Текст книги "Благословенно МВИЗРУ ПВО. Книга вторая"

Исключение, пожалуй, составляли мои соседи-ветераны. Завесив простынёй вход в свой отсек-купе, они сидели в трусах с наброшенными на плечи мокрыми полотенцами и, как ни в чём не бывало, глушили сильно разбавленный каким-то морсом технической спирт, предварительно «осаженный» марганцовкой. Используя штатный инструмент, окно не просто опустили, как все, а вывернув шурупы, вообще сняли его. Как только ощущалось торможение состава, вся эта братия под возглас Игоря Заиграева – «Магаз!» (имелся в виду – магазин), мгновенно принимала вид по «форме №4» (полевая форма офицера с полным снаряжением), доставала из походного ящика-сейфа документы и оружие и стремглав устремлялась к выходу. Их никто не пытался останавливать, бесполезно, всё равно выпрыгнут в окно. Полная экипировка была необходима на случай отставания от эшелона и подтверждения своих личностей и полномочий в комендатуре станций. Такое случалось неоднократно и не считалось особым происшествием. Не зря ведь – «бывалые!».

Именно в такую передрягу однажды попал и я, с этой честной компанией. Последовав за добытчиками, скорее от нечего делать, чем по необходимости, к придорожному магазину сразу понял свою бесполезность. Роли в «группе захвата» были четко распределены, и мне оставалось лишь наблюдать за происходящим.

Первым в магазин зашёл Заиграев и произнёс вступительную речь, что-то вроде – «Товарищи! Военная комендатура! Всем спокойно. Мы вас не задержим. Пропустите, пожалуйста, офицеров». Его внушительный, спокойный вид и рост под два метра подтверждали серьёзность слов и не вызывали у посетителей сомнений в необходимости не препятствовать авторитетному налётчику. В это время Колчин и Стрельцов производили в корзинки отбор необходимых продуктов питания, а зам по тылу, в силу привычки и пунктуальности, записывал в блокнотик выбранные товары и их цены. Спиртное выбирал сам Игорь, он же и рассчитывался с продавщицей. После заключительной реплики «Спасибо, товарищи. Всего доброго!» группа спокойно удалилась, я за ней. План закупки был выполнен, и оставалось лишь вернуться в вагон, однако, … – поезд ушёл. К моему удивлению, никто не удивился этому и спокойно пошли по путям в сторону пассажирского вокзала.

Тот же Игорь Заиграев быстро определил место нахождения военно-транспортной комендатуры, предъявил документы, обрисовал дежурному ситуацию и, спустя 15—15 мин доложил нам: «Ближайший скорый будет через 2 часа. Догоним эшелон в Кургане». Всё так и произошло, а в вагоне, мне показалось, никто даже не заметил нашего отсутствия почти три часа. Дальше – торжественный приём пищи и заслуженный отдых.

Наше путешествие подходило к концу, когда, выйдя на перрон, я прочитал почему-то очень знакомое название станции – Котбус и увидел совсем не азиатские строения. Беленькие, «разрезанные» чёрными полосками, домики, ухоженные клумбы и садики, чистенькие тротуары. Чудеса, да и только! Европа в Азии! Поговорил с местными продавцами семечек, огурчиков, картошки в мундирах и разной мелочи и понял, что это поселение военнопленных немцев, обрусевших и оставшихся здесь жить. Немецкое название городка жители выбрали, наверно, сами и даже на стандартной вывеске названия станции внизу более мелким готическим шрифтом было выведено – «Cottbus».

