Текст книги "Благословенно МВИЗРУ ПВО. Книга вторая"

А вот и она! Она улыбается мне и я дарю ей цветы, а она меня целует и смотрит мне в глаза. И мне так тепло и хорошо от этого взгляда! Хочу забыть сейчас все на свете и наслаждаться этим моментом вечно! Но нельзя.

– Ну как ты долетела? Как отдохнула? Я очень скучал по тебе!

– Я тоже! – она немного потупила взор.

Это так мило, она смущается. Но мама уже завет за стол.

– Ты в отпуске или в увольнении?

– Я в самокате.

– Опять? Ты не исправим! – она звонко смеется, – Тебя когда-нибудь поймают и накажут.

– Все будет нормально, – как тяжело будет с ней завести этот разговор…

Ну вот мы наконец-то одни, в ее комнате и нам больше никто не мешает! Мы целуемся, нам безумно хочется этого еще и еще. Она мягко отстраняет меня через время и лукаво улыбается.

– У меня есть для тебя кое-что.

– Ну зачем?

– Не спорь, не спорь! Вот! – она протягивает серебряную цепочку, а на ней висит разорванное сердце.

– Это мне?

– Да. Это подарок для влюбленных. Вот это сердечко можно разорвать, одна половинка тебе, а вторую я повешу себе, как будто у каждого из нас половина сердца другого.

– Романтично. Подожди, не рви. Нам надо поговорить.

– Что-то случилось?

– Ну в общем да… Я завалил сессию и отчислен из Академии.

– Хм… Печально, но ты же сам говорил, что не хочешь больше быть военным?

Она не понимает.

– Понимаешь, я не просто отчислен. Мне придется на год пойти в войска.

– Почему?! – ее брови высоко взлетели вверх.

– По закону. По дурацкому закону. Если нет приказа о переводе на четвертый курс, то по закону я должен отслужить еще год в войсках простым срочником.

– Я… Я не знаю, что сказать, – в ее глазах слезы.

– Иди сюда, – я обнимаю ее. – Знаешь, год в армии – это достаточно долго, а ты молода и красива. Есть такое высказывание: «Уйти в армию и оставить девушку на гражданке – это все равно, что оставить бутылку водки на дороге»…В общем я хочу, чтобы ты знала, что я, – мне больно глотать. – Я даю тебе полную свободу действий. Я бы хотел вернувшись, быть с тобой, но тебя это ни к чему не обязывает. Если у тебя кто-то появится, я не буду чинить препятствий и беспокоить тебя…

Мы изводим друг друга разговорами уже два часа. Нам плохо обоим. Но ее тоже что-то гложет. Чтобы перевести тему разговора, я спрашиваю ее об отдыхе. Она отводит глаза. Наконец она выдыхает:

– Знаешь, я тоже хотела бы тебе признаться.

– Говори, – в горле у меня сухо и потому голос уже не похож на мой.

– Когда я ездила два года назад туда же. Я влюбилась там в одного парня. И он в меня. Это было очень сильное чувство. Прошло два года и у меня уже появился ты, я думала, что все уже остыло, – она провела языком по пересохшим губам. – Но в этом году мы случайно встретились опять. И все вернулось вновь.

– Мда… Ну в любом случае я сам дал тебе свободу, так что… Но зачем ты тогда привезла мне этот подарок? Ведь он с таким подтекстом.

– Я купила его почти сразу, как приехала. А потом… Но я же его тебе купила, поэтому я все равно его тебе дарю.

– Нет. Не надо. Ведь он совсем теряет смысл сейчас. Забери.

– Да, ты прав. Нет. Давай тогда сделаем так: я заберу сердечко, а тебе подарю цепочку? Ты должен принять. Я тебе это везла.

– Хорошо. Так что же теперь будет с ним.

