Текст книги "Благословенно МВИЗРУ ПВО. Книга вторая"

Памятный и поучительный след в моей памяти оставили несколько случаев, произошедший во время уже прилично надоевшего боевого дежурства. Пошёл второй месяц, а наш дивизион никак не мог заменить ни один зрдн из группы Баложи. Я уже припотух в стремлении овладеть какой-то теорией из основ «Систем автоматического управления и регулирования», а соратники по боевой смене опухли от безделия и тупого созерцания скучных, без целевых отметок, ИКО (индикаторов кругового обзора). Связались по громкой связи и договорились в полночь собраться в штабном домике и слегка отвлечься. Так и поступили, благо, у кого-то что-то было. Принуждать кого-нибудь к подобным мероприятиям, обычно, не приходилось и ровно в 00.00 все трое сели за (пусть даже не покрытый зелёным сукном) стол и нарисовали пулю. На столе появились бутылка коньяка, набор рюмок из кабинета командира группы и, естественно, колода карт.

Ставили не на выигрыш, а больше «на интерес», по копейке. Сбросили четыре лишние карты, сдали по 10 карт и начали, разлив по рюмашкам и слегка пригубив коньячку.

Было часа три ночи, когда тихо приоткрылась дверь, и на пороге появился Корчагин, командир группы дивизионов. Мы онемели, изобразив персонажей картины Репина «Приплыли», то есть, «Не ждали». Полковник осмотрел нас спокойным взглядом, обратил внимание на початую бутылку коньяка и пригубленные рюмки и, не сказав ни слова, так же тихо удалился. Мы, естественно, свернули игру, слили коньяк из рюмок обратно в бутылку и бросились по своим рабочим местам.

В кабине меня встретил докладом дежурный оператор, который поведал, что командир группы приходил, всё проверил, замечаний не высказал и спокойно удалился.

Утром мы ждали разбора и ни на что доброе и светлое не рассчитывали. Однако, прошёл весь день, но грозы не произошло, командир вообще, вёл себя будто ночью ничего не видел.

Примерно через неделю в точно такую же переделку попали самые заядлые преферансисты – Колчин, Заиграев и новенький «двухгодичник» Майт Корнет. Удивительно, но точно так же никаких экзекуций не последовало. Офицерское сообщество недоумевало, предполагали невероятное, что, типа, игра в карты на позиции во время дежурства – это норма и никому за это ничего не грозит.

Ан, не тут-то было! Ещё через недельку влетела следующая тройка рискованных. На этот раз попались «зелёные», два Володи, Лысенко и Михайлов и Коля Горшков, да ещё как попались. Трудно передать непечатную речь командира, когда он на совещании офицеров распекал троих… за игру в дурака со стаканами водки и сигаретами в зубах. Разочарованию полковника во всём офицерстве не было предела. Подводя итог, «похвалил» некоторых, которые честь знают и о службе не забывают, а если и отвлекаются, то прилично – с пулей и коньячком.

Осенью 78-го года на позицию прибыл уже не молодой лейтенант Майт Корнет, призванный в ряды ВС СССР после окончания Таллиннского университета. Он проработал около года в Эстонской государственной обсерватории, вроде, научным сотрудником. На вопрос, зачем нужно было усиливать оборонную мощь страны человеком, абсолютно не знающим русского языка и чем провинились доблестные зенитно-ракетные войска, которые решили поддержать астрономом, – ответить не мог никто.

Поселили Майта в нашем офицерском общежитии с молодыми, добропорядочными лейтенантами, но шефство над ним взяли «неблагополучные» к-н Заиграев и м-р Колчин. Первый экзамен на право «прописки» в «общаге» Корнет завалил на корню, проигравшись в преферанс в чистую. На следующий день после работы ему всё теми же шефами было предложено реабилитироваться. Ему, в счёт долга, позволялось отужинать в компании учителей, но поскольку он не владел не только русским, но и латышским языком, заказ вызвался сделать Игорь Заиграев.