Ранним апрельским утром 1977 года эшелон 205-й зрбр прибыл на конечную станцию нашего путешествия – Сары-Шаган. Назвать это привычным словом «станция» в моём понимании было можно с очень большой натяжкой. Это было нечто вроде товарного пакгауза, но со станционной вывеской и даже вокзальными, хотя и стоящими, часами и бронзовым станционным колоколом. Бытового народонаселения на станции не наблюдалось, вдоль подобия перрона прохаживались двое – один в Фоме железнодорожника, а второй – в полевой лётной и с кобурой ПМ. Позже стало ясно, что первый из них является местным начальником станции Сары-Шаган-грузовая и распорядителем разгрузки, а второй не лётчик вовсе, а офицер особого отдела полигона «Балхаш». Полигон то военный, государственный, секретный и приклеелся к Семипалатинску и Байконуру и самый после них действующий и востребованный. Охранять его нужно бдительно и не пускать всяких там проходящих мимо!

Поскольку моё присутствие при разгрузке эшелона было совершенно бесполезным, я предупредил комдива и отправился к видневшимся немногочисленным постройкам, похожим на какой-то аул. Так я себе представлял азиатские деревни и оказался прав. Подойдя ближе, увидел ветхие, вроде, глиняные избушки, крытые какими-то листьями или камышом, двух жующих верблюдов во дворе и с полдюжины совершенно голых ребятишек лет четырёх – семи. Они были заняты какой-то игрой прямо на дороге и меня будто не замечали. Заметил, что оправлялись они там же, где и играли, нисколько не стесняясь. Ну да, подумал я, а где же ещё, если чего-то похожего на уборную не наблюдалось, а в обозримой близости ни одного кустика или деревца. Чистая пустыня, а люди живут и плодятся, даже, наверно, довольны судьбой. Быстро осознав, что иных достопримечательностей я тут не увижу, а ожидаемого магазина или общепита просто не предусмотрели, поспешил назад. Уже хотелось перекусить, да и боялся остаться в пустыне без поддержки, воды и провианта.

Разгрузка платформ завершилась значительно быстрее, чем я думал. Рубить растяжки оказывается легче и быстрее, чем при погрузке их накручивать. Молодёжь встретила меня расспросами, и я вынужден был её серьёзно разочаровать своими свежими наблюдениями.

После обеда высокое начальство быстро куда-то заторопилось, а нам было велено, в соответствии с приказом, совершить 150-ти километровый марш и на следующие сутки развернуть полевой (я бы сказал – пустынный) лагерь в указанной на карте точке.

Совершённый марш трудно было назвать марш-броском, ибо машины тащились с верблюжьей скоростью. Ужасная пылища и жара под 40˚С вынуждали делать частые остановки, приходилось очищать радиаторы и непрерывно доливать в них воду. В автобусе типа нашего «Боливара» дышать было нечем. Открывать окна из-за пыли было нельзя, а жара доводила до обморока. Такого мы не ожидали, да и посредники лютовали, делая пометки в своих карточках заметив расстёгнутые воротнички наших кителей или снятые портупеи. Всем казалось диким – соблюдение формы одежды в условиях, близких к боевым. Как-то невольно вспоминались кадры из фильмов о второй мировой, когда на уставной внешний вид внимания обращали только при штабах.

Изнуренные и злые добрались мы до места. Откуда у командиров была уверенность, что мы именно на том месте, куда нас отправляли не знал никто. В те времена-то разных «Джи-Пи-ЭС» и навигаторов с противным бабским голосом ведь не было, а астролябию с собой вряд ли прихватили. Полагались, скорее всего, на самое надёжное – военное «А вдруг, тут?» Выйдя из автобуса мы ахнули от неожиданности. Пустыни не было! Была яркая разноцветная степь, до горизонта засаженная изумительными по красоте тюльпанами и покрытая зеленой, но какой-то неестественной травой, пробивающейся из крупного песка и камней.

Полевой лагерь.

«Так не всё уж очень тоскливо», – воскликнул было я, а в ответ услышал, мол, подожди, через час – полтора этого уже не будет, вся красота превратится в дрисву, мелкий и колючий пластинчатый песчаник цвета охры. Я было не поверил, но к вечеру именно так и случилось. Оказывается, эта пустыня цветет раз в году в апреле – мае две – три недели, а в остальное время представляет собой безжизненное плато с высохшими редкими сучками и шариками перекати-поле.