– Не знаю… Наверно ничего. Я больше не поеду туда. Я по возрасту не подхожу. Туда ведь ездят дети в их семьи, а я и так уже два года лишних каталась, благодаря бабушке.

Мы молчим, нам обоим тяжело. На улице ночь и транспорт еще не ходит. Но я уже не в силах здесь находиться.

– Я пойду.

– Подожди до утра.

– Нет. Я сейчас пойду. Мне надо проветриться.

Прощальный поцелуй.

– А знаешь, как будет?

– Как?

– А будет вот как: в пролете окажемся и я,и тот парень, а будет кто-то третий. Вот как будет…

Да, черт возьми. Так оно и получилось. И этот третий уже ее жених. В жопу. Не думать о ней. Уже вроде стало получаться, а тут опять! Ну вот! Сигнал к бою! Ура, есть чем отвлечься!

Ну вот он! Апофеоз учебной программы мотострелков. Пехоты? Хрен там! Мы мотострелковая часть и наша рота лучшая в дивизии по боевой подготовке. Так. Слушай мою команду! У-ё!!!

Это был танк. К каждому взводу был прикомандирован один танк. У них своя позиция (чуть позади нас),свои цели и они первыми начинают. И он выстрелил! Звук от этого выстрела, прозвучавший в двадцати метрах позади нас, по моим ощущениям был раскатом грома в небе и большого молотка об железо прямо над моим ухом. А сам я вжался в землю от такого грохота и неожиданности, а может меня прижало звуковой волной. Не знаю. Но это было что-то! Мы на время почти оглохли, и если бы не офицер наблюдатель и мат в наушнике радио командира, то так бы и сидели в ступоре. Ну вот и наши цели пошли. Сначала отработали ребята из БТРа по «технике» противника. Все цели поражены! Потом гранатометчик и стрелки. Я получаю приказы командира, ориентиры и цели. Дублирую своим сержантам. Справа и слева от нас ведется такой же бой. Все грохочет и стрекочет. Рация работает не переставая. Четко, слаженно, без суеты. Шаг за шагом, мишень за мишенью. Это не бой – это симфония военного искусства!

И вот приказ: всем подразделениям, перейти в контратаку!

Мы срываемся с мест и десантируемся в БТР, мощная машина вылетает из своего окопа и устремляется вперед! То же самое практически одновременно делает еще тридцать машин – это просто феерия!!!

Мы победили! Мы грязные и мокрые. Небольшой осенний дождь размазывает грязь по нашим бушлатам. Но мы этого даже не замечаем, нам хорошо. Мы все еще в эйфории от учебного боя.

«Мда, чего только тогда не было в эти 90-е годы», – отвлекся от дум Дмитрий. – «А вот уже и дом близко.»

И он зашагал в свою холостяцкую берлогу под веселый рассвет нового дня.

Примечания:

БСВ – Боевые Стрельбы Взводов

РТУ – Ротные Тактические Учения

КМБ – Курс Молодого Бойца

ПХД – Парко-хозяйственный день.

Самокат (самоволка) – самовольная отлучка

Располага – расположение роты (спальное помещение казармы)

ОЗК – общевойсковой защитный комплект (против химического и радиационного заражения),попросту резиновые плащ, бахилы по яйца и перчатки. Рыбаки особенно любят такие комплекты.

Замок (Зам. ком. взвод) – заместитель командира взвода.

Черпак – условно это «ранг» солдата, от полугода, до года службы.

Все сокращения и сленг середины и конца 90-х годов.

Сон

 
Сон окутал уже пеленою,
Расплылись очертания стен.
За окном ветер шепчет листвою,
А мне кажется, шепчешь ты мне.
Лик твой рядом со мной и целую
Я прекрасные губы твои,
По щеке провожу твоей нежно,
А ты шепчешь мне:" Спи, милый, спи»,
И под голос твой я засыпаю,
Обнимая тебя и прижав,
Ты же гладишь меня по щетине,
Прикасаясь губами к глазам.
И сливается наше дыхание,
С тобой рядом мне так хорошо,
Ах как жаль, что проснусь в одиночестве,
А тепло твое – только мой сон…
 

Точка зрения

 
Любить… Что может быть сильней?!
Сомненья… В жизни много прозы,
Надежда… Жизнь становится светлей,
Печаль… Ну где же вы, мечты и грезы?
 