Я и ещё несколько офицеров были приглашены на «банкет», но мы условились, что платить будем сами, дабы ещё больше не усугублять и без того аховое финансовое состояние «Астронома». Кто-то его так однажды обозвал, и теперь к нему обращались либо Майт, либо по этому прозвищу.

Далеко ходить никто после трудового дня не хотел, и поэтому мы оккупировали лётную забегаловку, в 50-ти метрах ходьбы от офицерского лежбища, прозванную кем-то и видно давно, «Бабьими слезами». Очевидно, потому, что не раз жёнам летунов, в основном – технарей, приходилось вытаскивать своих «отдохнувших» мужей со слезами горечи на глазах.

Мы расселись за двумя сдвинутыми столами, а Майт, Колчин и Заиграев – за отдельный, стоящий рядом в углу. Игорь сразу сделал заказ, довольно громко, чтобы услышала официантка, попросил: – «Красавица, три „Агдама“, пожалуйста!». Майт явно отставал от закоренелых любителей самого дешёвого плодово-ягодного вина, но спустя пол часа всё-таки одолел 0.75 литра, став значительнее разговорчивее и сговорчивее на продолжение застолья. На вопрос Астронома, а будут ли они ужинать, Заиграев, как и ранее, зычным голосом повторился – «Ещё три „Агдама!“, п-ж-л-ста». Принесли ещё три бутылки, и всё повторилось снова. Майк, будто мы не замечаем, стесняясь, «украдкой» стащил у нас со стола кусочек хлеба и закусывал им весь вечер. В сильнейшем «во хмелю», Майта, чуть ли не на руках, отнесли домой, где он задав на последок риторический вопрос: – «Ребята, а ужинать мы когда будем?», – отключился.

Надо отдать должное Майту, но ни на следующий день, ни позже он не вспоминал об этом эпизоде в своей жизни и никого не винил за то, как с ним небрежно и обидно обошлись. Вообще, с ним было очень даже интересно общаться. Он ведь отлично закончил физико-математический факультет, а астрономией занялся серьёзно, потому что очень любил эту науку с детства. А в «Бабьи слёзы пошёл, чтобы лучше узнать кто такие офицеры и может с кем-то подружиться

Не помню, каким образом с нами связались наши родственники Саша и Люда Субботы и однажды нагрянули к нам в гости. Мы с Ириной здорово скучали по родным и близким, и приезд кого-нибудь принимался как праздник.

Вообще, с Субботиками, так мы их любовно называли между собой, нас связывало очень много, В первую очередь, Иришка и Люда были двоюродными сёстрами и дружили, чуть ли не от рождения. Они были ровесниками и легко находили общие темы для обсуждения. Особенно сблизило их рождение мальчишек, об Антоне и Максиме они могли говорить часами.

Тогда нам удалось несколько раз выехать в Юрмалу, посидеть в маленьких кафешках, погулять по Кемери. Антоха стал уже совсем самостоятельным, и с ним не было никаких хлопот.

Юрмала оставила яркий след в моей памяти и не только своим неповторимым разнообразием, красотой и спокойствием, но потому, что с ней связаны мои молодые, не очень простые, но, безусловно, очень важные периоды жизни в целом. Первые совершенно самостоятельные шаги в семье и службе невозможно не запомнить до мелочей. Я уже не удивляюсь, что, вспоминая о тех днях, всё больше и ярче в памяти восстанавливаются не особенно важные детали и эпизоды, и даже имена и фамилии людей, лишь мимолётом промелькнувшие в моей судьбе, но оставившие свой в чём-то значимый след.

Запомнилось одно из моих дежурств, в роли ответственного офицера по дивизиону. Кстати, миссия совершенно ни тогда, ни теперь, не ясная никому по своему предназначению роль и так называемый статус, не определённый ни уставами, ни другими официальными документами «де юре», но введенный кем-то – «де факта». Не обсуждая этот вопрос-нонсенс, мы, подчинённые государевы служивые люди, безропотно поднимали себя из теплых семейных постелей и уходили на сутки к «горячо любимому личному составу, дабы неусыпно наблюдать, как он проводит свой досуг и смотрит недозволенные гражданские безмятежные сны, выходя из-под контроля всевидящих очей командования.