Работа по развёртыванию походного лагеря продолжалась почти всю ночь. Работали все, ибо каждый расчет или батарея оборудовали палатки и устраивались фактически каждый для себя. Меня, с целью исключить тлетворное влияние «активных вагонных дебоширов» по настоянию п-ка Тронина определили всё с теми же «черными» инженерами.

Утром местность было не узнать. Палатки выстроились ровными рядами, проходы расчищены от веток и травы, а на правом фланге красовался шест с красным флагом. Получилось очень красиво и даже по-военному изящно.

Старший офицерский состав, во главе с комбригом, весьма уютно расположился в специально привезённых кабинах типа «Кузов Универсальный Нормальных Габаритов» – КУНГ-828М, освобожденных от аппаратуры и обеспеченных приличными кроватями столами и стульями. Мы, конечно, не имели ничего против нормальной жизни командования на учениях, но не хотели и сами испытывать те самые «тяготы и лишения воинской службы» и потому кое где иногда слышался тихий ропот. Весь день мы занимались устройством быта, но получалось весьма неважно, всего почему-то не хватало. Однако, без нашего участия к вечеру несколько в стороне от лагеря появились вполне приличный туалет и очень даже симпатичная душевая с бочкой на полуоткрытой крыше. Вода из душа не то чтобы лилась, но. вполне прилично капала. Это наше первоначальное недовольство через день прошло, когда мы поняли всю ценность привозной воды и крайнюю её скудность. Половина цистерны уходила на кухню и для заполнения индивидуальных фляжек. Впрочем, забота командования о нас, смертных, все-таки была оценена весьма высоко.

Утром нас всех разбудил оригинальный «будильник – трубач на настоящей трубе играл «Зарю». Для меня, да, пожалуй, и большинства личного состава это явление наблюдалось впервые и было принято с восторгом. Далее последовало построение бригады, вынос развёрнутого знамени, исполнение гимна ограниченным составом оркестра и отдача приказа о заступлении на боевое дежурство. Учения переходили в главную, решающую стадию.

По команде назначенные дежурные смены на машинах разъехались по боевым местам, площадка для построений опустела и на ней осталось четыре человека – я и ещё трое «чёрных». Ошарашенным, кажется, чувствовал себя только я, остальные же спокойно побрели в палатку, приглашая меня, мол, пойдем отсыпаться. Отдыхать мне не хотелось и отправился я на прогулку по пустыне. Осознанной цели не было, но закралась в голову мысль привезти с собой моей Карьке пакетик с луковицами казахских тюльпанов. Не спеша прогуливаясь, вспоминал какой из этого посадочного материала лучше собирать, покрупнее или потвёрже, те, которые цветут или с опавшими лепестками. Не придя к какому-то единому выводу, решил собирать разные по цвету, размеру и твёрдости, типа – дома посадим все, а что получится то и будет.

Я достал из кобуры шомпол, присел на корточки, отбросил в сторону сухую траву и… обомлел от ужаса и неожиданности. Прямо передо мной, свернувшись клубком, грелись на солнце две или три змеи. Я вскочил и, не скрываю этого, со всех ног бросился бежать. Так близко змей я ещё никогда не видел. В очень юные годы отец мне часто показывал ужей, я их даже сам ловил на берегах Березины и Плиссы, а змей, медянок, показывал на расстоянии, пугая их прутом. Это были не медянки, тут сомнений не было, медянкам нужен мокрый мшистый лес или болото. На полигоне ни того ни другого не наблюдалось, значит эти твари другой «национальности», точно не белорусские.

Успокоившись, вроде даже небрежно, поделился своими мыслями с сожителями, на что кто-то из них спокойно пояснил, мол, здесь разной твари много – сдвинешь камушек, а там скорпион или тарантул, поднял камушек побольше, – гадюка или целый выводок. Словом, запугали меня основательно, хоть ты в поле не ходи.