 
Реальность часто не логична
Душа и разум не хотят дружить
Порой не выносимы их конфликты
И ни один мудрец не знает, как их помирить.
 
 
Несчастье… Счастье… Что это такое?
Кто может точный дать ответ?
Мы тратим много лет на поиски ответа,
Но оглянувшись видим, что мы искали то, чего на самом деле нет.
 
 
Проходит череда событий,
Зависит все от взгляда,
Печаль близка нам или радость,
Ведь жизнь разнообразна.
 

Любимой посвящаю

 
Любить и восторгаться богиней красоты,
Не тронув любоваться, как линии прекрасны и чисты,
Забыв приличия хотеть животной страсти,
Сгорать от похоти и секса круглый день,
Жалеть и нежность проявлять к любимой,
Отечески при слезах утешать,
Рабом ее желаний быть или напротив ее господином,
Сходить с ума и самому с ума ее сводить.
Все это в кучу в голове перемешалось,
И разум требует немедленный ответ:
Что за букет противоречий в сердце?
Но на поверку для души секрета нет.
Есть в мире девушка, которая способна
Все чувства сразу в моем сердце вызывать,
Вы назовете это Чудом Света,
И я не стану в этом возражать!
Как повезло мне, что глупцы с ней были рядом,
Как повезло, что я успел хоть раз
Быть в нужном времени и месте, когда эта
Божественная девушка на разговор со мною снизошла!
Ах, если бы богиня эта знала себе цену,
Ах, если бы ценил ее тот тип, как я ее,
Не получил бы я в подарок слов красивых
Из уст ее прелестных «Я люблю тебя»
Готов теперь поверить я в судьбу иль в бога,
Готов в последний шанс поверить или в фарт,
Одно я знаю точно, раз так вышло,
Я ни за что не должен это чудо упускать.
Любимая, тебе я эти строки посвящаю,
Клянусь тебе, ни слова не приврал.
Ты – центр всех моих желаний и эмоций!
Твоя любовь – награда мне, ты моих мыслей вечный идеал!
 

Белкин Владимир Леонидович

Вып. 1976 г., Новосибирск – Минск

Время
Рассказ

В начале августа, когда лето дотащило свои жаркие, расплавленные дни до первых прохладных вечеров, и облака начали приобретать вес и значение, беременея и раздуваясь от накапливающейся в них влаги, из Мурманска приехал погостить мой племянник.

Круглая, начисто выбритая голова его излучала высшую степень радости и умиротворения: отпуск дарил ему пару недель непривычного безделья под крылом у мамы и бабушки, долгожданный оздоровительный сон. Кроме того, зарубцевалась язва, полученная в награду за беспримерный воинский труд – Леня по контракту служил на Северном флоте и занимался транспортировкой боеприпасов, дай бог им никогда не взорваться, а в свободное от этой смертельной обязанности время непрерывно заступал на различные дежурства. Теперь же все это временно отодвинулось в прошлое и дозволяло ему некие вольности с едой и питьем, которые сопутствуют обычно не связанному санаторными путами отпускнику, хотя я знаю, что он обладает редким для мужчин даром вовремя видеть личные приделы.

