Текст книги "Благословенно МВИЗРУ ПВО. Книга вторая"

Мне казалось, что какая-то причина задерживала отправку бригады домой, командование по утрам куда-то уезжало, днями отсутствовало и возвращалось поздно вечерами. Офицеры и солдаты изнывали от безделия и занимались всем, кроме хоть какого-нибудь подобия на боевую работу или учёбу в условиях учений. Доканывали ночной холод и изнурительная жара днем. Я, как и большинство офицеров, валялся в палатке, читал всё, что находил в скудной походной «библиотеке» или принимал пассивное участие в обсуждении дороги, марша, стрельбы и ненавистного азиатского климата.

Дня три спустя в лагере появилось трое чужих офицеров, по поведению явно полигонных. Вели себя не то что развязно, но очень свободно и уверенно, как местные военные аборигены. Среди них я заметил знакомое лицо и не ошибся. Это был Валера Чеботарёв, мой однокашник, младший сержант, командир 2-го отделения 1-й группы нашего курса. Сейчас он носил уже три звёздочки и был, как и в училище, подтянут и даже щеголеват. Я же в это время представлял собой натурального разгильдяя – до пояса голый, босой, в закасанных до колен пыльных п/ш бриджах с флягой на поясном ремне и в фуражке.

Несмотря на внешнюю дисгармонию, встреча получилась по-братски бурной и радостной, на удивление всех окружающих. Валера вёл себя по-хозяйски, не спрашивая, чем я занимаюсь и свободен ли я, настойчиво пригласил поехать с ним, мол, не пожалею. Даже и не думая сопротивляться, я переоделся, отпросился у Дулинова и был готов.

В дороге повели около часа и въехали в Приозёрск, оказалось, Чеботарев здесь жил и работал. После распределения вместе с Володей Ивановым, нашим старшиной курса и вундеркиндом, казалось, не от мира сего В… П…. (забыл имя и фамилию. Вспомню-напишу) получили распределение в Московский округ ПВО, а оказались здесь, на полигоне, на должностях младших научных сотрудников. Работали по профилю и занимались техникой управления, аппаратным и программным обеспечением АСУ и цифровой связи. Спустя лет семь – восемь я не раз буду с ними встречаться, осваивая ЗРК С-300 в институте в/ч 03080.

Ребята переоделись и пригласили меня отобедать в местном ресторане, кажется «Русь» или «Россия», запамятовал.

Да, оказалось правильно «Россия». Ресторан был довольно большим, вечерами, похоже, играл оркестр, и люди танцевали, все как обычно. Приозерск был вполне современным и даже красивым городом, зелёным и чистеньким. На улицах было много людей, гуляли дети, и совсем не ощущалось что это Азия, а в двух километрах от этого оазиса с поливаемыми деревьями безжизненная желто-бежевая пустыня.

После вкусного и сытного обеда ребята предложили мне принять участие в местном развлечении для избранных офицеров. Заинтригованный, я согласился, хотя плохо представлял в чём оно может выражаться, но даже предположить не мог на что согласился.

Приближался вечер и мы вернулись в институтский автопарк, что-то погрузили в бортовой Урал и колонной с двумя седельными без полуприцепов КрАЗами выехали из города. Меня удивляло, что у Валеры на всю технику для всех КПП были нужные пропуска, и ни разу не возникло даже короткой заминки. Ехали мы больше часа, как-то без дорог и ориентиров. Я уже не удивлялся особо, ибо сам по Латвии катался без знания языка и не понимая дорожных указателей на латышском, но у нас указатели-то хоть какие, но были, а тут просто пустыня.

По дороге Валера забавно рассказывал, с каким розовым настроением ехали выпускники по распределению в Москву, как их встретили и с каким трудом понимали, что аэропорта с названием Камбала в Московской области нет. Есть всякие Шереметьевы, Домодедовы, Внуковы, а вот Камбалу не построили. Летели, говорит, долго и даже за пределы Московского военного округа. Поняли поздно, а потом смирились и даже довольны. Снабжение то московское, семьи довольны, дети устроены замечательно, а работа очень интересная, не скучная. Много интересных, талантливых людей.