Пользуясь временным после отбойным затишьем я решил уединиться у себя в кабине К-3В и отойдя от казармы несколько шагов в районе стартовой позиции 2-го дивизиона услышал звук, очень похожий на оружейный выстрел. Спустя минуту меня окликнул дневальный внутреннего наряда, что-то докладывая о нападении на начальника караула. Вернувшись в казарму, поднял отдыхавшего дежурного по объекту Володю Лысенко, который приказал вскрыть оружейную комнату и выдать мне и наряду оружие. Для страховки подняли и вооружили старшину батареи ст. с-та Сковородникова, ещё двух сержантов дивизиона и оставили их для усиления в казарме. Личный состав до выяснения происходящего решили не будоражить и не поднимать. Сами же отправились в караульное помещение.

На подходе к караульному городку мы были остановлены окриком вооружённого караульного. Далее действовал дежурный по объекту, выполняющий согласно УВС (Устава внутренней службы), обязанности командира части до его прибытия.

Спустя несколько минут, увидели начальника караула, Володю Михайлова, и в сопровождении разводящего и караульного, двух пьяных сержантов, один из которых сильно хромал. Как позже выяснилось, он был ранен в голень пулей ПМ из пистолета самого л-та Михайлова. Сержанты, одним из них был мой, чуть ли не легендарный Антонив, были до заикания напуганы, и ничего внятного пояснить не могли.

Позже во время дознания выяснилось, что начальник караула, л-т Михайлов, во время проверки несения службы часовыми на посту услышав неразборчивый шум и какое-то пение, зашёл в капонире в кабину ДЭС. Там, в тёплой во всех смыслах обстановке, расположились с бутылкой местной самогонки и солидной закуской два командира отделений энергопитания смежных батарей. Уже изрядно «накушавшись», пытались убедить начкара следовать своей дорогой и не мешать им, заслуженным ветеранам, с честью прошедшим полигон Сары-Шаган, заслуженно отдыхать. Михайлов пытался образумить выпивох, но был небрежно и напористо, подвергнут попытке затолкать его в агрегатный отсек силовой установки. Понимая, что ему с двумя здоровыми, хотя и пьяными мужиками не справиться, а звать на поддержку караульных возможности не было, он выстрелил одному из дебоширов, в ногу. Сержанты мигом угомонились и сдались без сопротивления на милость сильнейшего.

Ввиду неординарности ситуации, разбирательством занялась военная прокуратура и посла окончания вынесла вердикт – сержанта направить в госпиталь на лечение и оформлению документов на комиссию и увольнению по инвалидности, а Володю Михайлова, от греха подальше, перевести служить в другую часть. Естественно, не забыли в личное дело записать строгий выговор, за нарушение статьи УКС (Устава гарнизонной и караульной службы) по применению оружия (не был произведён предупредительный выстрел).

Наиболее откровенным при оценке события был Игорь Заиграев. Мы все, просто сослуживцы и не принимающие участия в юридическом рассмотрении происшествия, а видящие глазами человека, – «а как бы поступил Я», по-разному расценивали поведение Володи. Игорь не скрывал своей неприязни и прямо лично нелицеприятно говорил о трусости и беспомощности в поведении нормального мужчины. Трудно представить, что чувствовал Михайлов, но по выражению его взгляда можно было только догадываться о ненависти и ярости, бушевавших внутри, смотрящего не высокого и не коренастого Володю, стоящего перед детиной двухметрового роста с могучей осанкой.

Игорь Заиграев – персонаж, подобного которому мне, вроде даже не приходилось встречать в жизни. Хотя иногда я невольно проводил какую-то параллель его с моим другом, Сергеем Красовским. Но в отличие от Серёжи, доброго и, порой застенчивого человека, Игорь был волевым, напористым и даже агрессивным.

