватало из вещей и посуды, многого мы не знали и не умели. И здесь проявилось то самое офицерское женское братство. Нам помогали все соседки, и даже продавщица из крохотного армейского магазинчика, разместившегося в здании котельной. Даша, кажется, так звали продавщицу и товароведа в одном лице, в лётном военторге добывала нам различный дефицит – сгущенку, тушенку и, правда, очень редко, так нужные для приготовления пюре яблоки, а для морсиков южные сухофрукты – изюм и курагу.

Отмечу, что появление в квартире №15 новых жильцов совсем без радости было встречено соседями Можаевыми, особенно Володиной супругой. Нельзя сказать, что мы ссорились, но отношения были достаточно напряженными. И понятно – на кухне стало две хозяйки: обе минчанки, обе образованные и интеллигентные и обе замужем за выпускниками одного ВИЗРУ одного года и одной группы дивизионов. Я видел, что Иришка своей тактичностью слегка проигрывает Валентине, но и не уступает в сохранении неприкосновенности своей территории, как на кухне, так и в ванной, заставив меня везде, и даже в прихожей, натянуть свои бельевые веревки для наших ползунков, простынок и пелёнок-портянок.

Эта напряженность Валентины «коммунальной» жизнью в дальнейшем нам здорово помогла. Если моя Карька, пусть даже внешне, была вполне удовлетворена бытом, и для неё главным было – «был бы милый рядом», то Валентина, не при нас, конечно, сильно давила на Володю. Это я узнавал на службе, когда мне друзья укоризненно поясняли, мол, Можаев скоро отдельную квартиру отхватит, а ты и не шевелишься.

Володя действительно с необъяснимой настойчивостью «пробивал» себе улучшение жилищных условий. Непрерывно напоминая всем, что он начальник отделения командного пункта группы дивизионов, и с ним нужно считаться. Я же, по совету м-ра Шахова, просто написал рапорт о расширении своей жилплощади и подал его по команде. Замполит сказал – сиди тихо, будет тебе квартира. Володю переселим, и будет тебе и твоя и его комнаты, вот тебе и отдельная квартира. Жизнь показала – так оно и свершилось, но чуть позже.

Пока я защищал воздушные рубежи нашей необъятной родины, Карька вела домашнее хозяйство. У неё это, на удивление мне, получалось очень профессионально. Она не только вкусно подкармливала Тотошку и ела сама, но и меня регулярно баловала всякой вкуснятиной. Правда, почти всегда удивлялась, как быстро я всё сметаю с тарелки и почему-то запиваю чаем с двойным бутербродом. Обжора, говорила она, смущаясь, и ласково добавляла – завтра приготовлю по-больше.

На одном из семинаров для руководителей групп политзанятий в Риге я познакомился с двумя лейтенантами – Виктором Андросом и Игорем Рубинным. Оба были выпускниками 1976-го года и, как оказалось, служили на комплексе С-125 «Печора» на нашей, как я считал, Андалузии. Витя окончил Минское ВИЗРУ, а Игорь – Энгельсское ВЗРКУ. Познакомились и как-то быстро подружились. Совсем скоро мы с Игорем познакомили наших жен, Карьку и Надежду. Наши девчонки тоже нашли много общего, а Витя стал нашим подопечным, мы ведь были «опытными» женатиками и дружно решили его поженить. Сватовство л-та Андрос стало важнейшей целью в наших дружеских отношениях.

Как я и обещал Карьке, что помощи от меня будет мало, так и получалось. Чаще всего приезжал я поздно, не раньше часов 8-ми вечера, усталый и голодный. Встречала меня жена всегда радостно, и обязательно красиво приодевшись. Однако, все свои домашние обязанности выполнял безропотно и даже с удовольствием. Главной моей заботой была стирка. Это мне удавалось легко. Вот гладить я не любил, особенно распашонки и маленькие чепчики. В них утюг не помещался, а проглаживать требовалось с двух сторон. На службу тоже убегал, если ночью не вызывали по тревоге, рано. Будить не хотел. Часто ночами Тоха капризничал, особенно когда резались зубки, и Ириша не успевала выспаться. А в целом мы как-то быстро наладили нормальный ритм жизни и особых трудностей не ощущали. Карька вообще показывала чудеса мужества и терпимости, казалось, ей всё дается легко. Я ею восхищался, но говорил редко. Раньше, в письмах, мне ласковые слова довались значительно проще.