Подъехали к маленькому домику, оказавшемуся пропускным пунктом (?!) … ни слева, ни справа ни забора ни колючей проволоки, а предъяви пропуск. Чеботарёв поговорил с похожим на солдата человеком, тот поговорил по армейской большущей рации и нам разрешили не проехать, а поехать куда-то туда, куда боец показал пальцем. Минут через пять подкатили к нескольким строениям, уже огороженным редкой колючкой. Валера, кивнув на ограду, пояснил – это не от людей, от животных диких.

Нас встретил жизнерадостный офицер, Игорь Жиган, в х/б без портупеи и пригласил к себе в «хижину», сильно напоминающую не то летний сарайчик, не то какой-то вьетнамский бамбуковый вигвам – к стоякам реденько были прибиты не струганные доски с просветами в спичечный коробок, вроде, для экономии материала или вентиляции. В центре стоял большой стол, окруженный с трёх сторон простыми широкими лавками, на которых можно было и сидеть, и спать. Из мебели – в одном углу стоял «мойдодыровский» рукомойник, а в другом солидный сейф.

Игорь оказался выпускником 1-го факультета нашего училища 74-го года, старлеем и теперь научным сотрудником того же института, что и ребята, а по совместительству начальником этого объекта, именуемого в их кругах площадкой №21. Занимался он исследованиями в области лазерного оружия, экспериментальными разработками и писал диссертацию. После лихо накрытого стола и обильного возлияния – за встречу, знакомство и чтоб теплее было, последовал интеллигентно заданный вопрос: «Так, чего припёрлись?». Валера удивился, что, мол, не ясно – на охоту, вестимо. Не видишь, что ли, машин сколько пригнали. Жиган пожал плечами и молвил – « … так чего сидим? … Поехали!».

Дальше было как в кино. Жиган куда-то сходил и вернулся с четырьмя автоматами и противогазной сумкой с магазинами к АК-74 и несколькими штыками-ножами.

Не торопясь, разобрали автоматы, по два магазина и подошли к машинам. Валера первым забрался за кабину КрАЗа и пригласил меня к себе. Мы прислонились грудью к кабине и привязались солдатскими ремнями к дугам крепления запасных колес. Автомат очень удобно ставился на крышу, на уровне груди. Целиться было не удобно, но как оказалось и не пришлось. Поехали. Километра через три водитель прибавил скорость и КрАЗ, жутко подпрыгивая, помчался с бешеной скоростью. Водитель переключил фары на дальний свет, включил фары-искатели, и перед машиной стало светло как днём. Мы ехали по какой-то раскручивающейся спирали, охватывая все большую территорию, боец

«рыскал» искателями по сторонам и спустя минут 30 гонки прямо по курсу появилось стадо. Это были сайгаки, о которых я раньше слышал, но ни разу не видел и даже не знал, что они водятся именно в Азии. Сайгаки, оказывается, очень быстрые животные и наш тяжёлый КрАЗ с трудом догонял стадо. Когда расстояние от машины до отстающих особей сократилось метров до 50-ти, Чеботарёв начал стрелять, я за ним. Стадо быстро редело, но не потому, что мы много убили, а потому что большинство сайгаков выскакивали из луча света и пропадали в темноте.

Очень быстро у меня кончились патроны, и я перезарядил магазин. Сделать это было не просто, так как и я и плечевой ремень автомата были надежно привязаны к неистово подпрыгивающей машине. В таком же положении находился и Валера. Пока мы перезаряжались, сайгаки разбежались. Мы развернулись и медленно по своим же следам поехали обратно, по пути собирая охотничий трофей.

Результатом нашей вылазки было четыре овцы, так сайгаков называли мои «егеря». Быстро и очень профессионально ребята освежевали и разделали туши, завернули их, пересыпав крупной солью, в брезентовые палатки и уложили на седельное устройство тягача. Шкуры и потроха закопали, не для того, чтобы спрятать (охотничьего надзора здесь и в помине не бывало, полигон то секретный), а чтобы хищники не растащили.

