Текст книги "Благословенно МВИЗРУ ПВО. Книга вторая"

Конечно, вышеописанная помощь не имела системный характер, но помогала в определенных случаях не оказаться на каникулах в стенах родной Альма-матер…

Среди нас были весьма одаренные ребята, многие из которых впоследствии успешно занимались наукой и сами стали педагогами военных училищ и академий (кандидаты наук полковник И. Певницкий, полковник С. Медведев, доцент полковник А. Булыгин, старшие научные сотрудники НИИ МО подполковник С. Чаглей и подполковник В. Шестопалько).

ВСЕ наши одногруппники достойно служили в войсках и штабах на различных инженерных и командных должностях на необьятных просторах нашей страны, и мы ими ВСЕМИ очень гордимся (полковник В. Попов и подполковник Я. Червяковский командовали зенитно-ракетными полками, а полковники С. Гуляев и П. Лазаренко занимали высокие должности в Главкомате Войск ПВО).

…Первый курс продолжался долго. (Потом, 4 и 5 курс промчались мгновенно….)

После летней сессии мы, наконец, разъехались на каникулы (в отпуск) отдохнуть и повидаться с родными. Я поехал с Володей Щербиной и Сергеем Суриковым (мой детский друг и одноклассник, с 1 факультета) на турбазу Министерства Обороны Кудепста – Красная поляна. Отдохнули хорошо, расскажу подробнее при встрече, так как сейчас все давно женаты. Правда, попали там в крупную драку между местными парнями и приезжими. Победили благодаря тому, что будущей военной интеллигенции очень сильно помогли будущие офицеры-десантники.

Ко мне приезжал повидаться отец, он отдыхал недалеко, в санатории им. Фрунзе. Мне было очень неудобно перед ребятами, и я боялся выглядеть «папеньким сынком». Поэтому я его очень попросил не приезжать больше. Но он все равно приехал нас проводить на поезд и привез поесть на дорогу. Пригодилось в качестве закуски.

Трудно передать, как не хотелось после месяца вольницы ехать опять в казарму. Опять подъемы, характерный запах формы и сапог. В баню уже ходили за 3 километра в военный городок Уручье. Мы уже были не самым младшим курсом, и наметились определенные, известные только тем, кто служил в армии, поблажки (жесткие вставки в погоны, секретная гражданка в каптерке, возможность с согласия комода исчезнуть на 2—3 часа и множество т. п.). Для неслуживших поясню. Что гражданка-это не девушка, ожидающая нас в каптерке, а гражданская одежда, или, на официальном сленге начальника курса Н. К. Соколова, – «гражданское платье». Я до сих пор удивляюсь, почему в армии мужскую рубаху и штаны называют платьем.

В увольнение тоже стали ходить чаще. Местные – на сутки, а иногда и до утра понедельника с обеда субботы, неместные – до 23 или 24 часов в субботу и (или) воскресенье. Сержанты умело пользовались, что большая часть группы-минчане и регулированием увольнения поддерживали дисциплину в группе (впрочем, их можно было обойти отпросившись у комвзвода, но это злило сержантов, особенно волевого Яшу Червяковского).

После субботних занятий (3 пары) перед увольнением в город (30—40% группы) происходила уборка казармы. Работали все, кроме наряда и заступающих в наряд. Торопились только «увольняемые». Кстати, из-за этих субботних работ, меня, кандидата в члены КПСС, не приняли с первого раза в партию на 4 курсе. Коммунист курсант Петринчик (из 3 группы) выступил на собрании и сказал, что я не участвую в коммунистических субботниках. Тогда мы все выпускались из Училища коммунистами, и я очень расстроился. В партию меня приняли только через год. К чему было это выступление, почему субботние работы стали коммунистическими – для меня загадка до сих пор. Вероятно, я пару раз уходил в увольнение сразу после занятий, получив увольнительную записку у старшины по приказу капитана Лещенко (друга моего отца), что бывало и без моей просьбы. Отказаться от таких предложений было невозможно. Но врагов нажил.