Труднее всего Карьке доставалось, если дивизион заступал на боевое дежурство. Тогда я убегал на службу еще до семи утра, сутки дежурил, а днем занимался боевой подготовкой батареи. Очень мне доставалось без комбата, но выхода не было. Батарея числилась на отличном счету, и ронять это звание я не собирался. Часто это выручало в трудных ситуациях с моей дисциплиной и командование бригады уже не раз намекало комдиву о переводе меня в службу ракетного вооружения. СРВ – это элита профессионалов в войсках, высокие должности, престиж и уважение, это хороший быт для семьи в Риге. Начальник СРВ, полковник Тронин, подбираясь ко мне, уже дважды включал меня в состав комиссии по проверке дивизионов и их готовности к боевому дежурству.

Слухи о моём переводе особенно активизировались после перевода Сашки Михайлина в Москву. Год назад он был оставлен в штабе бригады, похоже сработало генеральское звание его отца. Однако в СРВ проявить себя он не смог и, я так думаю, отец же позаботился об устройстве «Патрона» командиром спортивной роты при каком-то армейском клубе. О его судьбе я больше не слышал

Мы с Карькой частенько рассуждали о перспективе военно-инженерной войсковой карьеры, но обычно решали подождать и рассматривать, как основной вариант, поступление в адъюнктуру.

Весна была в разгаре, когда вдруг зазвенели все телефоны, засуетились все командиры, а бойцы принялись резко работать граблями и мётлами. Я приехал на позицию и долго не мог понять, что случилось. Если повышенная готовность, то зачем на объекте самосвал со щебенкой и зачем отсыпают квадратную площадку. Мне растолковали, что по какому-то недоразумению к тебе, Мамонов, на позицию батареи прилетает маршал Советского Союза Батицкий, командующий войсками ПВО страны.

Шутка, думаю, ан – нет! Подбегает Дулинов и, ничего не объясняя, показывает пальцем на подготовленную площадку и выдает: «Чтобы через час здесь было как на паркете – ровно и чисто. И дорожку отсыпать, он же не в сапогах прилетит!».

Я приказал принести «бабу №16» для забивания копиров и утрамбовать щебень до твёрдости асфальта. Сообразил, что вертолет-то не легкий предмет и запросто погрузится в латышскую почву, как мой трактор «Беларусь» полутора годами раньше («баба» – это приспособление с двумя ручками для вбивания в грунт металлических штырей, «№16» – потому что весит 16кг).

И действительно, часа через два появился вертолет Ми-8 и завис над площадкой. Мои бойцы, переодетые в парадную форму, красными флажками указывали экипажу границы посадочного квадрата, а сам заместитель по вооружению, синим флажком обозначал направление ветра. (И когда только, думал я, успели натренироваться. Цирк, да и только!).

Вертолет мягко опустился и (а я был прав!) на пол колеса погрузился в щебенку. Я стоял за спинами командиров, и хорошо слыша Корчагина, прошипевшего себе под нос – «Заасфальтировать надо было бы». Открылась дверца, и шустро выскочил какой-то капитан и лихо выдернул трап. В проёме появилась тучная фигура в серебристом мундире, внимательно осмотрелась и неуклюже спустилась на землю. Попробовала твёрдость грунта, убедилась, что мокро и нет асфальта, ещё раз осмотрелась, вздохнула и, не проронив ни слова, развернулась и… залезла обратно. Капитан в лётной форме тоже вздохнул, пожал плечами, задвинул трап и запрыгнул в вертушку.

Двигатель заработал энергичнее, машина оторвалась от земли и, опустив передок по курсу, с набором высоты – улетела.

Вот и всё – подумал я. Что подумали отцы—командиры – не знаю. Молча, опустив головы, побрели в сторону штаба, наверно, для разбора полетов.

Я с младшим офицерским составом остался на позиции и размышлял вслух о том, что «стрелочником», очевидно, опять буду я и что нужно было подойти к маршалу, подать ему руку, помочь спуститься, доложить по уставу. Друзья же, ехидно подтрунивая, успокаивали, мол, не грусти, Батицкий не единственный маршал, будут на моём веку и более сговорчивые. Миша Аккузин предложил площадку сохранить, забетонировать и в центре установить валун с выбитым золотом изречением: «Здесь лейтенант Мамонов видел маршала Батицкого» и дату сегодняшнего исторического для объекта события».