Капитан Заиграев прибыл на объект М-83 незадолго до моего появления. Вместе с ним для обеспечения группы зрдн средствами собственной радиолокационной разведки воздушного пространства прибыли станция дальнего обнаружения П-14 (5Н84А) «Оборона» и радиовысотомер ПРВ-17 (1РЛ141) «Линейка».

Будучи начальником радиолокационной разведки и имея самостоятельный, не зависящий от техники группы дивизионов свой технический узел, обособленный и аппаратно и территориально и по штату личного состава, Игорь считал справедливым принцип – «сам себе командир и начальник штаба». Своим начальством считал исключительно не Корчагина, а командира бригады п-ка Антонюка и его зама по вооружению п-ка Тронина. Такие отношения постоянно приводило к конфликтным ситуациям и напряженности в офицерской среде. Чувствуя свою необходимость и неуязвимость, к-н Заиграев зачастую вёл себя просто по-хамски.

Его характер в деле я оценил во время поездки на полигон и мне он не понравился. Его самоуверенность, заносчивость и пренебрежительное отношение к сослуживцам моложе по званию и возрасту вызывали в лучшем случае неприязнь, а порой и открытую враждебность. Я же уважительно относился к нему как к опытному и знающему специалисту, а как к человеку относился равнодушно и старался по возможности избегать даже мимолётного общения. Мне кажется, таким подходом были удовлетворены мы оба.

Однажды он рассказал историю, которая никак не вписывалась в образ, выставляющий его личностью отважной или героической. Поскольку он был единственным офицером на двух РЛС, то в наряды его не ставили, и на своей технике часто задерживался допоздна.

Возвращался он как-то ночью с позиции и видит – навстречу бежит, чуть не летит боец, машет руками и орёт, как блаженный. Останавливаю его, – продолжал Игорь, а он заикаясь сообщает, что бежит с поста, он, мол, часовой, охранял стартовую позицию, а на него кто-то напал сзади, он бросил автомат и вот, теперь тут стоит и не знает что делать. Ну, – продолжал Заиграев, пошли мы с ним обратно, притопали на место нападения, пошарил в темноте и нащупал ногой вроде оружие, брякнуло что-то. Только, говорит, наклоняюсь, а на спину что-то как грохнется, … вскочил и с размаху с поворотом как махну! … – а никого нет, только что-то большое и чёрное блеснуло серебром. Думаю, совсем часовой, того, спятил, – на офицера бросается. Ан, нет, – стоит рядом и дрожит весь, трясясь от страха. Видели? – спрашивает меня. Кого видел? – я ему. А он, – Нападавшего. Смотрю я, а вся компания со смеху давится, оказывается это не первый подобный случай. Уже давно на позиции живёт здоровенный чёрный кот, бойцы его подкармливают, а он скучать на посту не даёт, шарится рядом, но ласково, мордой о сапоги трётся, мурлычет. Словом, добрый кот, но объект от чужих защищает. А боец-то, только что в армию призван и караул этот у него первый. Кота-то никто не предупредил. Вот он и напал, на бедолагу, а на Игоря – потому что чужое оружие похитить вознамерился, а тот махаться вздумал, вот и убежал котяра, сам больше всех испугался.

Бывая в городе, я изредка, но с постоянной периодичностью, звонил Степанову и выяснял, когда же начнётся набор абитуриентов для поступления в адъюнктуру. Наконец в середине апреля получил конкретную информацию и в двадцатых числах подал рапорт по команде, пропустив комбата, ибо сам исполнял его обязанности. Комдив и Корчагин тоже не раздумывали и, поставив свои резолюции «Ходатайствую по существу рапорта…», переслали его в штаб бригады.