В бунгало отметили успешную охоту, почистили оружие и сдали его Жигану, повспоминали училище и, оставив Игорю несколько кусков сайгачины, отправились в Приозёрск. Ребята взяли по пару кусков мяса и разошлись по домам, отдыхать, а мы с Валерой вернулись в лагерь. Попрощались в машине и мой однокашник, пообещав писать письма, уехал домой, отсыпаться. Я отнёс добычу на кухню и бойцы повара, по совместительству, казахи, узбеки, таджики, принялись готовить плов. Мне ужасно хотелось спать и я ушёл к себе в палатку. Было около шести утра, и я очень надеялся успеть выспаться до общего подъёма.

Разбудил меня Юра Манулов, инженер из нашей новой артели, как я обозвал сформированную группу, и радостно сообщил, что нас вызывает начальник 10-й площадки. Чертыхнувшись с недосыпу, я слегка умылся и оделся. С кислой физиономией, поплелся к выделенному нам персонально полигонным начальством, газику.

На позиции Балхаш-10 нас уже ждал начальник и группа инструкторов. «Знакомьтесь», – предложил он, и тут же спохватился, – «ах да, вы уже знакомы». Тем не менее я подошёл ближе, представился с полным перечнем звания, должности и фамилии и протянул руку в ожидании адекватного ответа. Первым подошёл сильно загоревший, слегка сутулый, какой-то напряженный и назвался – капитан Разыграев, инструктор командного пункта Балхаш-10, второй назвался проще инструктор К-2В Ковалев, полагая, что в званиях я

разбираюсь и уточнять не обязательно, а третий заулыбался, будто встретил старого друга и крепко пожав мне руку, весело произнёс – Виктор. С другими моими товарищами познакомились примерно также, только Виктор Долгов с ними не улыбался.

Начальник площадки, кажется подполковник Большаков (но не уверен), кратко изложил суть экспериментальной стрельбы и попросил нас быть благоразумными и помогать друг другу. Как-то само – собой, мы разошлись парами, и мой старлей познакомился ещё раз, протянув руку, предложил – Витя, я отозвался – Саша и этим пожатием были сняты все официальные преграды. Я уже понимал, что рядом хороший парень, а собачиться – его должность инструктора обязывает.

Мы не спеша шли на стартовую позицию, и Витя выпытывал у меня, почему только дважды видел меня на 9-ой и не видел во время стрельбы. Его профессионально интересовало, как можно восстановить аппаратуру и не запомнить, какие из параметров были запредельными, не помнить, почему срывало автосопровождение ГСН по тангажу и всё-таки устранить неисправность и о других своих «непонятках». Я понимал, что все эти вопросы у него возникли к Коле Бриль, а он не мог на них ответить. Но в условиях полигона инструктор не может вмешиваться в боевой процесс, если аппаратура работает, и нет явных причин не допустить отправить 250 тысяч рублей просто в небо. Пока группа не уехала с оформленными актами, я решил не раскрывать все тонкости организации сдачи этого экзамена.

Подойдя к старту, я обратил внимание на «перекошенную» пусковую, и как бы невзначай поинтересовался у Виктора, мол, что это с ней. Витю окрылило, и он стал рассказывать об оригинальности замысла предстоящей стрельбы. Я даже услышал свои слова о метании булыжников, но деликатно слушал и не перебивал.

Окончание рабочего дня решили встретить на его территории, на старте Балхаш-9 в его походной кабине. Он оставался на дежурстве, а мне уже отпрашиваться было не обязательно. Я уже был переподчинён.