Посмеялись и разошлись. Как ни странно, но на этот раз меня не наказали. Видно забыли, что надо бы, по привычке.

Значительно позже выяснилось, что накануне у маршала был трудный день, а обильное возлияние, с командующим корпусом, выбило всю верхушку ПВО из строя и пришлось «перекладывать» коридор для самолета главкома.

Откуда появилось название «Андалузия» теперь уже не скажет никто. Военному городку для семей офицеров из двух домов и котельной оно перешло от условного позывного, присвоенного зенитному ракетному дивизиону комплекса С-125М «Печора» при его развертывании. Кто придумал разместить южно-испанскую область Андалусию с главным городом Севилья в Латвийской ССР, да ещё сделать ошибку в написании, уже не выяснить.

Основным назначением маловысотного ЗРК ближнего действия С-125М в период развёртывания являлось прикрытие военного аэродрома истребительной авиации ВВС и ВМФ Советского союза. В 1960 году на аэродроме, получившем название «Тукумс» была размкщена радиотехническая часть 6-го отдельного Ленинградского корпуса, а в прошлом, 75-ом, сюда перебазировался 668-ой бомбардировочный морской авиационный полк Балтийского военного флота, силами которого и был построен военный городок ГОС-1, а довеском к нему прилепили два дома и обозвали просто – Тукумс-3.

После создания группировки комплексов дальнего действия С-200В «Вега», задача Андалузии была расширена, и в боевую задачу С-125М были введены прикрытие комплексов, получивших позывной «Жерлица», а так же военно-морской базы Балтийского флота в Усть-Двинске и кораблей, находящихся на рейде в Рижском заливе.

Для повышения эффективности прикрытия защищаемых объектов Андалузия вместо комплекса С-125 «Нева», имеющего на пусковых установках по две ракеты, получила более совершенный, модернизированный С-125М с четырьмя ракетами на каждой из четырех ПУ.

Для обеспечения жизнедеятельности комплекса в непосредственной близости были построены одноэтажный восьми-квартирный и двухэтажный восемнадцати—квартирный трёх-подъездные дома. В дивизионе Андалузии не предусмотрено штатом такого количества офицеров и потому часть квартир была отведена нашей группе комплексов. Именно так я с семьёй и попал в «испанский анклав» с почтовым адресом г. Тукумс-3, д.80Б, кв.15. Для почтовых служб на всякий случай уточнялось, где находится третий «Тукумс» и добавлялось – в/ч 43690 «Л».

Так получилось, что, едва отпраздновав весенний женский день, нас практически лишили возможности бывать дома. О выходных днях приходилось только мечтать. Группу дивизионов буквально задавили проверками всех высоких уровней. При этом очень мало разъяснялось, к чему мы готовимся. Только в первых числах апреля стало понятно, что готовимся мы не просто к боевому дежурству, а к выезду всего подразделения на полигон для проведения боевых стрельб по реальным целям.

Теперь большинство офицеров сидело за наставлениями и инструкциями по боевому обеспечению и применению вооружения, штудировало Правила стрельбы, отрабатывало вопросы взаимодействия видов вооружения, особенности работы расчетов в условиях применения оружия массового поражения и т. д.

Озабоченность командиров и офицеров мне была понятна – нет ничего более весомого при подтверждении боеготовности дивизиона, чем стрельба и уничтожение реальной цели. Сбил, – значит, главную задачу выполнил, промазал – тогда зачем ты тут сидишь. Вот только мало понятно мне было, а почему меня совсем никто не контролирует. Комдив требовал от меня доведения до совершенства того, что я и так уже почти в совершенстве знал и умел – абсолютное, безусловное и мгновенное устранение неисправностей аппаратуры и обеспечения её боеготовности в любой ситуации. Большего от меня не требуется и ничего другого мне знать не нужно. Мне оказалось ни к чему знание основных документов по руководству боем, секторов стрельбы, карты огня, характеристик воздушного противника … – ничего этого знать было не надо.

Только приезд полковника Тронина расставил в моей голове всё по местам. Оказывается, я был включен в так называемую «группу чёрных инженеров». Это такие люди, о которых знало очень ограниченное количество участников стрельб, а в штате командированных официально мы вообще не числились. Таких в бригаде отобрали четверых, при этом, я потом узнал, самых лучших именно «технарей».

