Читать книгу "Фустанелла"

Глава 22. Черчилль

Он мечтал о времени, когда сможет просто сесть в кресло, взять несколько листков писчей бумаги и ручку, изобретенную Джорджем Паркером, и долго писать в уединении свою новую книгу.

Возможно, именно литература – его главное призвание в этом мире. Его очередной роман обязательно станет бестселлером! И вовсе не потому, что он добился популярности как политик.

Достоинства книги – в поучительном тексте и легком слове, в возможности равняться на героев, сопереживать праведникам и мысленно побеждать вместе с ними злодеев.

Не лучше ли спрятаться от суеты в своей студии в Чартуэлле в графстве Кент? И заняться там еще более любимым делом – живописью.

Поставить мольберт, растянуть холст, подготовить кисти и запечатлеть, наконец, этот прекрасный пруд с золотыми рыбками, окруженный зарослями бамбука, кизильником и бесчисленными кустами гортензии… А заодно потрогать эти плюшевые бутоны и наблюдать часами за плесканием рыбок.

А после окончания этого занимательного процесса разобрать фотокарточки и сделать набросок живописного клифа или зловещего утеса Бичи-Хэд в Южной Англии… Мыс называют последним пристанищем самоубийц. Скала возвысилась над облаками и не дает подошедшим к крайней черте разглядеть надежду в маленьком маяке, торчащем из моря.

С каким удовольствием он не спеша раскрашивал бы эту меловую глыбу! Оживил бы красками и несгибаемый маяк, несущий свою полезную службу вопреки свирепым волнам, что разбивались о неприступные бастионы скал. Маячок – бесславный трудяга, стоящий между скалами и стихией, предвещал опасность и спасал рыбаков. Но разве он в силах остановить тех, кто подходит к утесу Бичи-Хэд не со стороны моря? Человек, потерявший надежду, взбирается на эту высоту совсем для другого…

Кто же может сделать мазки превосходнее, чем Создатель? Но коли Он Сам поделился своим исконным правом творить прекрасное с человеком, значит – нужно пытаться. Хотя, конечно, вместе с правом делать добро человек обрел бремя выбора, обратная сторона которого будет всегда окрашена в черный цвет войны и лишений.

Какая же зависть пробирала Уинстона, когда он наблюдал богемную неторопливую жизнь художников и поэтов, что слоняются без дела в квартале Сохо в лондонском Вест-Энде.

Но пока из приятностей жизни ему была доступна лишь кубинская сигара, к которой он пристрастился в своей первой командировке в качестве военного корреспондента «Дэйли График» в Латинскую Америку. Тогда он был всего лишь необстрелянным юнцом, ищущим приключений и славы.

Время прошло, вместе с ним ушли молодость и иллюзии. Вместо них появились тучность, цинизм, скептицизм и нерасторопность. Правда, остались мечты. Но они тоже ленились в обрюзгшем теле.

Теперь он являлся всесильным премьер-министром Великобритании сэром Уинстоном Черчиллем, одним из трех лидеров «Большой тройки», которая год назад, в последних числах осени 1943 года, встретилась в Тегеране, чтобы поставить все точки над «i» в вопросах послевоенного переустройства мира.

После битвы на Курской дуге стало окончательно понятно, что Германия обречена на поражение. Теперь нужно было решать, на сколько частей ее расчленить после капитуляции рейха и как разделить Европу на зоны влияния.

Растущие аппетиты Сталина Черчилль не мог умерить в одиночку, Рузвельт был в этом деле не совсем надежным помощником. Президент США не очень-то чтил монархические формы правления и полагал, что с колониальной гегемонией Великобритании в разных частях света настала пора заканчивать. Он, конечно, не пытался насолить Черчиллю, но частенько высказывал особую позицию богатеющих на военных поставках Штатов, а иногда просто вставал на сторону «Усатого» наперекор английскому премьеру.

После нескольких заявлений Рузвельта, которые не понравились Черчиллю, английский премьер избрал иную тактику разговора с русскими, посчитав, что лучше договариваться напрямую. Он захотел подружиться со Сталиным.