Витя накрывал маленький столик и непрерывно разговаривал, чувствовалось, что поговорить он любит, а мне стало нравиться, как он строит свой рассказ. Сначала он ставил себе задаче, задавая вопрос и указывая себе на грудь пальцем, делал короткую паузу, осмысливая, понял ли он сам свой вопрос и понял ли слушатель о чем пойдет речь далее. Затем, сделав таинственное выражение лица, излагал ответ сначала тезисно, а уж потом развивал мысль по каждому из умозримых параграфов, периодически спрашивая обоих, себя и слушателя, – «понятно ли?». После вскрытия нескольких банок консервов и завершении сервировки, предложил откушать по-походному. Присев к столу, открыл стоящий рядом штатный батарейный сейф, в котором я увидел рижские сувениры – кристалловскую водку, Рижский бальзам, сухое вино и стопку консервов «Шпроты». После нескольких не торопясь выпитых 100-граммовок водки, грамотно разбавленной бальзамом, он вновь вернулся к «допросу» меня о подготовке кабины к стрельбе. Я уже подумал, а не рссчитывает ли он на мою откровенность после алкогольного вливания. Витя понял мои опасения и, показав жестом двумя руками знак – «что ты, что ты, да упаси господь» и предложил послушать интересную и поучительную историю из его личного архива. Я согласно кивнул головой и удобнее устроившись, приготовился слушать.

Свой рассказ он начал с характеристики какого-то главного инженера, руководящего сдачей ответственного экзамена группой молодых специалистов. Далее обрисовал некоторых из этой группы. Разбил их на подгруппы способных и очень способных, выделив при этом одного, ну уж – совершенно способного, прямо уникального. Так вот этот уникальный в ночное время сделал за «способных» всю работу и лег отдыхать, довольный собой, за обваловкой.

Мы рассмеялись искренне оба. Он меня раскрыл, будучи таким же дежурным в ночь совершения мною подвига, а я сдался, признав его прозорливость. Оказывается, подобную картину он наблюдает почти каждую декаду, но отметил, что «вот такой лейтенант, который устранил все 100% неполадок, попадается впервые» и предложил выпить за мой успех.

Утром за мной приехал наш газик, имевший приказ ещё накануне вечером, мы с Виктором условились встретиться на следующий день на 10-й, и я отправился отсыпаться за две ночи.

Проходя по лагерю в строну своей палатки, понаблюдал, как наши бойцы занимаются любимым делом – ловят пилотками сусликов, но с трудом стоя на ногах от усталости не стал отвлекаться. Трудно было предположить, что ждёт меня уже даже сегодня.

Спать долго действительно не получилось, и после обеда я уже был на 10-й площадке. Больше всего удивился тому, что техникой на старте занималась моя батарея, и руководил ею Петро Грешников. Тут же был и мой «проверяющий» Виктор Долгов, который, мол, первым «довел до Вашего сведения, что отправка группы дивизионов откладывается до получения результатов опытной стрельбы». Честно говоря, этому я бал очень рад, так как, признаться, здорово опасался предстоящей работы с совершенно незнакомыми расчетами, операторами и дизелистами.

Радуясь, что работать буду в привычных условиях и с надежными бойцами, я вошёл в кабину и приступил к своим прямым обязанностям начальника отделения К-3В. Аппаратура была в значительно лучшем состоянии, чем в первый раз и многие параметры систем просто проверял или немного корректировал, всё до мелочей фиксируя в специально с этой целью заведённом журнале. Изредка заходил Виктор, интересовался ходом работы, просматривал мои записи, немного советовал, но в целом одобрял некую мою скрупулёзность в записях. По поводу установки некоторых значений на предельные показания, согласно допуска, пытался спорить. Мне нравилось, что Витя очень хорошо знал технику и я пытался объяснять ему некоторые, довольно известные, элементы теории «ухода» параметров, зависящие не от воли инженера, а от «старения» аппаратуры за время её эксплуатации, условий работы в экстремальных климатических режимах, неизбежной потери эмиссии катодов ЭВП и тому подобные, казалось бы – прописные истины. Словом, возвращал его к основам «теории анализа состояния аппаратуры при расчёте времени наработки на отказ», которую он либо не знал, либо забыл, либо не хотел учитывать в своей, ограниченной рамками инструкций и наставлений, деятельности.