В последних числах апреля состоялся разговор по телефону с Трониным, после чего меня вызвали в Ригу для разъяснения моих намерений комбригу. П-к Антонюк был не в курсе моих планов и во всём решил разобраться сам. Мы с ним давно не встречались, но фамилию Мамонов он помнил хорошо, но с разными эпитетами перед ней. Вот и решил окончательно выяснить, нужен ему такой старлей, или бог с ним, пусть едет учиться.

Собеседование было назначено где-то после майских праздников, и я не был уверен в положительном его исходе, что-то меня тревожило. Считаю, мне повезло, когда совершенно случайно в Майори на станции встретил отдыхающего Валеру Степанова. Поговорив с ним, я совсем было упал духом. На очень ограниченное число мест уже было подано около двухсот рапортов, а мой пока так и не дошёл. Я был в отчаянье, но Леонтьевич успокоил и там же на почте я написал ещё один рапорт, на имя начальника кафедры полконика Артемьева В. М. Этот жест оказался лишним, но на тот период меня очень успокоил. Сильно я опасался, чтобы не повторилось опоздание, как в случае с моим распределением в МВТУ им. Баумана.

Тем не менее, я считаю, что тогда мы с Валерой поступили правильно, напомнить о себе и Артемьеву и может даже начальнику училища или кому-то из его заместителей лишним не было. Хотя о судьбе второго рапорта я ни разу не слышал.

Вечером того же дня я обо всём поведал Карьке, а она не поверила. Уж очень быстро всё происходило, ведь прошло уже больше трёх лет, как я покинул Минск, да и сама она несколько привыкла к такой жизни. Когда же я показал ей черновики своих рапортов, которые не выбросил и оставил как варианты изложения своих ходатайств в разных редакциях, она, наконец, поняла, что это не шутка. Теперь оставалось ждать какого-то приговора, и это было не просто.

Не будучи уверенным, что столь желаемое всё же свершиться, я всё-таки максимально напрягся в подготовке к экзаменам. Теперь ни минуты, свободной от выполнения своих обязанностей на работе, не упускал. Свой, разработанный ранее график уплотнил вдвое, а перекуры проводил с учебниками в руках. Начал понимать, как много выпускники ВУЗов теряют за два года военной службы, и насколько трудно затем вернуться к решению даже простых задач. Понимая, что мой уход из подразделения принесёт существенное снижение подготовке операторов и механиков, почти не отвлекаясь от своего основного теперешнего занятия начал интенсивную подготовку сержантского состава батареи. Отбор бойцов для замены уходящих опытных «дембелей» проводил не по их анкетным данным, а как-то интуитивно. Не могу сказать, что я был провидцем, но психологом наверно неплохим.

Первого, кого выдвинул, был оператор наведения ГСН (головок самонаведения ракет) и назначил по рапорту приказом командиром отделения К-3В с присвоением звания мл. сержант. Молдаванин, Октавиан Алексеевич Кукуаре, по оценкам в аттестате зрелости был прожжённым троечником, ни единой четвёрки, но по физике, алгебре и геометрии – пятёрочки.

Начальника ДЭС, Антонива, за его нарушение дисциплины, но былые заслуги, менять не стал. «Выменял» у Петра Грешникова доброго бойца, владельца какого-то вымпела «Лучший механизатор колхоза (им. Кого-то.)», – отменного механика тракториста– дизелиста, Ваню Бугая, здоровенного увальня. Иногда мне потом казалось, что эта детина может завести 12-тицилиндровый АСД-200 без аккумуляторов и сжатого воздуха, а просто провернув ручищами. Этому авторитет в казарме завоёвывать нужды не было, он у него еле в гимнастёрке помещался.

Почти не колеблясь, заменил увольняющегося в запас старшину батареи и назначил сосланного к нам на перевоспитание ярого нигилиста и скандалиста Владимира Сковородникова. Коренной москвич, 26-ти лет отроду, с четырьмя курсами технического института, наглый и самоуверенный, стал реальным лидером в солдатском обществе помимо желания всех нас командиров. Вот я и решил не создавать ему конкуренцию, вспомнив нечто подобное, принятое Макаренко в его «Республике ШКИД» и назначить его старшиной батареи. Спустя несколько месяцев после воплощения этого решения, уже перед сдачей мною батареи, Дулинов вынужден был признать, что назначение Сковородникова было верным решением. За всё это время он ни разу не применил силу, его авторитета хватало все вопросы решать просто убедительными и многообещающими жестами.

