Текст книги "Благословенно МВИЗРУ ПВО. Книга вторая"

Это известие буквально взорвало всю Жерлицу и чуть не привело к срыву боевого дежурства. Весь личный состав под самыми различными предлогами норовил сбежать к караульному помещению, где был оборудован вольер для наших сторожевых собак. У Роли, единственной самки из этого пополнения, была своя, отделённая от остальных, будка. Её как раз и поставили отдельно, чтобы ограничить естественные контакты с противоположным полом. В таких случаях говорят обречённо – не уберегли!…

Как ни странно, но самое деятельное участие в заботе о появившемся молодом пополнении принял замполит. Будучи заядлым охотником, он со знанием дела распорядился о постройке отдельного вольера для мамы и малышей, снятия Роли с дежурств и обеспечении всей семьи дополнительным питанием.

Всех щенков регистрировать не стали, а официально оформили только троих, которые автоматически были зачислены на службу и в дальнейшем должны были быть переданы в какой-то питомник. Двоих же, самых красивых и сильных отдали председателю колхоза и местному егерю. Таким образом, укреплялись связи с местным руководящим составом, а для группы появлялись дополнительные источники продовольствием, легче было для солдатской столовой добывать свежие овощи, фрукты, молочные продукты и яйца.

Наступил месяц июль и в кабинете командира группы в присутствии всей нашей верхушки п-к Корчагин огласил приказ комбрига откомандировать ст. л-та Мамонова в Минское ВИЗРУ ПВО страны в качестве абитуриента сроком на 22-е суток для сдачи вступительных экзаменов. Командиры Корчагин, Дулинов и Мухин поздравили меня сдержанно, замполит Шахов – искренне, а зам по вооружению Зверев сказал что-то вроде, ты обязательно поступи, а сюда лучше не возвращайся, затянет и пропадёшь.

Так и не уговорив Карьку уволиться, она всё-таки взяла отпуск за свой счет и числа 27-го – 29-го июля 79-го года всей семьёй мы выехали накатанным маршрутом в Минск.

1-го августа я сдал документы в строевую часть училища и был отдан приказом как абитуриент, с выданной на руки соответствующей справкой. Я вновь получил документ, подписанный незабвенным и незабываемым Петром Даниловичем Удодом.

На кафедре меня встретили как родного, создавалось впечатление, что с 75-го года я вообще просто на перекур вышел и сразу вернулся. Руководил кафедрой по-прежнему Валентин Михайлович Артемьев, вот только теперь это была не 7-я кафедра, а 56-я и состояла она из двух циклов. Первого, – «Основы автоматического управления и регулирования», который вёл Кун Александр Александрович и второго, – «Основы построения зенитных ракетных комплексов» (ОП ЗРК), руководил которым Лев Николаевич Марков. Все трое были полковниками, только Артемьев бал доктором технических наук, профессором, а Кун и Марков – кандидатами и доцентами.

По личному опыту я знал, что настроение хорошим долго быть не может, так оно и получилось. Откуда-то пришёл Степанов и принёс последнюю новость. Он всегда всё узнавал первым, Сейчас торжественно и с грустью сообщил уточнённые данные о количестве таких же умных и талантливых абитуриентов, поступающих вместе со мной. Оказалось, было подано около360-и рапортов и на сегодняшний день прибыло примерно 80%, а всего набирается 6 адъюнктов. То есть, подсчитал он быстренько, получается около 60-ти человек на место. Ну, как, осилишь, подмигнув, попытался уточнить он у меня.

Осилю, не осилю, там потом посмотрим, а коль приехал, значит, бороться буду до конца, размышляя в таком направлении, взялся за подготовку.

Первым экзаменом, как в те времена было принято, был научный коммунизм. К нему я был готов, как пионер, материалы прошедшего съезда нашей КПСС были законспектированы, искусно оформлены и готовы к демонстрации. Основные положения были хорошо отработаны, а значимые цитаты я знал наизусть, поскольку многократно вбивал их головы бойцов на политзанятиях. Я настолько проникся их важностью и правильностью, что даже сам в них искренне верил.