По замыслу руководства института и полигона, стрельба предполагала пуски двух новых ракет 5В28М по доработанным ракетам-мишеням РМ-217МВ. Высотная мишень была снабжена дополнительным стартовым пороховым ускорителем, объединённым с основной частью по аэродинамической схеме «тандем». Внешне она очень напоминал уже тогда снимаемую с вооружения систему ПВО Москвы С-25, развёрнутую ещё в конце 50-х годов.

Вечером, завершая работу, я планировал проверить функционирование стартового комплекса в полном объёме и в полном составе с подготовкой к пуску реальных ракет при работе с контрольной вышкой К7 и завершить полным КФ канала ЗРК с реальным выходом в эфир на излучение РПЦ. Хотелось проверить все следящие системы кабины и ГСН ракеты по реальной цели, пусть даже какому-нибудь гражданскому самолёту. Для этого требовалось разрешение командования полигона, потому и решил пойти к своему прямому начальнику с таким ходатайством. Выйдя из кабины, понял – далеко идти не надо, вся «верхушка» стояла рядом с кабиной и активно обсуждала именно эту проблему. Дулинов горячо настаивал на реальной работе, а какой-то представитель института или полигона твердил о невозможности подвергать риску жизни гражданских людей. Что-то возражал о сомнительной безопасности в режиме «запрета пуска», а что если, мол, сигнал «просочится» и старт ракеты произойдёт. «Кто отвечать-то будет?» – кипятился он. Было похоже, что из присутствовавших начальников такую ответственность на себя брать никто не хотел. Их дискуссия прекратилась резко, когда вдруг пропал шум замолчавшего дизеля и вентиляторов кабины, с понижающейся частотой медленно перестали работать насосы высокого давления пусковых установок. Сразу стало ясно, что произошло полное обесточивание техники батареи. Мой Антонив, механик ДЭС, стоял рядом со своим агрегатом, слегка разведя руки, жестом показывая, мол, я здесь не при чём. Начальники тоже были «не при чём» и обратили свои вопросительные взоры почему-то на меня.

Я метнулся обратно в кабину, включил наружную ГГС и запросил К-2В. В информации с КП все услышали объяснение произошедшему событию.

Оказалось, что в это время на Балхаше-9 готовился к стрельбе Новосибирский дивизион. При проведении перехода на работу нескольких ДЭС была нарушена синхронизация, а распределительная кабина К21М этого не «перенесла» и пошла так называемая «встречка» – электростанции вступили в противоборство друг с другом. Наш, без вины виноватый 5Е97 АСД-200, пострадал больше всех, произошло размагничивание ротора генератора.

Больше всего я боялся, что сбой в системе энергоснабжения вывел из строя не только генератор ДЭС, но и аппаратуру кабины.

Запустить дизель АД-200 после нескольких попыток удалось сжатым воздухом, однако сразу стало ясно, что генератор не вырабатывал электроэнергию. Вспомогательный агрегат ЯМЗ-30 работал, но его мощности хватало только

На дежурное питание кабины и вспомогательные нужды. Требовалась замена станции 5Е97, но такое решение проблемы не подходило из-за отсутствия такой запасной. Отсутствие мощного агрегата ставило стрельбу под угрозу срыва. По рассказам ветеранов бригады я знал, что самым опытным энергетиком в корпусе был наш зам по вооружению п/п-к Зверев. Связавшись с ним по телефону, доложил о случившемся и попросил подойти и помочь.

Зверев так же быстро подтвердил выход из строя ротора генератора и приказал не выключать двигатель, перевести на малые устойчивые обороты, а так же подогнать на позицию все имеющиеся КрАЗы, включая все, кроме одного, боевые. Требовалось собрать максимально возможное количество аккумуляторов и генераторов с напряжением 24—27 Вольт. Пока выполнялось это распоряжение, взял с собой трёх бойцов и с бобины силового кабеля «нарубил лапши» метров по 5—7 длиной. Таким образом часа через два рядом с кабиной ДЭС стояли «бок обок», связанные параллельно между собой 5 КрАЗов. Ещё час ушёл на подключение обмоток статора генератора через мощный рубильник к «гирлянде» источников напряжения. Приближалась ночь и работать становилось всё сложнее.