В нагрузку, чтобы не чувствовал себя абсолютно свободным, за ним был закреплен двенадцатилетний мальчик Илюша, скорее младший товарищ и компаньон, чем сын Лениной жены. Леня, выведя его из вагона поезда, лишился ряда обязанностей и стал обеспечивать общий надзор и руководство, финансовое обеспечение, сопровождение в многочисленных познавательных походах по городским детским паркам, а также томительные для мальчика принуждения к занятиям – чтобы тот не разучился читать, писать и считать,

Бабушка характеризовала Илюшу шалопутным и непоседливым. Еще в прошлом году, в его первый приезд, она взяла за правило делать ему внушения, если он не сидел часами на диване, засыпая над книжкой, на что отрок в телефонных отчетах своей маме за глаза отзывался о бабуле, как о самой строгой и вредной из всех приобретенных белорусских родственников.

Мне Илья понравился.

Абсолютно счастливое лицо блистало пытливыми голубыми глазами, чуть оттопыренные уши, выпрыгивая из-под надетой задом наперед солдатской кепки, раздвигали, словно полевые цветы траву, светлые льняные волосы, тоненький и быстрый, он еще с прошлого года стал верховодить разновозрастной дворовой детворой, был зачинщиком авантюр и победителем карточных игр.

Вопреки устоявшемуся у меня мнению, что достаточно большая часть современных детей безвозвратно испорчены телевизором, школой и семьей, мне было приятно слушать его рассказы о Мурманске, об учебе в классе; наивно, но вполне рассудительно он характеризовал разные явления и случаи жизни.

Естественно, что лучшим другом и наставником Илюши все же был «яблочный» планшет, с которым он не расставался все свободное время, ловко вызывая движением пальцев из иконок желаемые забавы.

Но как же я мог пропустить такой уникальный момент и не поучаствовать в воспитательном процессе, не поучить юную поросль уму-разуму? И при всем этом – к взаимному, надеюсь, удовольствию обоих сторон, без истощения нервной системы, истерик и отчаяния, сопутствующих традиционному педагогическому процессу?

Поинтересовавшись, много ли заданий необходимо выполнить к началу учебного года и просто ли ему их осилить, я предложил Илье:

– А давай я задам тебе такой вопрос, который, возможно, поставит тебя в тупик – вряд ли в школе этот материал вы проходили.

– Давай, дядя Вова, задавай! – глаза Ильи оторвались от планшета, он повернулся ко мне, вовлекаясь в новую игру.

– Вот скажи мне, отличник, что такое свет?

Илюша вскинул голову, и гибкое его тельце задвигалось, принимая форму каких-то неведомых проводников и переключателей, которые должны замкнуть нужный контур для воспроизводства ответа.

– Ну, свет – это лампочка, солнце?..

– Лампочка, как и солнце, как и луна со звездами – это видимые тобой источники света, но что есть сам свет?

Илья застыл, отыскивая ответ в своем пока небогатом багаже.

Я и не ждал от него размышлений о различиях волновой и корпускулярной природы света, но пытался разжечь искорку пытливости, чтобы не только готовые папки ответов на вопросы снимались им со своих полочек, построенных в памяти школьной программой. Но хотел я невозможного – исследовательского, почти философского подхода мышления к природе вещей от обычного двенадцатилетнего мальчика!

– Ладно, думай, размышляй. А перед отъездом мне расскажешь. Договорились?

– Да, договорились. А еще какой-нибудь вопрос задай? – В первом гейме герой уткнулся в запертые городские ворота. Нужно начать снова, но пойти по другой дороге, прихватив лестницу и веревку. Игра!

– Хорошо, – ответил я, – вот тебе еще один вопрос: что есть время?

– Часы? – рывок к предполагаемому проходу в стене был мгновенен.

– Часы – это прибор для отсчета течения времени. Или еще они могут быть мерилом длительности чего-то происходящего. – Я возвел уже не деревянные ворота, а чугунные плиты, заперев город накрепко.

– Ну, я буду думать. А еще?..

– Нет, приятель, этого достаточно. Как только я услышу толковый ответ, благодарственное письмо о твоих фантастических познаниях будет лежать на столе директора твоей высоконравственной мурманской школы раньше, чем ты ступишь на порог своего дома.