Таким образом, «освежив кровь» младшего командного состава батареи, я надеялся хотя бы на год оставить подразделение в нормальном боеготовом состоянии и не переживать, что поминают мою работу как бездарную. Теперь я утром ставил довольно сложные задачи по тренировке расчётов, изредка контролировал ход подготовки, а вечером принимал зачёты. И горе было тем, кто не справлялся с нормативами хотя бы на «хорошо». Ночь у них оказывалась бессонной, а утренняя постановка задачи начиналась с довольно жёсткой разминки. Для особо отличившихся расчётов, например, организовывал преодоление препятствий вроде кюветов, обваловок, насыпей на капонирах бегом в противогазах и средствах защиты от ОМП. Сам мало спал и расчётам не давал. А чтобы кто-либо не заявил, что Мамонов издевается над личным составом, все упражнения выполнял вместе с бойцами, в такой же амуниции. Месячная практика показала высочайшую результативность и тренировки по перегрузке ракеты с ТЗМ на ПУ или обратно теперь считались лёгкой разминкой, а установленные временные нормативы перекрывались на 10 – 15 процентов. И ещё один важный момент. Через этот месяц мне ни разу больше не пришлось принимать такие воспитательные меры, и ни один боец не считал меня «Лютым».

Нельзя не отметить, что в этот период нашей жизни в Тукумсе Иришка была особенно предупредительна. Не помню случая чтобы, встречая меня, замызганного и чертовски усталого, хотя бы раз выразило своё неудовольствие или нагрузила какой-либо домашней работой. А сама меня и слушать по-прежнему не желала оставить свою работу. Так училкой – воспиталкой со своими малолетками, и промыкалась до последнего дня.

Незадолго до получения приказа о разрешении комбригом направить меня на учёбу в адъюнктуру Минского ВИЗРУ, часть нашего 27-го корпуса ПВО в рамках какого-то эксперимента была переподчинена Ленинградскому военному округу. Кому и с какого бадуна пришла в голову эта мысль не давала нам покоя и оставалось только гадать к чему это приведёт, когда и чем это закончиться.

Первое, с чего начали штабные окружные уполномоченные, так это с проверки боеготовности группы дивизионов. Нас заблаговременно предупредили друзья-танкисты и мы, проведя необходимые работы, привели технику в идеальное, с точки зрения работоспособности, состояние. Я совершенно не волновался перед комиссией и спокойно встретил у себя в кабине двух майоров с красными околышами на фуражках и пехотными эмблемами в петлицах. Однако, когда один из этой свиты «королевы полей» достал беленький носовой платок и как старшина начал проверять чистоту пультов управления кабины, не обращая внимания на начавшееся хаотичное мигание сигнальных индикаторов, я сорвался с места и с криком – «Идиот, ты что творишь? Идиот!», грубо отбросил этого щёголя от аппаратуры и привёл технику в исходное состояние. Не снижая раздражённости в голосе, буквально приказал майорам покинуть кабину и «не появляться здесь никогда, пока я тут живу!» Я приказал операторам провести контроль функционирования, дабы исключить любые случайности после такого надругательства над родной аппаратурой, а сам вышел из укрытия.

Мои обидчики стояли перед Дулиновым и «председателем» этой комиссии и яростно жестикулируя руками и мимикой, что-то эмоционально рассказывали. Я понял, что это доклад о боеготовности нашей техники и сам не стал подходить ближе, от греха подальше и чтобы не наломать дров на более суровое наказание, чем какой-нибудь выговор.