Потоптавшись без дела по лагерю, дозрел до мысли, что боевому офицеру негоже не знать как защитить себя и своих подчиненных от ядовитых тварей при ведении боевых действий в любом регионе мира, отправился в секретную часть и попросил подобрать мне литературу по этой теме. Подбирать не пришлось, по моей тематике литературой оказалась единственная инструкция с почти таким же названием. Мне хватило часа изучить всё о вредоносных паукообразных и опасных пресмыкающихся, обитающих в азиатском климате.

Теперь я знал главное о ядах, времени наибольшей активности скорпионов, их опасности весной и начале лета, способах оказания первой помощи, фактической безвредности тарантулов и смертельной опасности гадюк в период размножения и защиты своего выводка. Спустя пару дней, прикрывая сам себя, от всё же постигшего меня испуга, провёл специальное занятие с бойцами своей батареи. К добру ли, но мои познания о тварях и гадах стали известны замполиту бригады и такое же занятие пришлось провести трижды для других подразделений, а затем и для всего офицерского состава бригады, включая самого полковника Антонюка. Что-то не туда начал «копать», не тем занялся, думал я, но отступать уже было поздно, да вроде и не сильно мне педагогика портила репутацию.

Вечером собирался устраиваться на ночлег, но прибежал штабной посыльный и передал нашей четвёрке срочно прибыть к заму по вооружению. Несколько недоумевая, пошли, но оказалось, что Тронин ждёт нас не в штабе, а на командном пункте на площадке «Балхаш-9». Полковник встретил нас в расположении отделения разведки и АСУ, коротко поставил задачу – ознакомиться с полигонной техникой, включить аппаратуру не более, чем на час, проверить основные боевые параметры, оставить личные метки, отключиться и не оставляя явных следов, вернуться сюда же. Вот только теперь я понял окончательно, для чего нужны «чёрные инженеры».

В результате короткого, но чрезвычайно важного знакомства с полигонной техникой, с какой-то грустью и тревогой стал понимать всю сложность возложенной на меня, и, подчёркивал сам себе, лично на меня, ответственности. Стараясь не волноваться и сосредоточиться, я обошел позицию стартового комплекса. Первое же впечатление могло повергнуть любого ракетчика в уныние. На совершенно ровной площади уныло расположились всего четыре единицы боевого состава – полигонные кабина К-3В, дизель-электростанция АСД-200, пусковая установка 5П72В и наши КрАЗ-255В в сцепке с ТЗМ 5Т82М и учебным габаритно-весовым макетом ракеты 5В21ГВМ. Наша техника меня мало интересовала, ей должны были заниматься бригадные инженеры, да и подготовка её «дома» не вызывала беспокойства. С состоянием же полигонного «железа» дело обстояло совсем иначе.

Сразу, даже при скудном освещении, бросалась в глаза её не ухоженность, какая-то обшарпанность, было видно, что у техники нет постоянного хозяина. Выяснил, что кабина была выпущена изготовителем в одной из первых модификациях и представляла некий переходной вариант между «ангаровской» и «веговской» моделями. Насторожили отличия в расположении многих важных элементов настройки и контроля, значительно отличалась аппаратура подготовки стартовой автоматики. После включения кабины я просто «охнул»… В кабине не работало ВСЁ!

Зафиксировав на всех шкафах показания счетчиков времени работы и расставив свои, понятные только мне «хитрые метки», сделал для памяти личные заметки в блокноте, выключил аппаратуру и вернулся на командный пункт. Все офицеры были в сборе и докладывал я последним. Оказалось, что мои наблюдения сильно разнятся с докладами коллег, а мои первичные умозаключения не вписываются в общую картину предстоящих работ. У меня создавалось впечатление, что меня либо не понимают, либо не хотят понимать. Только Тронин слушал молча и внимательно, что-то себе помечал в журнале и был действительно сосредоточен. Похоже, было, что мой доклад его не только не удивлял, а что именно таким положение он и предполагал увидеть ещё до начала приёма техники.