Результатов этого незапланированного эксперимента могло быть несколько и все весьма вероятные. Наиболее вероятным было, что от мощного разряда последует: первое – сгорит обмотка статора; второе – взорвутся один или все сразу аккумуляторы и (или) сгорят все генераторы КрАЗов. Словом, риск – Наполеоновский, как у того самого Наполеона-I в июне 1815г. под Ватерлоо. Зверев был грамотным авантюристом и отважился рискнуть. Я и фактически и в душе был с ним. Уж очень хотелось и себе и всем доказать, что рисковать можно, но делать это грамотно и профессионально.

Наступил, как говорят, «момент истины». К постановке слабо перспективного опыта всё было готово, Зверев оставил себе в помощники меня и Антонива, а остальным предложил отойти метров на 20—25. Убедившись, что водители в кабинах машин, я у входа в свою К-3В, дал команду моему механику поднять обороты двигателя до номинальных и скомандовал – «Давай!» Кразисты так газанули, что вся позиция пропала из вида в клубах тяжёлого черного дыма выхлопных газов тягачей. Убедившись, что все машины держат газ чуть выше среднего, ещё раз напомнил дизелисту удерживать обороты на одном режиме, одел защитные рукавицы и рывком включил рубильник.

Грохнул оглушительный «выстрел», и из рубильника салютом вылетел сноп оранжевых искр. 12-ти цилиндровый двигатель АСД-200 на мгновение аж «подсел» от нагрузки, на мгновение, остановившись, а затем взревел на оборотах, близких к максимальным, грозя разнести кабину в щепки. Антонив убрал обороты до номинальных и заорал: – «Есть сеть! Работает!» Зверев, прочищая уши мизинцами, так же излишне громко ответил – «чего орёшь-то, и так слышим» (оглох малость, всё-таки, наверно, потому и сам орёт). Безнадёжная задача была решена.

Я скомандовал привычное: «Расчёт, готовность №1. Включить аппаратуру. Провести контроль функционирования». Спустя 30 минут на командный пункт последовал мой доклад о готовности стартовой батареи к выполнению боевой задачи. Зверев отдал приказ «перейти на вспомогательный агрегат, основной не выключать, в общую сеть не входить (бережёного бог бережёт!). Готовность №2» и вместе со всем руководством покинул позицию.

Возвращаться в лагерь уже не было смысла и мы втроём, я, Грешников и Долгов, перешли в хозяйскую кабину. Виктор, как-то смущаясь, заметил, что чувствует себя будто он у нас в гостях, а не наоборот. Мы с Петром не стали его переубеждать, а что, ведь это мы спасли его технику, так что пусть знает место. Как и накануне, накрыли стол и просидели до утра, но уже не сильно напрягая наши организмы алкоголем. Решили «усугубить» после завершения мероприятия.

Взбудоражил нашу тихую обитель шумливый капитан, оказавшийся начальником телеметрической службы полигона. Поторапливайтесь, говорит, уж мишень вроде в полете, а вы тут отдыхать изволите. Давайте, мол, аппаратуру подключать будем, контрольные замеры сделаем, потом поздно будет. Выделил я ему двух бойцов, он и удалился.

На позиции расположились вчерашние знакомые и новые, человек 5—6 в гражданке. Им когда– успели поставить длинный узкий стол и аппаратные кресла. На столе стояли какие-то приборы, были разложены книги и технические журналы, стояло несколько бутылок с минералкой, а рядом со столом на высоких штативах были установлены две, похожие на морские, подзорные трубы. Видно, телеметрийщик постарался.