Примерно через час всех, кто представлял комиссии технику, вызвали в штаб группы. Мы шли и делились впечатлениями, предполагая, что сейчас нас четвертуют как минимум, или посадят на высоковольтную линию без резиновых ковриков. И только теперь мне стало страшно, ибо моё поведение могло перечеркнуть возможность принять участие в экзаменах. Схлопочи я сейчас взыскание, и об адъюнктуре можно будет забыть.

Словом, планировал незамедлительно найти этих майоров, извиниться за содеянное, объясниться как с разумными людьми и попросить не отмечать подробности в «Акте проверки». Но тут же опомнился, вновь вернул себе уверенность в справедливости всех своих действий и решил ждать приговора с честью и молча. Посчитал правильным высказаться публично на совещании после подписания «Акта» и его оглашения.

Завершился этот фарс очень даже прозаично, был составлен объёмный документ с длинным перечнем проверенных вопросов, очень обтекаемо, показано состояние техники с сильным уклоном на стрелковое оружие офицеров и личного состава. К самым серьёзным недостаткам, выделенным отдельным абзацем, были отмечены нарушения некоего «положения об оборудовании стационарных убежищ для личного состава» и вообще вопиющей безграмотностью при определении высоты и цвета окраски настенных «сапожков». Вместо установленных неким наставлением 20см, высота колебалась в диапазоне 15—23см, а колер на ртб был не чёрный, под цвет солдатской ваксы, а тёмно «коричневого оттенка». Действительно, сущее безобразие, и о какой боеготовности может идти речь?…

Внимательно прослушав весь приговор и не найдя в нём отражения моей несдержанности, я не стал выступать с обличительной речью. Более того, я вообще онемел, когда ко мне тихо подошли те самые два майора и сами принесли извинения за своё неуклюжее вмешательство в действия специалистов. Как-то неуклюже провели незримую аналогию с виртуальным случаем, – «А что, если бы тебе поручили проверить ходовые качества, к примеру, бронетранспортёра или амфибии, – а? То-то и оно!». Словом, говорят, извини, дружище, – работа такая, запугать кого-нибудь на перспективу.

Главное же, что теперь я смело и весело обо всём смогу рассказать своей Джипси и мне за это ничего не будет, ну может кроме чисто символического подзатыльника.

Кстати, таким или подобным проверкам были подвергнута многие подразделения ПВО страны, в том числе, радиотехнические войска и истребительная авиация. Эффект был таким же и через полтора – два месяца эксперимент благополучно свернули, вернув голову и ноги на свои места.

Непрерывно поступающие из штаба распоряжения, приказания, приложения к инструкциям, наставлениям и приказаниям, настойчиво требующие от ас на местах усилить …, улучшить.., исправить …, обеспечить и т.д и т.п, в конце концов довели нас и наше командование до такого состояния, что все эти ценные указания попросту игнорировались. Автоматически писались стандартные донесения о выполнении, перевыполнении и сокращении сроков на, примерно, 2—3 процента или, скажем, в 1,2 раза.

Этот случай из той же серии. Я после дневных занятий со своим расчётом занимался отчётностью по расходу дизельного топлива, как вдруг в кабину влетает загнанный посыльный и молвит, мол, вас вызывает командир группы. Не понимая, зачем я ему потребовался, да ещё так срочно, как говориться, всё же поспешал.

Перед кабинетом Корчагина сидел начальник штаба группы и сосредоточенно листал какую-то ветхую брошюрку, вроде бы по собаководству. Не поднимая головы, бросил мне: – «Заходи… Ждёт…».

Я постучал в дверь, зашёл, доложился, прибыл, дескать, а он мне сразу вводную, – «Берите газик и мигом в Тукумс на вокзал. Там должен приехать боец с охранной группой, так вот доставить всю эту братию сюда, на объект! Всё ясно?» Я козырнул, и через несколько минут мы на нашем бобике уже пылили по грейдеру в сторону города.