В принципе, можно было бы и промолчать, но вечерами, за ужином, в нашей семейной среде, сильно насыщенной политическими деятелями, нередко вспыхивали довольно острые дискуссии. Конечно, мне трудно было противостоять бывшему заместителю заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК КПБ и доценту ВПШ. По некоторым вопросам я нередко попадал в разряд антипартийцев, заблуждавшихся и, вообще, «не выездных», «сомневающихся» и «вредных для партии скрытых элементов». Прямо об этом мне не говорили, но настоятельно рекомендовали вслух свои суждения не произносить, и ни с кем не обсуждать.

Собственно говоря, мне в эти вопросах советовать не было необходимости, а свои взгляды всегда держал при себе. Принимала мои знания солидная комиссия во главе с начальником кафедры научного коммунизма полковником Китаевым Н. И.. Потому и добросовестно изложил на экзамене всё, что требовалось изложить по вопросам билета, и что принято было «приятно слышать членам приёмной комиссии», а потому получил заслуженную желаемую пятёрку.

Следующим был иностранный язык и здесь я по полной программе подключил свою «красно дипломную» жёнушку. Она настойчиво в меня вдалбливала не только, что такое «anti aircraft missiles» и «supersonic speed», но и требовала ещё правильного произношения. Я невольно и с тёплой благодарностью вспоминал своих педагогов по английскому языку Регину Эдмундовну Юшкевич и Сару Моисеевну Геллер, которым «мой прононс» не был особо нужен, а вот читать, понимать и переводить они всё-таки меня научили неплохо. Результатом стала вторая отличная оценка и радовала она значительно больше, чем первая. Иностранный язык для меня был более важным, и если аспирант или адъюнкт был бы полным профаном в теории научного коммунизма, по моему убеждению, мог бы всё же стать учёным, то вот без знаний, достигнутых иностранными математиками и физиками, очень даже сомнительно.

Следующим испытанием была высшая математика, один из самых моих любимых предметов и единственная тройка в моём дипломе. Возглавляла комиссию моя уважаемая и любимая Тамара Васильевна Скобля. Та самая, которая мне это «удовлетворительно» вкатила на третьем курсе, а на пятом, когда рассматривался вопрос о красном дипломе, отказала в пересдаче. Я был убеждён в знании предмета, но волевой характер и, какую-то жёсткую принципиальность этого педагога не учитывать было нельзя. Экзамен обещал быть трудным во всех отношениях. Меня даже слабо утешала информация о том, что нас, абитуриентов, оставалось чуть более полусотни. Остальные, получившие четвёрки и ниже сразу отправлялись к местам службы. Было принято отдых за счёт училища таким не устраивать.

Перед экзаменом я мечтал, чтобы мне достался наиболее сложный билет, во-первых, уж если провалиться, то на достойном, для оправдания задании, а во-вторых, хотелось доказать себе и, ещё больше, Тамаре Васильевне, что зря она пять лет назад срезала меня только за то, что я был сержантом. Уж очень она не любила нас, басурманов с лычками, давящих бедненьких слушателей разными нарядами и караулами, физзарядками и бессмысленными строевыми тренировками. И невдомёк ей было, что перед экзаменами на самоподготовке я на доске перед группой прогонял без конспекта её лекции, сохраняя даже мимику лица и подражая её жестам, чтобы лучше запоминали, бедняжки, загнанные и обиженные.

Билет мне достался действительно замечательно сложный. Требовалось какую-то функцию разложить в ряд не то Фурье, не то Макклорена, словом, кто-то сверху услышал, чего я хочу, и помог. Именно таким сложным вопросам я и посвятил больше всего внимания при подготовке на позиции. Не скрою, я был по-настоящему горд и счастлив, когда, отчитавшись, увидел искреннее одобрение Тамары Васильевны, особенно когда завершил свой ответ, вытирая с улыбкой руки от мела, её излюбленной фразой, – «Вот так, как-то». В свою очередь, она, потирая руки, произнесла, – «Отлично, сержант!» и расписалась в зачётной ведомости.

Последний экзамен был самым сложным и самым ответственным. Я прекрасно понимал, что он будет несколько символичным и просто протокольным, но и предельно откровенным для выяснения моей реальной подготовки к самостоятельному труду на новом неизведанном поприще. Пока я располагал отзывами Степанова, несколькими грамотами, материалами по разработке приборов четырёх – пятилетней давности и характеристиками с места службы. Всего этого было явно недостаточно для определения моей пригодности к совершенно другой деятельности. Вот сейчас и планировалось моими кафедральными руководителями истинное состояние моих внутренностей в голове и их потенциальных возможностей.