Уехать с автобусной остановки 9 километра до Минска было большой проблемой. На остановке вечером в субботу и с утра в воскресенье скапливались десятки, а иногда сотни уволенных в город. Автобусы №69 и №86 ходили очень редко и их брали штурмом. Часть брала такси – в принципе это было по карману. Часть моих одногруппников ехали ко мне домой, переодевались в гражданку, и ехали дальше по своим планам. Иногда просто ужинали у меня (на 3 курсе уже с приличной дозой спиртного). Потом шли гулять или на танцы.

Помню, отец после ужина сказал мне, что позвонит и договорится, что мы вернемся из увольнения утром, а не вечером. Но мы гордо отказались и на руках донесли курсанта Олега А. до остановки. В автобусе ЛАЗ нам уступили заднее сидение, и мы доставили Олега в казарму спать, не попавшись патрулям. А отметить увольнительную записку за него к дежурному по училищу ходил Саня Рыжов. Незадолго до этого три наших минчанина приехали из увольнения сильно пьяными. Даже сейчас перед глазами картина: лежат на кроватях курсанты Олег Б., Женя В. и Дима К., а мы стоим в строю на вечерней поверке… Им сначала объявили арест, а потом поменяли на «по 5 нарядов вне очереди».

Так мы втягивались в армейскую жизнь путем проб, ошибок и удач…

Тем, кто не пошел в увольнение, было достаточно скучно, а иногда и грустно. Не забываем, что нам было 18 лет, наши ровесники жили дома, сидели на лекциях (страшно даже подумать) с девушками-студентками. Я тогда не понимал, как они могут слушать лекцию, если рядом девушка… Да, в казарме, в сугубо мужском воинском коллективе несколько «дичаешь».

Не побывав долго в увольнении, Дима К. в одних трусах и сапогах громко ходил в воскресенье строевым шагом по проходу казармы. В это время раздался крик-команда дневального «Смирно!». Это вошел дежурный по училищу подполковник Ш. Все кроме спящего наряда и заступающего в наряд приняли стойку «смирно». Кроме Димы. Он продолжал отрабатывать строевые приемы: движение строевым шагом и повороты в движении. У подполковника от вида человека в трусах и сапогах конкретно отвисла челюсть. Помню, были разборки, у Димы были неприятности. Он даже пил успокаивающие таблетки «Седуксен». Это был большой дефицит! Но у Димки брат Борис служил начальником медсанчасти Училища. Как обычные сигареты, мы стрельнули по таблетке и выпили. Действительно, через полчаса все стало по хрену, настроение улучшилось.

Да, не скрою, мне было легче, у меня отец имел большое влияние в Училище. Но помогал он не только мне. Многие мои одногруппники могут вспомнить, что он их поддержал в трудный момент. Не зря в нашей группе его называли уважительно «дед». (Напомню, что у меня было курсантское имя «Старик»).

Третий курс, конечно, мы встретили достаточно уверенными. Последний год в казарме. На раздаче в столовой 1 и 2 курс уступает очередь. Правда, самые сложные предметы тоже, общепризнанно, проходят на 3 курсе. Выдержали. Ведь на 4 курсе можно будет жить дома или в «гостинице». Почти как студенты.

Яркое событие всех третьекурсников – праздник «Тысяча первая ночь в казарме». В эту ночь положено прямо в казарме выпить, повеселиться. Мудрый Соколов в эту ночь почти весь курс отправил в увольнение. А на 1 факультете в эту ночь кинули пустую бутылку по идущему по плацу дежурному по училищу. Читатель, наверное, и сам уже представляет, что было…

После 3 курса наше отделение в полном составе в июле 1974 года направили на первую войсковую стажировку (осваивать должности, на которые ставят сержантов) в Лидскую зенитно-ракетную бригаду 2 армии ПВО. Отделением на стажировке командовал Федя Марушкевич (с 4 курса комодом стал Шура Рыжов, т. к. Федя отказался – он был женат и имел ребенка). Приехали ночью в Лиду, прибыли в бригаду. Дежурный по части направил нас в казарму, сказал ложиться в любые «койки». До сих пор помню запах чужого тела от чужого постельного белья, но усталость победила брезгливость, и я крепко проспал до подъема. На стажировке наше отделение победило в футбольном матче сборную бригады. Командир бригады был очень зол. (Одним из судей этого исторического матча был Ваш покорный слуга).