Кивнув головой в одобрение, Илюша уже был в другой игре, где имел шансы стать победителем.

Вскоре ранним утром они погрузили в плацкартный вагон свои сумки и новый школьный рюкзак, наполненный минскими конфетами, еще сонным взглядом проводили из окон просыпающиеся придорожные постройки и первые троллейбусы, поезд вынырнул из таявшего тумана в солнечные пригородные леса и подстриженные комбайнами поля и помчался на север, в сторону их дома.

Все имеет свой срок. Мне кажется, что и Вселенная будет расширяться не бесконечно, а спустя какое-то немыслимое количество световых лет уткнется, пробороздив положенные ей космические пути, в ворота замка из уже некомпьютерной игры. И остановится – не успела войти внутрь за отведенное время. Правда, тогда может начаться следующий гейм.

Вот так же подошло и мое время уезжать из Минска. Все задуманные дела были выполнены, иные из них – с неожиданно радостным результатом, встречи принесли душевную радость, хоть и с тонким привкусом легкого раздражения: я все более утверждался в мысли, что годы деформируют не только наши тела, но и привычки, пристрастия, души.

Володин, возвратившийся к этому времени из своего сельского «поместья», отложил встречи со своими многочисленными редакторами и художниками и вызвался отвезти меня в аэропорт. К назначенному времени он притормозил рядом с парикмахерской на Калинина, напротив нашего дома, я забросил в багажник рюкзаки, помог Алле, напросившейся проводить меня, устроиться на заднем сидении, махнул рукой вышедшей на балкон маме.

Она стояла, облокотившись одной рукой на перила и прижав вторую, больную, к груди, пытаясь своими слабо видящими глазами отыскать нас в череде стоящих машин, вся поникшая, сломанная расставанием. Я и без этого все последние дни чувствовал себя бессердечным беглецом и виновником жуткого ее одиночества, а тут совсем расклеился и готов был, в пелене выступивших слез, бросится к дому, взлететь на четвертый этаж и прижаться к ней, забирая все ее страхи, болезни, отчаяние и старческую немощь…

Шоссе, ведущее к Национальному аэропорту, было свободно от машин, Алла рассказывала Мише о Севере, как налаживается ее минская жизнь, я вставлял какие-то комментарии и хвалил водителя за умение езды.

– Америка, на самом деле, – хорошая школа в этом плане, городского транспорта у нас практически не было, вот я и получил практику.

Миша допытывался, когда же я окончательно вернусь в Минск, и как здорово тогда будет всем. И даже ему, в том числе.

Здание аэровокзала ремонтировалось, подъездные дороги были разрыты и обвешаны указателями объездов. Володин отчаялся подъехать прямо к зданию; выгрузившись посреди проезжей части, мы приобнялись на прощание, клятвенно пообещав друг другу писать и звонить.

Я неловко сунул ему в руки бутылку водки и, кажется, обидел его этим.

– Миша, ты же не смеешь подумать, что я так банально, жлобски пытаюсь тебя отблагодарить за оказанную любезность. Это ведь символ. Вот поставишь ее в морозилку, каким-нибудь нелюбезным вечером вдруг найдешь ее там, среди намороженных на зиму помидоров, нальешь рюмку и вспомнишь меня, нас. Возьми…

Я донес рюкзаки до здания, впопыхах, чтобы не задерживать торопившегося обратно Володина, распрощался с Аллой и вступил в тоскливое мрачное пространство ожидания.

Внутри было гулко, пустынно и жутко холодно. Редкие рейсы из Хельсинки и до Калининграда выплескивали в пропахшие краской и строительными смесями терминалы группки пассажиров. Их разбавляли задумчивые таможенники, к следу которых были накрепко привязаны семенящие за ними провинившиеся личности с огромными, на гремящих колесиках, чемоданами. Из служебных дверей выходил летный и наземный состав, покрытый, словно домашними халатами, форменными шинелями и куртками, с таким же расслабленным домашним выражением на лицах.