Начальник площадки п/п-к Большаков, о чём-то пошептался с гражданскими, думаю, представителями конструкторского бюро, подошёл и спокойно сказал: – «Командуй, лейтенант. Твой выход». Я зашел в кабину, занял своё место за спинами оператора наведения ГСН и оператора старта, включил громкую связь для микрофона в левой руке в режим ЦС (централизованная связь с командным пунктом К-2В) и для правой руки в режим ГГС (громкая связь с пусковыми установками и ДЭС). Я всегда руководил боевой работой стоя и выполнял все эти действия уже автоматически. Спокойно и чётко произнёс первые команды, обязательные как молитва в начале боевой работы:- «Батарея, готовность №1! ДЭС, перейти на основной! 27 Вольт на 1-ю, 2-ю ПУ! Провести контроль функционирования!». Далее расчеты действовали как единый автомат – быстро, сосредоточенно и спокойно. Мне очень хотелось выйти из кабины и посмотреть на эту работу, но я знал, что начальнику боевой смены, коим я сейчас являлся, это было категорически запрещено. С другой стороны, думал, чего волноваться, на позиции к-н Грешников и ст. л-т Долгов, они, если что, вмешаются и поправят.

Спустя 25 минут (расчёты перекрыли на 5 минут «отличный» норматив) поступили доклады от всех командиров расчётов, и я доложил о готовности на К-2В. «Принято, Мамонов!» – услышал я в ответ голос Дулинова. Я даже вздрогнул, комдив впервые так обратился ко мне во время боевой работы, обычно звучало – «Принято К3». Я объявил «Готовность №2» и вышел из кабины. На позиции, казалось, ничего не изменилось, только ракеты находились в предстартовом положении, а рядом с ними на склонах обваловок расположились наши боевые расчёты. Грешников и Долгов прогуливались между пусковыми установками и о чём-то беседовали. Проверяющие так и сидели за столом, обмахивались журналами и тихо разговаривали друг с другом. Словом, идиллия и только.

Спокойствие было не долгим, около 10-ти утра на КП завыла сирена, и из динамиков голосом Дулинова прозвучало «Дивизион! Готовность №1!». Мы все понимали, что наши действия уже не оцениваются, но работал какой-то охотничий инстинкт, подгонял холодящий азарт – Сбить! Обязательно сбить!

Я не помню, как мы работали, наверно, хорошо. Чётко, как говорят, «со старта» захватили цель, убедились в устойчивости АС (автоматического сопровождения), четко доложили, чётко убедились в сходе ракет с пусковых установок, опять доложили и… выскочили на позицию. Для нас работа была уже закончена, ракеты кончились…

Что мы увидели? Над позицией стояло облако бурой пыли, а на ярком, голубом, безоблачном небе сверкали инверсионные следы двух ракет, стремящихся почти вертикально вверх. Было необъяснимо тихо, хотя только позже стало понятно, что до объектов наблюдения было ведь несколько десятков километров. Меня это восхищало.

Откуда-то справа сбоку так же «молча» появилась ракета-мишень типа РМ-217М. Наблюдая за траекториями сближения мне было абсолютно ясно, что сейчас произойдёт промах, уж очень петляли и мишень и ракета. Их траектории действительно пересеклись и… продолжились. Секунд через 8—10 картина повторилась, но траектории, сойдясь в одной точке, сразу образовали огненное облако. Стало ясно, что вторая мишень точно сбита, но вернув взгляды к первой паре увидели, что и там одна из траекторий оборвалась, а другая тоже закончилась огненным облачком. Спустя примерно минуты 2, как услышали тихие раскатистые хлопки, это были звуки подрывов боевых частей наших ракет. Даже приблизительный расчёт свидетельствовал об уничтожении целей где-то на пределах высот и дальностей, указанных в характеристиках комплекса. Меня лично почему-то дальность не очень трогала, а вот о высоте цели я очень беспокоился. Мнилось, будто я к этому как-то причастен. Гордыня обуревала (!…), это же наша батарея готовила технику, и именно я командовал боевым расчётом.