На 5 курсе у нас была месячная стажировка (зимой) – уже на офицерских должностях. Я, Витя Шунто и Саша Рыжов проходили ее в Одесской зенитно-ракетной бригаде. Сначала жили под землей, на самом АКП. Было сыро, холодно и уныло. После звонка моему брату Вите он взял всех нас к себе в однокомнатную квартиру, где еще жила его жена Алла, 12-летняя дочь Марина и огромнейший пес Дик. Все курсанты (и я) боялись ходить ночью в туалет, так как Дик спал в коридоре, а коридор был меньше Дика…

Комическая история произошла перед убытием нас со стажировки. Витя лично возил нас на службу на своей черной «Волге-24» на службу и забирал вечером. Как – то мы задержались в пути (от ул. Космонавтов до бригады за Одессой – по Кишиневскому шоссе). Мы подъехали к КПП, вдруг ворота перед нашей машиной открываются. Витя, недолго думая, подвозит нас к уже стоящей в строю БРИГАДЕ. По динамику раздается команда «СМИРНО», мы в недоумении вылезаем из машины… И видим прямо звериный злющий взгляд комбрига полковника W. Оказывается, в это же время ждали генерала из управления. А команду дали перед курсантами-стажерами в грязных и мятых шинелях. Строй улыбался. Да и командир к вечеру успокоился после ужина с генералами, которые все же приехали через полчаса после нас.

За стажировку мы все получили «отлично». За месяц даже подали рацпредложение. Это было мое первое «рацо» из 100, поданных за 23 года службы.

Пятый курс прошел комфортно. Не хотелось уезжать ни в какие войска, а остаться служить в Альма-матер. Но надо было отдать долг Родине. (Сейчас я не пошутил).

Травмы за 5 лет учебы (с кровью) получил только Шура Рыжов – ему оторвало палец во время производственной практики и Олег Ф. Впрочем, Олег сам виноват. Он с определенной злостью на самоподготовке стал бороться с Вовой Щербиной, который был тогда в 3 раза легче. Сейчас они весят примерно одинаково. Короче, ФОБ (прозвище Олега) сам поскользнулся и ударился черепом о батарею. Лужа крови, санчасть, бинт, перемирие.

Кстати, пятикурсники 2 факультета 8 марта 1976 года позвонили домой коменданту города Минска полковнику Z. И очень тепло поздравили его с праздником. Когда полковник Z. поблагодарил за поздравление и спросил: почему его поздравили с 8 Марта? Ему ответили: «Потому что вы самая большая бл… дь в городе» Так мы были отмщены, как говорит великий В. Путин, за многочисленные посадки. От Z., попав на губу, многие получали «добавки» за мелочные формальные нарушения. В нашей группе опыт посадок имеется. Кроме того Z. в состав комендантского курсантского патруля включал одно «краснопогонника», который стучал о том, как патруль нес службу. Но об этом при встрече…

На 3 курсе нас лишили белых (чисто инженерных) погон, и мы несколько месяцев под различными предлогами не пришивали желтые (с буквой «К» -курсант). А на выпуске из Училища в знак протеста не одели синие значки, а прикрутили себе купленные самостоятельно белые. И многие так всю службу и проходили. Для гражданских читателей поясню. В 1971 году мы поступили в военный ВУЗ, приравненный к военной Академии, и мы назывались слушателями. Но произошла реформа, и нас приравняли к обычному военному ВУЗу. Как бы обманули. Позже я окончил инженерную академию (ВИРТА им. Говорова в Харькове) и почти ничего нового не узнал. Так что уровень МВИЗРУ был воистину АКАДЕМИЧЕСКИЙ (о командной Академии в Твери судить не берусь – ее окончили многие ребята из нашей группы)

Перед выпускным вечером меня вызвал начальник Училища генерал-майор Ю. Куликов и по-отечески поговорил. Оказывается я пересдал с «4» на «5» начертательную геометрию на 1 курсе, а это в военных вузах, в отличие от гражданских, – запрещено. Так, вместо красного диплома мне вручили синий. Наш отец-командир Юрий Дмитриевич оставил за мной право выбора первого места службы. Как потом выяснилось, к нему на прием пришли родители курсанта П. из 1 группы и возмутились, почему мне разрешили пересдать, а их сыну – нет. Я расстроился, но в дальнейшем цвет диплома никак не повлиял на мою службу.