Я замерз до такой степени, что единственным желанием было побыстрее вдавиться в кресло, обвязаться ремнями и отдаться припасенной для полета книге или своим мыслям, от которых это холодное тоскливое ожидание отлепило, как шелуху, все эмоции последних дней и часов.

Объявили регистрацию. Сдав один из рюкзаков в багаж и пройдя досмотр, я поглазел на скудные витрины дьюти фри, вопреки обыкновению решился на чашку кофе, найдя в кармашке второго рюкзака завернутый в фольгу кусочек шоколада. Мужчина, подошедший к барной стойке вслед за мной, вывалил из кармана пиджака кучу смятых разноцветных купюр:

– Налейте водки, на все….

Сел за ближайший столик и одним длинным глотком избавил пластиковый стаканчик от содержимого.

Боится лететь или от остатков местной валюты избавляется? Я представил вкус этого сивушно-пластикового коктейля и размазал во рту густую кофейно-шоколадную смесь.

«Боинг» был заполнен пассажирами на половину. Экипаж поприветствовал нас на двух языках, причем по-белорусски – медленно и внятно, проглотив половину английских; стюард, став в проходе, ритуально помахал руками в сторону аварийных выходов и покивал головой, отыскивая спасительную кислородную маску. Было слышно, как переговариваются в кабине пилоты, защелкали тумблеры, обрывки команд смешались с воем двигателей, мигнуло освещение салона, и легкий ветерок кондиционеров зашевелил уже свободные от снятых головных уборов волосы.

Все. Теперь пять часов полета с перерывами на еду, и, учитывая разницу во времени, утром я буду в Новосибирске.

Но как же быстро все прошло! Как пролетели эти дни: то пустые, увязшие в томительном ожидании, то наполненные суетой, напряжением и необходимостью решить и сделать сейчас же, сию минуту! А ведь еще солнечным июльским утром, въезжая в город и почти уже привычно выглядывая мозаику на старых высотках против Национальной библиотеки, я самоуверенно думал: теперь-то я дома, теперь-то никуда не надо спешить, никого не надо догонять, ждать; и работа, и семейные дела остались далеко, там, на востоке, а здесь – неторопливая, размеренная, в свое удовольствие жизнь. Месяц надо будет выбирать квартиру – буду месяц, два – пожалуйста! Три – да ради бога!.. И выбирать, и оценивать, и прикидывать, и советоваться. Потому как – навсегда! Вот она – будущая жизнь, о которой мечтал все годы, она уже наступила, вот со вчерашнего, предположим, дня началась. И каждый час, каждая минута теперь – в минус, в убытие.

Но так я только думал! И приходящие с рассветом новые дни, и дела, разбавленные разговорами, и послеобеденное лежание с выпадающей из засыпающих рук книгой, и вечера, всегда непохожие один на другой – все они имели кроме веса, цены, значимости или пустяковости еще и счет. Количество. Как мелкие капельки конденсата на кувшине с ледяным яблочным компотом налипали они на поверхность: берешь его в руки, чтобы налить в кружку, а он, будто из шланга облит, норовит выскользнуть из рук. Это – время, которое неторопливо плавало или буйствовало в этой комнате, а теперь по скользким бокам стекает на салфетку под кувшином.

Самолет набрал положенную высоту своего эшелона, перестало закладывать уши. Я пригрелся и, кажется, задремал. Исчезли, выскользнули в ледяной мрак за бортом звуки и движения, освободили пространство, в котором теперь могло свободно летать воображение. Появился Илюша со своим планшетом.

– Ну, что, Илюша, можешь ты мне теперь объяснить то, о чем я тебя спрашивал? Не знаешь? И планшет твой ничего тебе не сказал? Тогда слушай!