Утром, не выходя из палатки, наблюдал развод подразделений и в постановке задачи услышал приказания, определявшие действия боевых расчётов на позиции. Суть их заключалась примерно в том, чтобы ничего не делать с техникой «своими кривыми руками». Аппаратуру включить за 30 мин до окончания рабочего дня инструкторов полигона, дабы видели они, что «идет боевая работа и не опоздали на свой автобус».

Весь день я провел в разработке алгоритма работы расчета по возвращению к жизни умершей техники. В том процессе предполагал задействовать своих «гвардейцев» Петра Грешникова, Колю Бриль и верных «оруженосцев» оператора Сергеева и дизелиста Антонива. Больше людей брать было нельзя, но и этим я отводил роль «подносчиков снарядов». В это время на позиции боевой расчёт энергично «имитировал кипучую деятельность» на холодной аппаратуре, вёл какие-то записи, раскладывал инструменты и приспособления, калибровал измерительную аппаратуру. Словом, занимался творческой ерундой и создавал впечатление вдумчивого и серьёзного коллектива, нацеленного на ошеломительный успех в выполнении поставленной задачи. Грешников до седьмого пота тренировал расчёт по заряжанию пусковой установки, а Николай с умным видом изучал с операторами особенности стрельбы в условиях активного противодействия противника.

Как и накануне, нас собрал штабной автобус и вывез на 9-ую площадку. По пути Тронин напутствовал последними указаниям ни словом не обмолвившись об ответственности, важности, судьбоносности и прочих уникальных чертах нашей миссии.

В основном это были нормальные технические советы и даже немного расслабляющие истории из предыдущих учений. Однако, после выхода из машины стал перед нами, демонстративно достал из кармана секундомер и очень убедительно щёлкнув им, произнёс – «Время пошло!».

Когда я вошёл в кабину, аппаратура работала, но ни одна из сигнальных лампочек, свидетельствующих о нормальной работе, не горела. Инструкторы на совесть потрудились для обеспечения нам максимума проблем. Но, как говорят, это мы уже проходили. Сергеев подал мне мой легендарный комбинезон, я облачился и мы начали. На проведение ремонтных восстановительных работ с такими вводными отводилось руководящими документами от 7-ми часов на «отлично» и до 8 ч 30 мин на «удовлетворительно». Мой план предполагал не более 6-ти часов до завершающего работу доклада.

Пока я с расчётом колдовал в кабине, к-н Грешников «добывал снаряд» в виде ракеты 5В21ВМ в техническом дивизионе, разместившемся на территории 7-й площадки. Как он потом рассказывал, ракета попалась «старенькая», отстоявшая где-то на дежурстве 10 лет и списанная по возрасту полтора года назад, замызганная, но в хорошем техническом состоянии, мол, должна взлететь и может даже попасть.

Весь многоходовый процесс начал подходить к финалу около 6-ти часов утра. Я завершил подготовку кабины, Петро перегрузил ракету на пусковую, совместно с КП дивизиона провели контроль функционирования и, далее, меня Тронин выгнал со старта за обваловку, а расчёт заступил на дежурство.

Ракета – мишень РМ – 207 в полёте

Часов в 9 появились инструкторы. Уходя, я несколько раз обратил внимание Николая и близко к аппаратуре не подпускать полигонщиков, а все проверки проводить лично и только пальцем показывать, мол, смотри – получилось и в пределах нормы. Коля настолько разошёлся, что проверяющий собирался писать рапорт о неуставных отношениях и проявленной грубости к его персоне. После стрельбы передумал.

После всех проверок и подведения итогов, комиссией полигона бригада была признана боеготовой и допущена к боевой стрельбе. По объявленной комбригом тревоге, боевая смена перешла в «Готовность №1», была включена ЦС и на несколько километров стали слышны команды и доклады участников боевой работы..