Как бы нелепо ни прозвучало это смелое заявление применительно к сильным мира сего, попытка Уинстона Черчилля завоевать доверие своего союзника выглядела именно так.

Стать другом подозрительного Кобы? Именно. Это не получалось даже у ближайшего окружения Иосифа Виссарионовича. Но Черчилль захотел попробовать, и он знал, что только личный контакт способствует зарождению настоящей симпатии.

В 1942 году положение на Восточном фронте считалось катастрофическим и никто не верил, что русским удастся оправиться от таких ударов и удержать Кавказ. Гитлеровские армии стояли под Сталинградом, но Черчилль именно в это время отважился на перелет в Москву для встречи со Сталиным. Это ли не поступок человека, который ничего не боялся? Или все же политика, желающего показать свое бесстрашие?.. Как тогда в молодости, в Южной Африке, когда он совершил побег из бурского плена.

Им обоим было далеко за шестьдесят. Они многое повидали. И никому не верили. Однако именно это патологическое недоверие могло сблизить двух ярых представителей непримиримых классов. Черчилль не обманывался на счет классовых противоречий, он понимал их природу, однако знал он и то, что, когда речь идет о выживании нации, вся эта классовая чехарда отходит на второй план.

Сталин оказался крепким орешком. Он даже не явился на аэродром, чтобы лично встретить прилетевшего на бомбардировщике «ланкастер» из Тегерана с остановками на Гибралтаре и в Каире премьера Великобритании. По протоколу отдувался Молотов, что не соответствовало уровню гостя.

Черчилль проглотил обиду. Он твердо решил, что амбиции не помогут в деле налаживания отношений с самым амбициозным человеком на земле. Англия так же находилась в тяжелейших условиях континентальной блокады. И помочь его стране мог только воюющий Сталин.

Бомбежки люфтваффе городов Англии уже не были столь интенсивными, но продовольствия систематически не хватало – немцы топили транспорты все эффективнее. До войны на каждый фунт мяса или зерна, произведенного в Великобритании, два фунта ввозилось на остров из зарубежных стран. В основном морем или планерами из Европы. Теперь такая доставка казалась почти немыслимой. Океан и проливы кишели подводными лодками, а в небе шныряли «мессершмитты»…

Нужно было обеспечить людей едой: рабочих на военных заводах – элементарным пропитанием, от них зависело производство новых самолетов, танков, орудий, снарядов; детей и матерей – бесперебойным поступлением молока и хлеба. Для этого нужно было в короткие сроки совершить невозможное, используя каждый акр небольшой территории острова – осушать болота, распахивать непригодные холмы, вырубать леса, даже парки в поместьях богатеев. Ввели карточки для бедняков. Состоятельным сословиям установили в ресторанах лимит по счету в пять шиллингов, чтобы не объедали тех, для кого и шиллинг – неподъемная сумма. Но и этих мер было недостаточно.

Голод господствовал, особенно в городах. И важно было не допустить социального напряжения. Это было еще одной немаловажной причиной необходимости вести дела с большевистской Россией, терпеть грубияна, человека плебейского происхождения, малограмотного и неотесанного, при этом весьма хитрого и не в меру коварного. Того самого, что еще совсем недавно «дружил» с Гитлером. Хотя… В 1938 году Англия в Мюнхене поступила не лучше, объявив о вечном мире с Германией.

…Черчилль всячески показывал вождю, что воспринимает его не просто равным себе, он зачастую заискивал перед Сталиным, когда этого требовали обстоятельства.

Он нес это бремя, ненавидя себя, но успокаивая, что действует не в своих корыстных интересах, а для блага Короны. Ради блага Англии Черчилль готов был на многое, хотя мотивацией его, безусловно всегда оставалась его личная роль в спасении Британии от врагов. Ведь любой эгоист предпочитает творить благо во имя великой цели, признавая лишь свое право творить такое благо.