Сначала я даже как-то обиделся на предоставленную мне долю. Всё-таки честолюбивый я порой бываю, да и от громкой славы не отказался бы. Поразмыслив, однако, понял, что если всё пройдет гладко – меня не забудут, а если что не так, так я вроде и не причём.

Такое положение в составе дивизиона мне стало нравиться, я почувствовал определённую привилегированность и независимость, но и величину ответственности за оценку работы всего дорогого мне коллектива. Подведу я – пострадают все, и начал готовится. Мне не нужно было объяснять, что и как делать. Я злился, когда меня докучали расспросами и деловыми советами. За короткий период перессорился с половиной единомышленников и почти со всеми командирами.

Хуже всего то, что ни за что ни про что доставалось и Иришке. Она видела, что я порой психую, старалась успокаивать и не докучала расспросами типа «как дела», «как успехи» и «что случилось». Карька ни разу не произнесла: «Всё будет хорошо. Ты справишься». Она знала, что подобные успокаивающие слова меня буквально взрывали. И моя Джи говорила: «Саш, придумай чего-нибудь эдакое, а?» – и я придумывал.

К примеру, я думал об минимизации бесполезного времени, уходящего на поиск и подбор требуемого инструмента, хранившегося в специальных выдвижных ящиках. Из нескольких сотен нужно было знать, где и какой из нужных ключей сейчас лежит, доставал ли я его накануне и куда потом положил. Задача – нереальная. Решение пришло само-собой – все что надо – ношу с собой, т.е. на себе.

Сначала нарисовал, что хочу иметь, потом из старой солдатской палатки выкроил кусочки для карманов и держателей, нарезал кучу тесемок и шнурков. Притащил всё это домой, разложил на полу и показал Иришке. Вот это нужно сшить – говорю я. А легко – отвечает она.

Дня три я доставал Карьку своим заказом. Порой через два коммутатора, «Жерлицу» и «Андалузию», я вносил по телефону коррективы – что, как и куда переставить. Карька была поразительно терпелива, ей даже нравилось быть участницей «боевой подготовки дивизиона» и незаменимой помощницей своему «мудрому боевому мужу».

Почти неделю я работал в импровизированном фартуке, перекладывая ключи и отвертки из кармашка в кармашек, запоминая, где и что у меня находится. После нескольких доработок и переделок скромный фартук преобразился в оригинальный военный комбинезон, оставалось нацепить погоны. На завершающей стадии провел контрольные испытания и был приятно поражен – на каждых 10-ти минутах я экономил более 2-х, и при этом без суеты и нервотрепки. Своё ноу-хау хранил в тайне до самого полигона, заодно, заставил подобные фартуки, хотя и несколько скромнее, сшить себе своих операторов и механиков-дизелистов.

Финалом моей подготовки к полигону оказались плановые пятинедельные регламентные работы на собственной материальной части батареи. Неожиданно появилась группа СРВ, во главе с Трониным. Почти без слов ко мне вошли три офицера, хорошо мне знакомые, но жутко серьёзные. Зам по вооружению выслушал мой доклад о боеготовности аппаратуры и предложил всем выйти из кабины. То же в это время происходило и в дизель-электростанции и на пусковых установках. Не говоря ни слова, все проверяющие достали отвертки и принялись раскручивать подряд все шлицы регулировочных резисторов и конденсаторов. В течение нескольких минут вся боевая аппаратура батареи, ранее мною с тщательностью настроенная, была полностью выведена из строя. Я был в шоке от такого варварства. В шоке была вся моя боевая смена.

Словно ничего не произошло, полковник Тронин объявляет вводную: «Готовность №1. Аппаратуру к бою!», поясняет, что в результате налета «противника» боеспособным остался дежурный боевой расчет во главе с л-том Мамоновым и первая смена на пусковых установках и станции энергоснабжения. Выгоняет всех своих офицеров, включает секундомер и садится на выходе из кабины, мол, не выйдешь, пока не доложишь о готовности к стрельбе.

Выходящие офицеры сочувственно улыбались, понимая, что положение моё сложнейшее, если не сказать – гиблое. Кто-кто, а они были профессионалами и очень умело «поломали» мою технику. Но у них на тот момент была такая работа – нанести соратнику максимальный урон, сами не раз попадали в подобную ситуацию.