Старт ракеты 5В21В

Я полулежал на внешнем склоне обваловки метрах в 50 от пусковой установки, забыв о скорпионах и гадюках, и отчаянно боролся со сном, брали верх усталость, напряжение и бессонная ночь. Часов около 10-ти с КП полигона донесся доклад о готовности к старту ракеты-мишени. Через пару минут мишень РМ-207 стартовала, то есть – появилась цель.

Тут-то я и проснулся. С огромным интересом смотрел на пусковую с ракетой и слушал «трансляцию» по громкой связи. Прошла команда «Пуск!», а на ПУ тишина. Ну, думаю, провал, команда не прошла. … И тут вдруг из генераторного отсека ракеты заструился беленький дымок, включилась газогенераторная турбина, борт ракеты перешёл на собственное питание, сработали пиропатроны запуска ЖРД (жидкостного ракетного двигателя) и ка-а-а-к… грохнет!

Сработали стартовые ускорители, и силой 42 тонны ракета буквально исчезла с направляющих пусковой установки. Стартовая скорость ракеты менее чем за 4 секунды достигает почти 600-от метров в секунду, почти в 2 раза больше скорости пули на выходе пистолета Макарова. Зрелище было неописуемым, грохотом заложило уши, от пылищи и дыма потемнело. Я скатился по обваловке, отбежал метров 50, и только тогда стала видна ракета, спустя минуту показалась и мишень. У нашей ракеты попарно отстыковались четыре пороховых ускорителя и, казалось, медленно стали падать вниз. Оставляя яркие инверсионные следы две ракеты, как-то петляя, стремительно сближались… и встретились. Была видна огненная вспышка, в стороны из образовавшегося облака разлетались крупные осколки и уцелевшие части планеров, а секунд через 30—40 прогремел гром, – дошёл звук взрыва боевой части и остатков топлива.

Минут через 10 подошёл Петро Грешников, поздравил с успехом, я его. Смотрю, что-то темнит, колись, говорю. Да чего там темнить, не каждый день мишени чистенько сбиваем, садись – отметим. Мы расположились на склоне обваловки, Петро отстегнул фляжку и мы прилично «поотмечали». Часа через два нас нашёл офицер штаба, нашумел, что ищет нас с момента подрыва, и сообщил, что нас разыскивают Антонюк и Тронин. Мы с Грешниковым поняли, что несколько преждевременно начали праздновать победу, но деваться было некуда, да и до лагеря хорошо бы как-то добраться

Стараясь не дышать, доложили комбригу о прибытии и попробовали отойти в сторону, да не тут-то было. Тронин взял нас за портупеи и подтащил к своему «Газику». На заднем сиденье был накрыт походный стол – две фляжки и два стакана, ни хлеба, ни закуски. Он сам налил по пол стакана и сам сказал – За победу! Мы с Петром выпили, как и положено «двухсотчикам», в три приёма, не запивая, и перестали «не дышать».

После возвращения в лагерь, процедура в том же стиле, но теперь под руководством комдива, продолжалась чуть ли не до утра. Почти всю ночь слушали байки «бывалых стрелков», что очень напоминало не то рыбалку, не то охоту, не то обыкновенную коммуналку, но все рассуждения возвращались к прошедшей стрельбе и к предстоящему отъезду домой.

Моё утреннее настроение слегка подпортил тарантул, забравшийся к нам в палатку и прицепившийся прямо у меня над головой на палаточной канатной растяжке. Упаковав тварь в пол литровую банку, оставил её под нарами и вышел на солнышко. Ночами все мы жутко промерзали в этом радушном Казахстане и с удовольствием утром оттаивали, постепенно снимая с себя натаскиваемое второпях ночью. Блаженно потягиваясь от чувства осознания хорошо исполненного накануне ратного долга, заметил хмурого комдива. Он неторопливо прогуливался между палаток нашего дивизиона, заменил меня и подошёл сам. Даже не поздоровавшись, сразу начал разговор, как я понял, о главном, что его озадачило и уже с утра не давало покоя. Начал почему-то с моей семьи, не соскучился ли, хочу ли домой и далее что-то в таком духе. Я не понимал, что он хочет сказать, но чувствовал – семья здесь не при чём, просто Дулинов никак не мог начать разговор, в котором я должен был что-то сделать и мне это «что-то» скорее всего не понравится. Уже теряясь в догадках и не представляя о чем можно думать, комдив наконец-то заговорил по сути вопроса.