Зачастую приходилось пропускать мимо ушей грубости Сталина, его колкие вопросы насчет открытия Второго фронта. Однако, будучи уважающим себя человеком, на некоторые слова, казавшиеся Черчиллю оскорбительными, он все же реагировал бурно, что, как ни странно, понравилось вождю.

– Вы что, боитесь немцев? – перевели Черчиллю вопрос вождя.

– А не они ли испугались нас, не решившись высадиться на острове? – парировал Черчилль.

– Я до сих пор не могу понять, почему Гитлер развернул свои полчища на нас, – признался Сталин. – Мы полагали, что в его планах именно ослабленная Англия, не способная воевать в одиночку.

– Мы воюем с ним с 1939 года, – напомнил премьер.

– Не смешите меня. Война здесь. Настоящая война. Что касается вас, то вы просто откупаетесь этим ленд-лизом. Хотите выиграть войну чужими руками. Но знайте – нельзя победить в войне не сражаясь…

– Мы воюем вместе и победим режим Гитлера, не оставив на нем камня на камне только общими усилиями. Преуменьшать нашу роль не стоит. Мы с Рузвельтом сделаем все возможное, чтобы приблизить конец этого зарвавшегося ефрейтора.

– Да-да, с Рузвельтом. Его представитель Гарриман так и сказал, что все, о чем вы договоритесь со мной, Рузвельт поддержит. Он вам доверяет. Вы обаяли Америку. Наверное, и мне придется поддаться вашим чарам, сэр Черчилль. – Сталин улыбнулся, прищурившись и закрутив правый ус.

Он пригласил гостя на ужин, на котором проявил то ли показную, то ли фактическую неумеренность в вине. Главным яством на столе вождя был молочный поросенок.

Глядя на основное блюдо, Черчилль вспомнил один случай из жизни. Где-то полгода назад, в самый голодный период, ему на ужин подали приготовленный в духовке окорок. Кусок туши привез в своем кейсе в качестве презента один учтивый американец, курирующий поставки продовольствия по ленд-лизу. В то время еда считалась лучшим подарком, а янки как никто обладали информацией об истинном положении дел на острове. Черчилль тогда съел окорок с великим наслаждением, но ночью он долго не мог заснуть.

Он смотрел сквозь решетчатое окно на вымерший Лондон, вынужденный затянуть пояса и засыпать натощак в кромешной тьме вследствие приказа о затемнении – лучшем способе укрыться от ночных бомбежек, и его терзала совесть.

Оттого он и отказался от угощения после переговоров, ограничившись кофе и сигарой. Сталин съел поросенка сам, подразумевая и намекая, что подобно хрустящей свинине способен проглотить и самого Черчилля, если тот вздумает играть с Россией в те же игры, что Чемберлен в 1938-м… Сталин вообще любил делать намеки, имел пристрастие к розыгрышам, загадыванию ребусов. Посла США Гарримана вообще заставил посмотреть в кремлевском кинозале фильм «Волга, Волга!», а затем передал копию фильма Рузвельту. Американский президент понял смысл этого подарка только после того, как ему перевели текст одной из песен фильма: «Америка России подарила пароход: с носа пар, колеса сзади и ужасно тихий ход»…

В свою очередь Уинстон, наблюдая за выражением лица, жестами и манерой держаться своего высокопоставленного визави, вспоминал уроки фехтования в колледже Харроу, а в юности он прослыл великолепным рапиристом.

Ты можешь отходить и пятиться сколько угодно долго, выматывая противника. Но ты обязан помнить, что для победы нужно улучить выгодное мгновение и сделать стремительный выпад в самый неожиданный момент, сразу же отскочив на безопасное расстояние.

Раненый соперник опаснее едва вступившего в поединок. Сейчас они были слишком близко. Расстояние между двумя противоположными системами сократилось донельзя. Невероятная цепь обстоятельств сделала соперников союзниками, но такое положение вещей не могло длиться вечно. Так что Черчилль помнил об уроках фехтования и предстоящем выпаде, время для которого обязательно настанет.

Но пока, до победы над Гитлером, каждый играл свою роль, иногда вживаясь в нее так, что лицедейство с естеством сливались воедино.