Разворачиваясь на грузовой площадке перед вокзалом, я заметил странную группу, но не «братию», а щуплого солдатика с отарой здоровенных, как овцы псов, жутко гавкающих и рвущихся с поводков. Такое видение меня как-то сразу насторожило и я понял, кто командир не случайно применил не свойственный ему эпитет – «братия». Стало понятнее, что это за «охранная группа».

Я вышел из кабины бобика и настороженно приблизился к собако-вожатому бойцу для уточнения, тот ли он объект моих вожделений, о которых я так «долго мечтал».

Солдатик, непрерывно отскакивая от меня в стороны от рывков поводков, и пытаясь приложить руку к пилотке для уставного доклада, всё же сбивчиво разъяснил, что «прибыл с 8-ю обученными сторожевыми собаками для дальнейшего прохождения службы» в нашем подразделении. Наконец, рявкнув на своих подопечных несколько фраз, из которых я понял только последнюю команду – «…Лежать!», барбосы мгновенно утихли и уютно устроились на травке.

Взглянув на эту компанию, я невольно, не ожидая от себя такого, отметил, что эти барбосы очень даже симпатичные и вполне воспитанные, но вот задумался о другом. Мне были не ясны несколько вопросов, но главными были, почему именно я должен был доставить эту бригаду в расположение, почему выделили такое малоразмерное транспортное средство, и, конечно, самый основной, – как всем разместиться в нашем газике…

С трудом веря в успех этой затеи, дал команду на погрузку, а сам, отойдя на всякий случай чуть в сторонку, решил выдержать паузу и понаблюдать со стороны. Однако, к моему изумлению, недавно абсолютно недисциплинированные собаки прямо по какой-то очереди одна за другой лихо запрыгивали в кабину на заднее сидение, не толкаясь и сразу, плотно прижавшись боками, приняли сидячее положение. Немного «перестроив» свою команду, как-то сбоку пристроился и наш вожатый, захлопнул дверцу и в окошко доложил, что к отправке готов.

Придав выражению своего лица беспечно-повседневный вид, я тоже забрался в кабину, и несколько раз окликнув нашего водителя, приказал и ему занять место за рулём.

Откровенно говоря, держать на физиономии выражение обыденности и спокойствия мне было не просто. Однако, нормально развитое чувство самосохранения и ответственности, невольно вынудили отложить в сторонку свои эмоциональные переживания. Даже беглый взгляд на водителя говорил, что путешествие может оказаться если и не последним, то, как минимум опасным. Поза шофёра за баранкой свидетельствовала о ярких и мучительных переживаниях молодого организма, особенно, когда любопытные животные пытались что-то унюхать в его ухе. Признаюсь, и моя поза со стороны, наверное, не вызывала чувства гордости у прохожих за бесстрашие наших вооружённых сил. Я принял довольно оригинальное положение, прислонившись спиной к двери кабины и ритмично периодически посматривая на дорогу, больше времени как-то уделял наблюдению за оскалами клыков и длинных на бок свесившихся языков.

Ко всеобщей радости, поездка за таким необычным пополнением личного состава завершилась успешно и без заметных осложнений. Безусловно, ещё не раз удручённо за голову будет хвататься наш начальник продовольственной службы, озабоченный кормёжкой такой оравы. Но все подобные проблемы отходили на второй план, когда приходилось наблюдать за нашими бойцами, баловавшими грозных овчарок своими обедами или полученными из дома деликатесами.

Больше всего внимания и лакомств заслуженно доставалось красавице Роли, великолепной молодой девочке-овчарке с изумительной серо-голубой шерстью и серебристым отливом. Её любили и обожали буквально все. Не остался равнодушным и я. Всегда, заступая в наряд или ответственным по дивизиону, старался навестить её в вольере и чем-либо угостить.

Немного опережая этот период, всё же отвлекусь и расскажу, что стало твориться в группе дивизионов, когда наш вожатый (так мы прозвали бойца-кинолога) принёс весть, что Ролли принесла щенков. Никто и догадаться не мог, что она беременна, а на посты выходит, потому что её так научили.