Размышлял я недолго, отдал приказ о начале регламента, нацепил, под вопросительным взглядом главного инквизитора, на себя «комбинезон и начал работать.

По нормативу на проведение восстановительных работ короткой периодичности отводится 2ч 30мин, но это при условии, что техника не подвергалась внешнему воздействию и, уж тем более, умышленному и целенаправленному выводу из строя. Обязательным условием при настройке на рабочем месте должна находиться инструкция по эксплуатации. У меня её не было, не бежать же в секретную часть, если тикает секундомер. Я заметил, что Тронин зафиксировал этот недостаток, но не придал значения.

Завершив менее чем за полтора часа настройку в полном объёме, приказал расчету свернуть контрольно-измерительную аппаратуру и провести штатный контроль функционирования кабины. Подождав минут 15—20, получил доклады от расчетов пусковых установок и провёл расширенный контроль всей стартовой автоматики батареи. По результатам докладов приказал – «Боевые, 2-я и 5-я на подготовку!» и через 2 мин доложил Тронину – «Стартовая батарея 1-го зрдн к бою готова!».

Зам по вооружению встал, пригласил своих офицеров, жестом показал им, мол, проверьте основные параметры, и вышел из кабины, чему-то улыбаясь.

Внезапная комиссия уехала поздно вечером, а я так и не знал, чем же всё закончилось. Наши командиры как-то отмалчивались и не распространялись об итогах проверки. Информацию добывал по крупицам из своих офицеров и зама по вооружению группы. Пока всё складывалось благоприятно, проверку прошли успешно, экзамен сдали и, вроде, можно собираться в дорогу. Приятно было слышать об отзывах офицеров СРВ, напевших дифирамбов в мой адрес. Мне пересказывали фразы что-то вроде «ну, шельмец, я же ему такую хитрую подставу сделал, а выкрутился, нашёл» или «и как он чуть не в два раза норматив перекрыл», а Тронин обмолвился – «и не нужна ему инструкция, он её наизусть знает и к тому же думать умеет. Посмотрите только на его амуницию, у кого такая есть?» Правда, по утру от комдива услышал вовсе нелестные отзывы. Не знаю причины, но раздосадован он был изрядно, а о деталях не говорил. Похоже, здорово подкачала первая батарея в вопросах взаимодействия с командным пунктом и средствами АСУ.

Все эти дни я старался не рассказывать Карьке о своих приключениях. Сам многого не знал и не понимал, а её расстраивать не хотел, хвалил её только и благодарил за амуницию, которая «оставила неизгладимый след в глазах высокого руководства» и, подтрунивая», замечал – простирнуть бы, грязноватая, мол.

Грустно было сознавать, что мои успехи теперь уж точно обеспечат мой длительный отъезд на полигон. Мне и хотелось «пострелять» и жалко было расставаться с моими родными Джипси и Тошкой. Несколько раз заводил разговор о временном переезде их в Минск, пока я по Казахстану гулять буду. Ириша и слушать не хотела, а я колебался.

Решилось все быстро после объявления трехдневной готовности. Командир вызвал офицеров-женатиков и буквально приказал – «семьи отправить к родным, командировка будет сложной и долгой».

Три дня, отведенные на сборы, пролетели быстро и суетливо. Я за это время всё-таки уговорил Карьку уехать до моего возвращения с Антошкой в Минск. Помогали мне в этом хлопотном деле все бабушки и дедушки, и уговорами и делом. Тем не менее, я был рад, что семейство в надежных объятиях и за них можно не волноваться. Сам же с нетерпением ожидал чего-то совершенно нового и необычного.

Рано утром на общем построении был зачитан приказ на марш, назначены необходимые силы, средства, личный состав, выделены караулы, проверены автомобили и техника. С целью скрытности выдвижение колонны было назначено на 20.00, а поэтому почти весь день прошел совершенно без напряжения. Каждый занимался больше личными делами, нежели готовился к боевому заданию.