Экзамен начался совершенно для меня неожиданно. Юра Демьянович, начальник лаборатории кафедра, сообщил мне, проходя по коридору мимо, что меня, мол, ждёт Артемьев в 427-й аудитории. Это была лаборатория ОП ЗРК, где специальный закуток оборудовал для работы п-к Марков, а сейчас она готовилась к плановой перенастройке моделирующей аппаратуры под новую тему и в это время обычно пустовала.

Спросив разрешения и войдя в лабораторию, увидел сидящих за столом, Артемьева, Куна и Маркова, которые пригласили меня присесть к ним на четвёртый, свободный, стул. Передо мной лежало несколько листов чистой бумаги и на них авторучка. Теперь я понял, это и есть экзамен по специальности, я его сдаю, и он уже начался. Ни о какой поддержке и думать было нечего, я был словно голенький со всеми потрохами перед ними как на блюдечке.

Не было никаких билетов и никакого времени на подготовку не давалось. Меня просто спрашивали без какой-либо очерёдности. Все вопросы нужно было бы отнести к категории «азбучные» и ответить на них мог бы любой из слушателей 3-го курса училища, более-менее внимательно прослушавший дисциплины кафедры. Каюсь честно, чтобы не было стыдно ни самому себе, ни тем, кто прочитает эти строки, отвечал я отвратительно. Я мгновенно от волнения забыл все элементарные и прописные истины, заикался и путался в терминах, не мог сформулировать то или иное решение. Словом, проваливал экзамен я абсолютно уверенно.

Меня выручил «ВМ», предложив подумать над каким-то вопросом несколько минут, а остальных пригласил к себе в кабинет. Как-то умудрился успокоиться, почти всё вспомнил и решил попробовать реабилитироваться. Для этого я добротно изложил весь свой ответ на нескольких листах, на всякий случай, а вдруг вообще дар речи потеряю, и стал ждать финала. Прошло не меньше часа, и в лабораторию вошёл Артемьев, как-то мимолётом просмотрел мои листы и протянул зачётную ведомость, мол, отнесите её в учебный отдел. Со словами, «Александр, мы Вас хорошо знаем, но научитесь быстрее брать себя в руки. Вам это ещё много раз потребуется. Готовьтесь к мандатной комиссии» и вышел из аудитории.

В зачётной ведомости напротив дисциплины «специальная» стояло «отлично» и подписи троих полковников. В графе «замечания» было записано – «нет». Уже тогда я прекрасно понимал, что эта оценка поставлена мне авансом и придется потратить много сил и времени, чтобы её оправдать. Мне сегодня уже не кажется, что с этой задачей во время учёбы в адъюнктуре я справился вполне достойно.

Мандатная комиссия по рассмотрению результатов вступительных экзаменов была назначена на 20-е августа 1979-го года. К этому времени уже официально все абитуриенты знали, что нас осталось 11 человек на 6 вакантных мест. Конкурс вполне рациональный, но вот только никто из нас уже не мог доказать, что он лучший. Все сдали экзамены на отлично и в действие вступали какие-то иные факторы, которые определят самых лучших из просто лучших.

Никому не хотелось думать, что основными на этом этапе будут какие-то под ковёрные интриги и совсем потеряют ценность показанные реальные знания и заслуги.

Эта мандатная комиссия у меня в Минском ВИЗРУ ПВО по счёту была третей, и она сильно отличалась от предыдущих своим составом. Естественно, председателем был начальник училища генерал-майор Куликов Юрий Дмитриевич (на фото).

Вёл заседание его заместитель по учебной и научной работе полковник Широков Александр Михайлович. Из всех членов комиссии сейчас вспоминаю, что присутствовали полковники Ростунов А. Т. начальники факультетов Павлов и Преображенский, начальники кафедр Сергеев, Мищенко, Артемьев, Охрименко, Юрцев и ещё два – три человека.

На импровизированном построении прямо в приёмной заместителя начальника училища генерал-майора Терехова Ф. М. нам разъяснили порядок рассмотрения наших кандидатур. Входить по вызову, представляться и отвечать на вопросы. Никаких лишних телодвижений и расспросов.

Спустя несколько минут, появился начальник отдела кадров, с внушительной стопкой личных дел и комиссия начала свою работу.