Пока я был у Куликова, без 5-ти минут лейтенантов «прогнали» через огневую полосу препятствий и некоторые из них пришли на выпускной вечер с обожженными лицами. А я сохранил свое лицо чистым и убыл в большую жизнь —

в ордена Ленина Московский округ ПВО.

P.S.

Вспоминают с улыбкой:

Дмитрий Кобецкой:

Летняя сессия 3-го курса. Мы немного поиграв в футбол, пришли в казарму. Всех не помню, но были Андрей Булыгин, Ганс, Володя Карелов. Я пошел мыться в умывальник. Развернул сосок крана вверх и полощусь, вроде как под душем. А в это время, под окнами казармы (со стороны спортгородка) проходил дежурный по училищу, подполковник Ш. с кафедры ТЭРЦ-Теория электрорадио цепей (в памяти и сейчас перед глазами). Кто-то в это время выкрикнул в его адрес не «лестные» высказывания. Я этого ничего не видел и не слышал. Моюсь абсолютно голый, а чтобы не так было холодно (вода всегда была только холодная) что-то напеваю. И вот в такой, почти «семейной» ситуации в умывальник врывается этот дежурный. Я принял положение «смирно», оставаясь под самодельным душем. Он возмущенно кричит, что-то типа «Ты кто?». Я ответил– «рядовой К.» Он хлопнул дверью, побегал по казарме и ушел. Вроде бы и все. А нет, он об этом рассказал Соколову, мол у тебя на курсе какой то сумасшедший, голым представляется дежурному по училищу. Вечером пришел Соколов, долго «пытал» меня, кто же обложил дежурного? Я действительно ничего не слышал и не видел. Тогда Сокол заставил меня написать объяснительную, что я не сумасшедший. Я написал..Он ее хранил до самого выпуска. Вообще он меня недолюбливал и половина суток «губы», которые я имел, на его совести. Ну, да ладно, дела давно минувших дней, преданья старины глубокой…

Игорь Певницкий:

Помнишь, мы в казарме перед присягой, маршируя на месте, разучивали песню «Родилась ты под знаменем алым в восемнадцатом грозном году…». Нас вечером перед присягой собрали в клубе. Громко звучала музыка, исполнялись песни ансамбля Александрова. Когда зазвучала песня «Родилась ты под знаменем алым…», зал её подхватил. Я, не умея и стесняясь петь, пел её в полный голос. Было ощущение предстоящего праздника, впервые я ощутил дух военного братского единения.

Вам, местным, было сложнее привыкать к новой жизни – рядом была старая привычная жизнь. Мне кажется, нам иногородним было легче формироваться и как офицерам, потому что мы давно порвали с домом и ностальгия нас после училища совсем не тревожила.

Твой отец мне представляется человеком с нежной душой, но из таких формируются строгие, справедливые и мужественные офицеры. Жалею, что не был знаком с ним лично.

Эти спортивные праздники я впоследствии называл «воскресное изнасилование».

Ты не закалился, потому что подсачковывал на зарядке и не мылся ядрено по пояс холодной водой.

Я иногда (не помню почему) писал боевые листки. У меня сохранился текст одного из них с коммунистическими призывами к качественной уборке.

Я стажировался в Эстонии на острове Саарема. Помнишь, шутку о написании диплома. Дипломник в тексте работы пишет: «Потому что этот диплом читать все равно никто не будет – трансформатор мотаю колючей проволокой…». Я в Журнале стажировки написал: «Так как этот журнал все равно читать никто не будет, сообщаю, что… числа мы ходили пить пиво». Перед отъездом (слово отъезд пишем с Ъ знаком) меня вызвал начальник штаба бригады полковник Айвазян. Показал журнал, посмеялся, но заставил это предложение закрасить черной тушью.