Ночной марш совершили без происшествий, с периодическими остановками для проверки техники, маскировки и сохранности грузов. Рано утром, совершив марш примерно 60 км, колонна прибыла на погрузочную станцию Олайне. На рампе уже стояли подготовленные под погрузку железнодорожные платформы, рядом брёвна и мотки проволоки. Командиры сетовали, что рампа была неудобной, с боковой погрузкой. Нас, молодых и зелёных, все эти термины мало тревожили, ибо мы и не знали, что бывают другие. Эту и ту впервые видели. Погрузка началась практически сразу, тут поджимало время и торопили дорожники. Освободить рампу и пути следовало строго по расписанию,

иначе какие-то неустойки, штрафы и что-то ещё. Не помогая, я с интересом наблюдал, как на платформы заезжают машины, тягачи, как работают краны и погрузчики. Было новым и интересным как стопорятся колёса автомобилей, как растяжками из «проволки-катанки диаметром 8» скручиванием монтировками устраняется боковая качка машин. Особенно интересно было смотреть на крепление наших тяжёлых транспортно-заряжающих машин сразу на две платформы, да так, чтобы они не мешали в движении на поворотах. Впечатлений было столько же, как когда-то, когда я впервые увидел работу на позиции скреперов и грейдеров. Больше всех на погрузке были заметны «матёрые» Дулинов и Сёмченко. Я не знал тогда, доведется ли ещё когда-нибудь выполнять подобную работу, но любопытство брало верх и совал свой нос во все процессы. Иногда казалось, что моему комдиву эта любознательность даже нравилась, и он кое-что для меня комментировал. Обратил внимание, что после закрепления каждой машины лично забирался в кабину и что-то проверял. На мой вопрос, что он делает, коротко ответил – это, мол, дизель, нужно снять со скорости, чтобы при сцепке не завёлся «с толчка». Мелочь, но мудрая.

Один из офицеров СРВ рассказал мне именно о таком случае. При движении караульный забрался в кабину КрАЗа и крепко уснул. Ворочаясь, случайно включил передачу, а от рывка платформы двигатель завёлся. Солдат спит, а колёса «привязанного» тягача крутятся и буксуют на месте, и так весь несколько-часовый перегон. В результате – дым, пожар и полная замена четырех скатов заднего моста и штраф за порчу платформы. Такие случаи, говорят, не редкость.

Во время погрузки обратил внимание ещё на одно, показавшееся мне даже необычным, поведение командира бригады. До этого я виделся с ним довольно много раз и всегда в роли некоего цербера. Даже не думал, что по-человечески он вообще говорить умеет, всегда с криком, с каким-то надрывом, будто перед ним не его подчиненные, а враги злейшие, подлежащие уничтожению. Здесь же, на рампе, был совершенно другой командир – уравновешенный, внимательный и абсолютно спокойный. Не вмешиваясь в происходящее, внимательно наблюдал и изредка отдавал какие-то распоряжения своим заместителям, лично контролировал организацию перерывов и приёма пищи солдатами, не забывая и о нас, офицерах. Не иначе – «Суворов!», думал я. Мне он понравился, и я решил внимательнее наблюдать за его манерами в течение всех предстоящих учений.

Погрузка колонны завершилась так же организованно, как и началась, построением на рампе. П-к Антонюк сказал несколько фраз, закончив выступление словами – «Остальное всё в приказе». Бригада разделилась на едущих и остающихся, а командиры разных степеней развели своих подчиненных по вагонам. Я в составе группы «черных инженеров», пошёл к нашему плацкартному. Важно было на 10 суток, так ориентировочно определялось время в пути, занять удобное место, подальше от начальства. На время учений у нас не было подчиненных, а нами управлял зам по вооружению. В составе бригады я как бы выходил из подчинения Дулинова, но на самом деле фактически это ничем не регламентировалось. Единственное – я не входил в состав боевой смены дивизиона и не числился в его штате (для инструкторов полигона и посредников). Мы были как бы запасными, в резерве.

Мои коллеги из группы «чёрных» оказались совсем разными людьми и по положению, и по должностям, и по возрасту, но главное, что меня сильно разочаровало, с абсолютно разным отношением к предстоящей миссии и нашей роли на полигоне. Сегодня я с неприязнью пытаюсь вспомнить их имена и радуюсь, что мне это не удаётся. Удобнее будет называть их как-то безлико.

К примеру, первый – капитан из технического дивизиона, специалист по заправке ракет компонентами топлива, два года перехаживающий звание и обозлённый на судьбу, брошенный женой, ехал прост так, потому что было всё равно, а делать что-то надо. Второй – закончивший, вроде, Киевское ВИРТУ и даже, кажется, с красным дипломом, молодой старлей, холостой и очень хорошо о себе думающий, а полигон рассматривает как ступеньку в карьере – ему нужна запись «принимал участие в боевых стрельбах в составе бригады».