Время – это вагон, похожий на тот, в котором ты возвращался в Мурманск.

Ты просыпаешься в купе, и тебе меняют пеленки, кормят из груди или бутылочки, показывают козу из согнутых теплых пальцев. Ты сползаешь с полки и тянешься за выкатившейся машинкой в коридор вагона.

А там стоят пассажиры и глазеют в окна, проводница чай несет, позвякивая ложечками о стаканы, из тамбура дымом сигаретным тянет.

– Да закройте же дверь – дышать нечем!..

– А вы приоткройте окно…

– Ой, сквозняк!…

Подходит к тебе старичок в очках, тычет пальцем в расписание на стене и говорит:

– А эта буква «Мэ», а та – «О», вместе буде «МО-о-о» – тянет он губами.

А дальше по коридору монтажники-командировочные шлепают картами о столик, пивом булькают из темных бутылок.

– Пацан, на конфету, не боись, она безалкогольная! Гы-гы-гы…

Притормозил вагон. Суют тебе первые деньги в ладошку – на мороженное – сбегай, пока стоим!

А за окном леса уже листву поменяли на желто-золотистую.

Вот и следующая станция. Выйти, что ли, разомнутся? Потолкался среди снующих по перрону пассажиров, помог даме чемодан поднять, приценился к яблокам.

И на следующей станции то же самое. И на следующей после нее, только зал для транзитных пассажиров закрыт – белят. Эх, что-нибудь поинтереснее… Может, на следующей станции?

В вагоне зашел к проводнику:

– А нельзя ли быстрее ехать?

– Ты что, у нас же расписание! Торопишься, скучно? Поди, вот, поешь да поспи.

Проходишь по вагону и с трудом, боком расходишься с девушкой в голубой, под цвет глаз, майке.

– Далеко вам ехать еще?.. А мне далеко… Учитесь? А-а, уже врачом работаете… Знаете, вам к лицу белый цвет халата… Нет, я больше по механической части… – и втягиваешь в себя выпирающий из ремня живот, и голову поворачиваешь так, чтобы залысины скрыть.

– А хотите клубники? Здесь, говорят, какой-то особенный сорт выращивают, к поездам приносят продавать, – спрыгиваешь лихо на перрон, торопишься к бабкам с корзинками, морщась от боли в подвернутой ноге.

– Пассажи-и-ир! Отстанешь ведь!…

И бежишь, цепляешься за поручень под укоризненным взглядом проводника. А ее уже нет, убежала с волейболистами в их веселый вагон – молодежь…

Красивая станция. Вроде – новая, а здания под старину сделаны. Умеем, когда захотим.

– Пойду газет наберу.

– Только мы здесь мало стоим, не задерживайтесь.

И до чего здесь тихо и зелено, не станция, а музей какой-то. И доска к стене прибита: значит, вот он откуда родом, а говорили – питерский… Ага, вот и киоск аптечный. Мне, пожалуйста, вот это…

– Эй, дядька-а-а! Э-э-эй!..

Бросаешь все, руками машешь – подождите! И газеты стелятся под ноги, пузырьки аптечные хрустят под шлепанцами, монетки маленькими солнечными зайчиками прячутся под скамейками. Быстрее, быстрее… все, нет сил, задыхаешься, пот заливает лицо. Вот и перрон окончился. Спрыгнул на шпалы, в нос шибает креозотом. Отстал… Зачем торопил расписание?

Остановился, пошатываясь и держась за сердце, поглядел вдоль рельсов, а там – то ли красный фонарь в конце вагона лучик заходящего солнца поймал и послал на прощание, то ли в глазах сосудики лопнули.

– Так ты понял, Илюша, что такое время?

Но никакого Илюши рядом нет.

Соседка рядом в кресле прячет в сумочку косметичку и говорит сонному попутчику:

– Не забыть бы: в порту надо перевести время. Разница – четыре часа.

2 декабря 2013 года.