Владимир Белкин:

«Зимой 1971—1972 года в жизни нашего курса и группы произошли два крупных события, связанных с жизнью всей страны. На военный аэродром под Минском прилетал президент Франции Ж. Помпиду, его лично на аэродроме должен был встретить Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев. Охранять самолеты солдатам не доверили, сняли с занятий нашу группу и мы заступили в караул. Была холодная зима. Все сначала шло гладко. Ж. Помпиду прилетел, Ильич его встретил и они в составе огромной кавалькады убыли по своим государственным делам в Минск. Ночью солдат-водитель снегоочистительной машины заснул за рулем, и неуправляемая машина врезалась, как назло, во французский самолет. Что тут началось! КГБ, допросы, аэродром окружили милицейские патрули и никого не пускали и не выпускали. В результате мы остались без еды, так как не пустили и машину из Училища с завтраком, а потом с обедом, ужином, и опять завтраком… И так, пока не прилетел из Франции резервный самолет и караул не сняли.

Прекрасно помню, что по приезде в курсантской столовой голоднющий караул кормили вкуснейшими котлетами, не положенными по раскладке блюд».

Это был третий визит Жоржа Жана Раймона Помпиду в СССР, второй в качестве президента Франции. Ж. Помпиду летел на официальную встречу с Л.И.Брежневым, но самолет французской делегации – первый в мире пассажирский турбореактивный лайнер средней дальности Caravelle – приземлился на военном аэродроме в Мачулищах, недалеко от Минска.

Возможно, что посадка была совершена по причине плохой погоды: вся восточная часть Европы была засыпана снегом.

Та наша первая курсантская зима выдалась морозной, с ветрами и обильными снегопадами. Почти каждое утро мы вместо физзарядки лопатами и большими фанерными скребками расчищали закрепленные за учебными группами дороги и строевой плац, а после занятий и обеда, разморенные теплом казармы, курили в туалете или клевали носом сидя на табуретах – ложиться на кровать, тем более в обмундировании, было нельзя под страхом внеочередного наряда.

Перед построением на самоподготовку дневальный как всегда истошным в это время голосом (в казарме присутствовали все офицеры курса) вызвал командиров учебных групп в канцелярию. После недолгого совещания курс построили в казарме и отцы-командиры, придирчиво осмотрев нашего брата, отобрали по 3—4 человека с каждой группы. У нас выбор пал на крепких, высоких ростом ребят: широкий в груди, как ворота сельской усадьбы, днепропетровец Женя Ряполов, жестами и мимикой похожий на актера В. Басова москвич Саша Загорский – Загорыч, и девичьей стройности минчанин Сережа Кильчицкий.

Уже уходя на самоподготовку, мы увидели, как они примеряют на себя новую экипировку: шинели с черными солдатскими погонами на пару размеров больше родных, курсантских, и телогрейки под шинель – это такие короткие, до бедер, простеганные ватные куртки без воротника.

Несколько дней ребят не было ни на занятиях, ни ночью в казарме. Просочились слухи, что они что-то охраняют в специальном карауле.

Возвратившись в очередной раз в казарму, мы почуяли какое-то напряжение, курсовые офицеры были озадачены, из-за прикрытых дверей канцелярии доносились голоса непрерывных телефонных разговоров.

К вечеру вернулись наши «караульщики», уставшие, придавленные, голодные, с красными воспаленными глазами. На наши расспросы Женя односложно уклончиво отвечал, Сережа по большей части почему-то виновато отмалчивался, а Загорыч, жестикулируя длинными руками и поправляемый в деталях соучастниками, рассказал следующее.

Из наших курсантов на аэродроме в Мачулищах был сформирован караул по охране самолета президента Франции. Самого президента, естественно, никто из них не видел.

Вообще-то в училище была рота почетного караула. Она состояла из нескольких десятков курсантов одного курса, которые на протяжении 2 (или 3?) лет учебы выполняли обязанности линейных на проводимых в Минске военных парадах, встречали и провожали иностранные делегации, похороны усопших партийных и государственных деятелей. Не стоит говорить, что основная наука их состояла в умении выполнять разнообразные строевые приемы, ладно и четко отвечать на приветствия и ходить, почти танцевать строевым шагом. Естественно, что все это прививалось за счет учебного процесс и личного времени. И если во внеурочное время мы слышали четкую печать шагов на плацу и лающие звуки ответа «Здрав… жела…!» – значит кто-то опять к нам едет с визитом. Уже тогда я понимал, что это очень тяжкий, изматывающий физически и психологически труд. Особенно после того, как, будучи участником очередного парада, стоя в своей «коробке», увидал, как упал в обморок, не выдержав напряжения, стоящий рядом с нами линейный. В общем, мы им не завидовали, хотя один предмет их гардероба прикидывал мысленно на себе каждый курсант – индивидуально пошитые легчайшие хромовые сапоги.