Будучи старше меня на пару лет, пытался показать свою эрудицию, но быстро умолк после нескольких моих, не скрою, язвительных реплик. Друг другу мы не понравились и предпочли более не общаться. Третий – даже не помню его звания, молодой, но старше меня, спокойный как слоненок, как занял верхнюю полку и уснул до отправки эшелона, так и уснул, может выпивши был, может устал за день, не выяснял. Похоже из состава командного пункта бригады или средств АСУ.

Какими бы они ни были, мне с ними было по пути, но ехать с ними не хотелось. Помог мой Дулинов. Он появился в нашем вагоне и безапелляционно заявил – «Переезжаешь. Где дивизион, найдешь?»

Через 30 мин я был среди своих, но в компании «неблагонадёжных» – к-на Игоря Заиграева, м-ра Славы Колчина и к-на Валеры Стрельникова. Напротив на боковых устроился сопутствующий офицерский состав в двух лицах штабистов – зам начальника ОК Понамарева и зам начальника тыла Иванькова. Оба очень быстро стали «нашими ребятами» и достойно вписались в коллектив «дивизионных». Я уж было возрадовался, но… опять Дулинов с оригинальным предложением – приказанием — «Мамонов, вы знаете всё?» – «Почти, товарищ подполковник». «Вот всё это „почти“ должны знать Бриль и Донских. У вас 10 суток. Проверять буду сам». Так я опять стал педагогом.

Распорядок дня был вполне лояльным. С подъёмом никто не торопил, все понимали, что дружно встав, в умывальники попадут не все сразу, а завтрак будет только после отрезка перегона. Длительность перегона варьировалась от 3—4 часов до суток. Эшелон-то военный и шёл «литерным под постоянный зеленый», а питаться сухим пайком офицеры не любили. Это объясняло стремление на каждой остановке быстро находить магазины и кафе для затоваривание с перспективой нормальной едой. Естественно, одновременно производилась в солидных объёмах и горячительное.

Имеющийся спирт, приобретенные перед отъездом сухие вина и бальзам, рассматривались как НЗ и к употреблению не допускались. Уставных «фронтовых 100гр» для командировочного «спецсостава», безусловно, не хватало.

Определённые для занятий часы «с утра и до обеда» командирами контролировались, но как-то вяло и лениво, особенно спустя пару дней пути. Я продержался со своими подопечными учениками дней пять и тоже сдался. Занимались по два-три часа не больше, как-то не шла учёба, а то, что пытались усвоить к следующему дню, напрочь забывалось. Да и уверенность моих подчиненных в моей квалификации не способствовала проявлению настойчивости, мол, Александр, нас же все равно к технике не допустят, а ты и так всё знаешь и всё сделаешь.

В последние дня три пути меня действительно начал пробивать мандраж, я всё сильнее начал буквально кожей чувствовать ответственность и серьёзно сел за книги. Секретчики чуть ли не письменно докладывали начальнику 1-го отдела, что Мамонов сдаёт литературу за 15 мин до закрытия библиотечного купе. Тот обычно отвечал —«но без опозданий? Так чего вы хотите. Работает офицер!»

Пока эшелон шёл по России мы редко смотрели в окна. Пейзаж был хорошо знаком и не вызывал интереса. Однако, подъезжая к Кургану, вид из окон стал притягивать всё больше. Для нас, людей лесов и полей, непривычно было видеть сплошную безграничную пустынную равнину, – не то степь, не то пустыня. Я такой пейзаж видел первый раз в жизни, оторопь брала, когда думал о том, что и здесь могут жить и работать нормальные люди, кроме разных путешественников, археологов и геологов. Про шахтеров, которых здесь, говорили, было великое множество, не думалось, это особая каста и люди не от мира сего.

Помимо пустынного пейзажа тоску песчаную подхлёстывала невыносимая жара. В вагоне не спасали все полностью опущенные окна и настежь распахнутые тамбурные двери. Даже при хорошей скорости состава ветер не столько охлаждал, сколь даже обжигал и сушил. Не выходя из вагонов мы чувствовали себя уже загорелыми и выдубленными солнцем, кожа сохла и трескалась, пить хотелось непрерывно. Что интересно, днём совсем не хотелось есть, а про спиртное забыли почти все.