Меня вызвали где-то в середине списка. Вопросы задавали разные, в основном о службе, что-то уточнили о полигоне, поинтересовались, почему присвоено звание досрочно, но всего за несколько дней или недель до официального срока. Но вот вопрос, а как отнесётся жена, если меня не примут, бросил меня в жар. Вот так, думал, и выводят из претендентов. Я и ответил, что надо у неё самой спросить, она, мол, как положено верной офицерской жене ждёт результата на КПП училища. Все почему-то рассмеялись и предложили идти. Вышел я огорошенный, так ничего не поняв.

Точно так же заходили и выходили все оставшиеся. Было не ясно, так кто же принят, а кому домой отправляться. Дверь открылась и все члены комиссии, пройдя через приёмную, переместились в кабинет начальника училища. Кто-то из них мимоходом проронил, — «Ждите», и мы расселись в расставленные вдоль стен кресла. Из-за двойных дверей не было слышно ни слова, но когда кто-либо входил или выходил, улавливались отрывки фраз генерала, похожие на разговор по телефону. Ожидание затянулось часа на три, не меньше. Помню, очень хотелось перекусить, но кроме графина с водой в приёмной иного съедобного ничего не было.

Наконец вышли все члены комиссии, а за ними начальник училища. Генерал осмотрел нас каким-то лукавым взглядом и зачитал список из 11 человек, в заключении добавив, – «Поздравляю, все перечисленные зачислены адъюнктами училища», и по очереди пожал каждому руку.

Оказывается всё время, что мы ждали, он убеждал разных высокопоставленных персон в необходимости расширения научного штата училища и получил одобрение и увеличение финансирования на учебно-научную деятельность.

На КПП я не шёл, а летел, а затем мы с Карькой летели на 69-ом автобусе с 9-го километра на автостанцию Веры Хоружей и 12-ым троллейбусом до Червякова, 4 – 9.

Следующий день прошёл в хлопотах по получению подтверждающих документов, коротком поздравлении меня коллективом кафедры и в сборах для возвращения домой. Конечно очень хотелось задержаться ещё на денёк-другой, отметить это событие в кругу семьи, но моя командировка подошла к концу, да и Ирише нужно было выходить на работу.

Как ни странно, но период прощания с позицией и домом на Андалузии вспоминается с трудом. То ли всё прошло очень спокойно, то ли не сильно хочется. Сам этап жизни и службы был ярким и запоминающимся очень многими событиями и интересными людьми. Расскажу лишь о тех моментах, которые косвенно связаны со службой и характеризуют только меня.

По случаю всех накопившихся поводов, чтобы избежать лишних расходов я решил организовать один грандиозный сабантуй и тем самым удовлетворить одновременно и радующихся за меня и недовольных. Чтобы не расстраивать Карьку мероприятие я запланировал на будний день, когда она на работе. Так получалось и народу меньше будет и на долго торжество не затянется. Не стал делить офицеров по иерархическому признаку и собрал всю группу. По такому случаю, Корчагин выделил наш боевой автобус «Бонифаций», который всех с группы привёз и остался дежурить перед выездом с Андалузии.

Я не заметил, как в этот процесс вмешался замполит Шахов, но его участие оказалось очень весомым во всех смыслах этого слова. Вместе с офицерами прибыли два ящика пива, две большущие кастрюли с отварной картошкой и салатом и солдатский противень с жареными карасями из нашего собственного водоёма. По его же просьбе из дивизионной столовой Андалузии бойцы принесли два длинных стола и дюжину стульев.

Не буду описывать подробности того застолья, но отмечу, что столько хорошего и лестного за прошедшие три с половиной года я в свой адрес не слышал. Несколько скомкано прошло завершение мальчишника. Точку поставил Корчагин, подняв тост за адъюнкта Мамонова, его будущие успехи, и попросил до отъезда всё-таки по возможности приходить на работу и пока, до сдачи техники, беречь и содержать её в боеготовом состоянии. Как только все выпили и слегка закусили, повелел голосом, не терпящим возражений, что пора и честь знать. Шахов вызвал бойцов, которые лихо собрали всю посуду, забрали и унесли мебель и даже слегка протёрли полы.

После отъезда сослуживцев почему-то остался какой-то новоиспечённый лейтенант, прибывший на группу только в этом году, который развёл меня ещё на пару рюмок, а уходя с сервировочного столика смахнул и разбил две чашки нашего подарочного сервиза «Мадонна».