Утро заканчивалось замечательно, и я предложил, пока нам не придумали новых экспериментов, уединиться и отметить этот удачный отстрел «всяких там вражеских ракет-мишеней». Командиры и «присутствовавшие» покинули позицию и мы уединились в ставшим почти родным убежище. По отработанному сценарию накрыли, сели, выпили и закусили. Передохнули и повторили. Потом повторили ещё раз, а потом помню, но уже хуже… Вроде к вечеру как-то с Петром добрались до лагеря. Потом помну спал и спал, кажется, долго.

Где-то к обеду пришёл Грешников и позвал в офицерскую столовую, мол, комдив вызывает, кормить будет. Пойдёшь? Пойду. И пошли.

Оказалось в столовой уже с утра боевые офицеры отмечали боевые заслуги. Отмечали все, даже те, которые ни к технике, ни к личному составу отношения не имели. Я их назвал «чёрным составом», вроде они есть, а на самом деле их не видно. Больше всего такая классификация понравилась нашим «чёрным» инженерам, а такое название, с моей лёгкой руки, к ним сильно прицепилось, даже дома в штабе не забывали.

Здесь же Дулинов сообщил, что слово своё держит и, как обещал, домой я возвращаюсь «литером», то есть самостоятельно, без эшелона. Со мной таким же образом возвращается вся «экспериментальная» группа. Уже сейчас, «… и не затягивайте, Мамонов, торжества», можно получить проездные, сопроводительные и командировочные за весь период учений, на дорогу и пропущенную зарплату. «Свободен, лейтенант!»

Я хотел воскликнуть —«Вау!» – но промолчал, мысленно ликуя и подпрыгивая.

Сборы мои были не долгими. Все свои пожитки сложил в небольшую спортивную сумку и оставил её Петру, просил доставить её в Тукумс, если не потеряет. Оставил на себе минимум, если снизу вверх, то – сапоги, бриджи п/ш,с красивым кожаным ремнем и флягой с чаем на нем, рубашка с карманами и документами в них и, безусловно, фуражка. Всё остальное уложил в походный дипломат, где легко разместились по бутылке водка «Кристалл», вино «Ркацители», бальзам «Рижский», галстук, туалетные мелочи, 3—4 банки «Шпроты в масле», нож и пластиковый стаканчик. Оценив содержимое своего багажа, я остался доволен своей рациональностью. В карманах лежали около 300 рублей, и я полагал, что недостающее снаряжение смогу докупить в дороге, или одолжить у своих попутчиков.

Всё складывалось удачно, однако возник вопрос – как преодолеть, если по прямому бездорожью, 150-т километров до станции Сары-Шаган или около 100-т до аэродрома Камбала, или примерно 200 до Приозёрска? В каком-либо виде транспорта сейчас же начштаба группы отказал сразу и предложил подождать до утра, может что-нибудь и будет в ту сторону. Я попросил начштаба связаться с объектом Балхаш-10 и у Большакова выпросил транспорт. Обещал помочь через час-два, но только до станции Сары-Шаган. Я огласился, поблагодарил и пожелал успехов в следующих экспериментах.

Действительно, через пару часов припылил знакомый газик и из него выскочил Витя Долгов, весёлый и довольный встречей. Слегка удивился, что я не один, но легко заметил, что газик хоть и не резиновый, но все как-нибудь поместимся, а ГАИ-ВАИ тут и отродясь не наблюдалось. Мы торопливо попрощались с бригадной братией, я персонально с Дулиновым и в добром здравии и приподнятом настроении покинули лагерь.

По дороге Виктор эмоционально рассказывал о результатах и последствиях прошедшей стрельбы. Оказалось, первая мишень была сбита на высоте 41 км с промахом около 40-ка метров, а вторая аж на 46-ти с прямым попаданием, радиовзрыватель даже не успел сработать, а на земле крупных остатков не нашли, сплошные ошмётки. Мишени в моменты подрыва боевых частей имели скорости более 1200 м/с. «Поразительно! Потрясающе!» – шумел Долгов, – главный конструктор, говорят, сильно доволен экспериментом, а меня и других инспекторов пожаловали благодарностями. «Спасибо вам, ребята. Мы многие из нас и многим обязаны» – заключил он.