Оказалось, что ещё до реальной стрельбы инспекторы очень высоко оценили боеспособность дивизиона и высокий профессионализм офицерского состава. Как выяснялось, особо распинался мой инструктор, который «портил» мне технику с особым упоением, использовал все свои подлые ловушки и всё напрасно. Именно он рекомендовал меня включить в состав нового экспериментального расчёта полигона, вместо себя. Конечно, это мне сразу польстило, но спустя пару минут я уже сомневался, так ли сильно мне это нужно и не пойдет ли такой поворот событий во вред. Перспектива перевестись из Латвии в Казахстан и перевезти сюда семью мне совсем не нравилась и даже за большие должности и звания и многообещающую перспективу. Поэтому отвечать стал осторожнее. Николай Максимович видно понял, чего я испугался и на незаданный вопрос ответил сам, мол, разговор идёт не о переводе по службе, а о необходимости задержатся на полигоне на некоторое не очень длительное время – неделю, от силы, две. Я начал было спрашивать, а как же моя батарея без комбата, а теперь и без меня и что-то ещё в этом роде, но Дулинов остановил меня, разъяснив, что батарея обошлась без меня по дороге на полигон, обойдется и на обратном пути. К тому же, если задержат не на долго, то я смогу догнать группу либо скорым, либо самолетом. На вопрос, а в чём суть моей работы, ответил уклончиво, что-то вроде что умеешь хорошо делать то и будешь делать, а может ещё чему толковому научат умные люди.

Отошёл от командира я совершенно растерянным, но до жути гордым собой. Тогда страшно хотелось похвастаться Иришке и рассказать, как высоко меня оценили, а заодно задать ей вопрос, не хочет ли она переехать поближе к космодрому, в Сары-Шаган или Приозёрск, зная, что ответит: «Хочу в Минск!». Расспросив командира о том, как посоветует себя вести, на что больше обращать внимание, с кем можно или нужно поддерживать контакт и других особенностях моего нового задания, разошлись.

Далее состоялся разговор с Трониным, от которого я узнал об истинной цели моего прикомандирования к в/ч 03080, более известной как филиал ЦКБ «Алмаз» и входящий в него ОКБ-2 МАП (МКБ «Факел»), под руководством П. Д. Грушина. Основная задача заключалась в модернизации ЗРК С-200В «Вега» и создании нового – ЗРК С-200Д «Дубна», более высотного, с ракетой 5В28М с большей дальностью полета, возможностью стрельбы по удаляющимся целям «вдогон», а также работы в условиях активных помех. С целью проверки возможности уничтожения сверхвысотных целей были назначены экспериментальные стрельбы на полигоне Сарышаган, в которых мне предстояло принять участие. Из состава 205-й бригады кроме меня были откомандированы ещё трое «шибко грамотных», к счастью не из коллектива «чёрных», не оправдавших высокого доверия. О этих ребятах расскажу особо, когда стану описывать обратную дорогу. Они стоят отдельного внимания и упоминания.

Мы продолжали жить в лагере, и я пару дней не догадывался, что офицеры группы даже не знали о моём задании. Я как-то спросил об этом Дулинова, так он мне ответил, что и не должны знать, а он меня забыл предупредить. Ещё больше меня заинтриговало, когда Тронин отвез нашу вновь сформированную группу на 10-ю площадку и представили частично гражданским, частично военным сотрудникам какого-то конструкторского бюро. Разговора как такового и не было, но из их расспросов нам стала ясна техническая часть проблемы. Этих инженеров интересовало, какие аппаратные параметры систем наведения «сковывают» ракету на предельных высотах, и за счёт чего, помимо двигателя и сектора работы радиовзрывателя можно повысить вероятность поражения цели.