Но вот караулить президентский самолет, по чьей-то прихоти было поручено именно нашему курсу.

На пост заступали по два часовых, вооруженных карабинами СКС, стояли по оба борта лайнера. Было холодно, непрерывно шел снег, который убирали машины-снегоочистители с турбиной и мощным, скошенным набок снегоотвальником.

То ли от усталости и однотонной работы, то ли от тепла кабины водитель снегоочистителя задремал за рулем, и многотонная махина медленно и неотвратимо въехала в одну из великолепных роллс-ройсовских турбин «Каравеллы», примяв крыло.

Сережа Кильчицкий стоял по другую сторону самолета, а вот его напарник, Андрей С., курсант 3 учебной группы, «принял огонь на себя». Вообще-то, часовому в его ситуации следовало кричать и стрелять сначала вверх, а потом – в нарушителя. Но мне и сейчас трудно представить себе замерзшего, растерянного 17-тилетнего паренька, стреляющего в ревущего железного монстра.

Набежали аэродромная обслуга, военные, гражданские, особисты, начались крики, бессмысленные команды, дознания, упреки.

К поврежденному самолету прибыли техники обслуживающего персонала, позже приехал командующий округа со свитой, гражданские инженеры с авиаремонтного завода. Все озабоченно рассматривали повреждения, прикидывая, как залатать порванный металл, командующий бушевал, приближенные к нему кляли последними словами нижестоящих офицеров служб, особисты выдавливали из накаленного воздуха злой умысел, но бедная «Каравелла» скорбно и по-французски гордо продолжала зиять своими дырами.

Неизвестно, сколько бы продолжался этот разбор, но к самолету подкатил автомобиль, из него вышел Петр Миронович Машеров, первый секретарь ЦК компартии Белоруссии, на несколько минут задержался у поврежденного крыла, что-то сказал рядом стоящим военным, в сердцах плюнул на вымороженную бетонную полосу и уехал.

Подъехал тягач, подцепил поверженный аэроплан и бодро потащил его в неизвестном направлении.

Андрея С. и Кильчицкого еще долго таскали по разным кабинетам, а на нашего командира взвода капитана Лещенко, добросовестного, умного офицера, легло обвинение: не научил!

Владимир Казаков:

Володя, привет! В твоих курсантских мемуарах обнаружил нестыковки. Помпиду прилетал в январе 1973. Мы уже были на 2-м курсе. А вот взрыв футлярного цеха радиозавода произошел в марте 1972, сразу после празднования 8 марта.

Евгений Россолай:

Прочитав рецензии на статью о рождении МВИЗРУ, у меня нахлынули приятные воспоминания о некоторых моментах моей учебы в училище с 1969по 1974год. На наш период учебы выпали все изменения которые происходили в Армии. Со второго курса изменилась форма одежды. Поменяли погоны, но мы до самого выпуска умудрялись носить белые без буквы. Ввели звание прапорщика и первые встречи воспринимались как генеральские. Значки мы уже получали синие, хотя действительно все носили белые. После нашего выпуска, последние курсы перешли на котловое довольствие. Реформа шла у нас по пятам. Помнится эпизод из жизни, когда в училище было модно организовывать Огоньки с приглашением женского контингента училищ Минска. После нашего курса Огоньки запретили. Мы организовали со спиртным. И возле памятника павшим не хватает одной синий елки. Тоже наше деяние, о котором сожалеем до сих пор. Елку подарили преподавателю за оценку на зачете. Помнится в нашей группе изготовили гербовую печать училища и всем выписывали увольнительные. На последних синих листах тетрадей печатали билеты в кино и ходили. Никто не замечал. Это то, что вспомнилось отличное от обыденных дней. Если это кому то будет интересно, я рад.

Подполковник Россолай Евгений.