В итоге, потери оказались довольно небольшими для столь значимого события, и Иришка не сильно расстроилась. Особенно её порадовала чистота, оставленная после сабантуя и что ей не пришлось за всеми убирать и мыть посуду. Зато утром она заявила, что не собирается уезжать в Минск, пока я сам туда окончательно не переберусь и не получу новое жильё. Такого нахальства с её стороны я, конечно, не ожидал. То пилила меня, мол, хочу домой, в Минск, то когда получила желаемое с подписью в официальном приказе, вдруг расхотела покидать своё собственное жильё и ехать жить иждивенкой к родителям. Все мои доводы оказывались неубедительными, и я сдался. Решил, пусть поступает, как хочет, но стал замечать, что настроение у Карьки совсем не портилось, в мыслях она уже была всё равно в Минске.

Одним утром, выходя из подъезда, обратил внимание на какого-то прапорщика, сидящего на нашей лавочке. Тот сразу спросил, не знаю ли я, кто продаёт где-то тут мотороллер. Договорились, что едем вдвоём ко мне на позицию, там оформляем купчую и он возвращается один, уже на своём «колесе». Так просто я расстался, с некой грустью, со своим первым автотранспортом. Жалко только, что роллер прожил в руках нового владельца всего несколько дней. Тот самый прапорщик напился и, возвращаясь домой, в темноте не увидел стоящего на обочине гусеничного трактора, и въехал ему прямо в траки. Сам отделался парой переломов, а вот мой «Минск-Кари» восстановлению не подлежал и даже с учёта в ГАИ снимать не пришлось.

Октябрь стал заключительным месяцем моей службы в линейных войсках. Через пару дней после дня рождения Иришки ко мне в кабину зашли трое, – Дулинов, Зверев и какой-то капитан. Комдив сообщил, что пришёл приказ о зачислении меня адъюнктом и назначении капитана Фёдорова на мою должность. В течение трёх дней мне предписано сдать должность и передать по акту технику. Не задерживаясь, комдив и зам по вооружению ушли, а мы с капитаном остались вдвоём. Фёдоров оказался спокойным и грамотным специалистом, довольно хорошо знающим аппаратуру стартовой техники.

Я передал Фёдорову все ключи и пояснил, что принимать технику он может самостоятельно, а если потребуется моя помощь, то я всегда готов её оказать. Два дня Володя пересчитывал все запчасти и радиодетали, инструменты и приборы. Тщательно записывал все недостачи и повреждения, а их у меня оказывалось довольно много. К концу его проверки было исписано три листа Акта приёмки, и он предложил пойти с докладом к Дулинову. Я уточнил, всё ли он проверил, и тогда провёл Фёдорова в свою комнату, именуемую у нас на позиции убежищем, и представил ещё один, стопроцентно укомплектованный ЗИП и дополнительные, нигде не числившиеся приборы и приспособления, которые я собирал в течение более 3-х лет. Завершил я свой победный и неожиданный удар, представив Володе содержимое кабинного батарейного сейфа, где помимо документации и секретных приборов для экстренных случаев, хранилась полная 20-литровая канистра спирта.

Фёдоров укоризненно посмотрел на меня, и спросил, чего тогда ради, он тут по всем закоулкам ползал, если существует такой резерв. На что я ему поучительно, как хороший хозяин, ответил, мол, зато теперь будешь хорошо знать сколько, чего и где это лежит. Он согласился, сунул подготовленный акт себе в карман, взял чистый лист бумаги и коротко записал, – «Аппаратуру и технику в боеготовом состоянии принял. Замечаний и недостатков не выявлено. Капитан Фёдоров». Поставил число и подписал. С таким Актом мы отправились к комдиву, и это означало окончательное освобождение меня от должности заместителя командира стартовой батареи – начальника отделения подготовки старта К-3В.

Завершающим аккордом нашего пребывания в Латвии стала отправка багажа. Получив полный комплект проездных документов и соответствующие денежные подъёмные, на товарной станции Тукумс-2 получил 3-х тонный контейнер. С помощью друзей сослуживцев в течение полутора часов его загрузили. Мебель оказалась очень удобной для транспортировки, поскольку сами секции книжной стенки являлись удобными ящиками для всякой мелкой утвари, а её фактура не очень страдала от мелких царапин. Далее эта добротная и недорогая мебель успешно выдержала не один переезд.