Я довольно долго не решался высказать свою точку зрения и продержался минут 10. Когда же Тронин кивнул головой вниз и на доску, я понял, что пора. Подняв руку и не опуская её, я вышел к доске, как в училище слушателем выходил в роли преподавателя-стажёра, выдержав многозначительную паузу, задал несколько, на мой взгляд, простых вопросов. В классе перестали галдеть и повернулись ко мне. По их лицам понял, что главного уже добился, привлёк внимание, и повторил вопросы, смысл которых был в поразительной наглости – задавать вопросы матёрым инженерам на уровне 7-го класса средней школы. Точно своих формулировок не помню, но поинтересовался, при каком угле старта ракета, как и, скажем, булыжник, полетит дальше всего. Ясное дело – при 45 градусном старте. Заулыбались и некоторые снисходительно скрестили руки на груди. Я согласился, уточнив, что в разработанном ими комплексе установлен угол 48 градусов, для компенсации неизбежного проседания ракеты при сходе с направляющих Я продолжил, – а при каком угле старта, к булыжнику больше не обращался, ракета полетит выше всего. И тут я согласился с их точкой зрения – при вертикальном старте. Далее спросил, а почему в комплексах малого С-125 и среднего С-75 действия применены переменные углы старта, то есть, наведение уже на земле ракеты на цель производится по двум координатам – и по азимуту, и по углу места. Именно этим, подчеркнул я, как школьникам, достигается максимальная энергоёмкость даже маломощной двигательной установки ракеты. Делайте выводы, товарищи, для эксперимента удлините трубопроводы

высокого давления, удлините поршни и цилиндры подъёма качающейся части или ещё проще – поднимите КЧ вместе с ракетой, подоприте трубой и приварите так, чтобы угол старта был градусов 70—75 и стреляйте. Если получится – будете оптимизировать или поменяете пусковую установку на пусковой стол.

Инженеры расходились несколько озадаченными, мол, «а почему бы не попробовать» и «а почему мы сами об этом не подумали раньше, чем этот лейтенант».

Я тогда и не думал, что это простейшее решение ляжет в основу комплексов нового поколения типа С-300, устройство которых я спустя лет 5 буду в этом же Приозёрске изучать сам, а затем писать учебные пособия и обучать курсантов. Не приписываю себе авторство вертикального старта ракет, это до меня было очевидным и Циолковскому, и Оппенгеймеру, и Королёву. Правда, у них стояла другая задача – максимально быстро пройти плотные слои атмосферы, но соображал я в те годы правильно и этим теперь доволен.

На обратном пути Тронин долго подтрунивал над моим поведением, «научил, что ли как делать пусковые установки», а то они «не знали как бросать булыжники подальше» и комплексы на соседней площадке не видели. Словом, доволен был зам по вооружению и настроение я ему поднял.

Самое ведь интригующее заключается в том, что через неделю я на Балхаше-10 увидел реализацию высказанной идеи. От увиденного, – слегка оторопел. На стартовой площадке стояла штатная пусковая установка 5П72В с «задранным» градусов на 10 корпусом, а ракету 5В28М загружали краном (по-другому экспериментальную стрельбу провести в короткие сроки не удалось бы). Тем не менее, обошлись нулевыми потерями. Пусковую установку не «курочили», наклон корпуса обеспечили опусканием до минимума задних и подъёмом передних опор. В любом случае, независимо от результатов стрельбы, всё легко возвращалось в исходное состояние. Но в итоге, значит, кто-то решился доложить идею главному конструктору и тот дал добро. Эксперимент-то дорогой и дорогого, в смысле ожидаемого эффекта, стоит.