Заложенные первым визитом Черчилля в Москву семена доверия дали ожидаемые всходы. Когда Черчилль явился в столицу России повторно, в октябре 1944 года, Сталин пребывал совсем в ином расположении духа. Второй фронт в Европе существовал, союзники отвоевали Париж и со своих плацдармов оттеснили немцев до укреплений «линии Зигфрида»[18]18
  «Линия Зигфрида» – комплекс немецких оборонительных сооружений на довоенной франко-германской границе.


[Закрыть].

Настал момент делить Европу. Для Черчилля самым лакомым куском этого пирога, безусловно, являлась Греция…

– Ну вот, вы снова здесь, господин премьер-министр, – поприветствовал его и сопровождающую Черчилля делегацию Сталин. – А вот Рузвельт по-прежнему меня игнорирует. За него вновь отдуваются Гопкинс и Гарриман.

На сей раз отношение Сталина к Черчиллю было подчеркнуто вежливым и миролюбивым. Исчезла язвительность. Вождь много улыбался и постоянно шутил, передавая хорошее настроение гостям.

– Раз уж нашу «большую тройку» сравнивают со Святой Троицей, то вы, мой дорогой друг, по праву являетесь в ней Святым духом. Вы больше всех летаете. Надеюсь, мы все же соберемся все вместе, чтобы все обсудить. Особенно вопросы, касающиеся Польши и Греции…

– Это те самые проблемы, ради которых я здесь, – согласился Черчилль.

Добрые вести с фронтов и небольшой разлад у союзников веселили Сталина. Гарриман больше не утверждал, что Рузвельт будет согласен с любыми решениями, достигнутыми между Россией и Великобританией, и передал через своего ближайшего помощника Гарри Гопкинса послание президента, который недвусмысленно заявлял, что все основные решения могут быть достигнуты только при его личном присутствии после окончания выборов в США.

Великобритания, обескровленная и утомленная войной, не обладала ни такими территориями, ни такими ресурсами, как Советский Союз, в том числе мобилизационными. Для восстановления ей требовалось огромное время. Американские дельцы понимали это не хуже Сталина. Вождь позволил себе даже подзадорить Черчилля, пожав Гарриману ладонь за спиной у английского премьера. Специально, чтобы Черчилль заметил…

Только уступка гарантировала положительный для Черчилля исход встречи. Уступка, а за ней выпад. Как в поединке на рапирах.

Таким козырем в рукаве были поляки. Черчилль решил пренебречь их национальными территориями, амбициями правительства в изгнании, стоящего на лондонском довольствии, планами возродить великую Польшу. Когда Сталину преподнесли магнитофонную запись разговора Черчилля с поляками, он прослушал ее несколько раз:

– Вы кто такие? Что вы можете? Завоевать Россию? Вы отдаете себе отчет в том, с кем вы спорите? Вы не получите обратно ни Вильно, ни Западную Белароссию, ни украинские территории. Это решенный вопрос. Ваша граница на востоке – линия Керзона. Скажите спасибо! И молите Бога, чтобы Сталин согласился на компенсацию этих земель за счет Германии! Точка. Не согласны?! Тогда я умываю руки! Варитесь сами в своем соку и своих несбыточных грезах. Меня больше не интересует польский вопрос!

Поляки, базирующиеся в Англии, артачились. Похоже, они не понимали, что у Сталина уже были свои поляки, которых на советских штыках готовы были внести в Варшаву.

К концу переговоров Сталин смягчился по отношению к Черчиллю настолько, что выразил готовность обсудить дела быстро, чтобы приступить к поистине дружескому застолью.

Черчилль догадался, что момент настал. Нет, не для смертельного укола. Но для отличного блока шпагой. Он начертал карандашом на листке названия балканских стран, поставив напротив каждой проценты влияния, на которые могут рассчитывать великие державы.

Напротив Румынии и Болгарии, где уже находились советские войска, Черчилль поставил соответственно 90 и 75 процентов для России, определив влияние Британии на эти страны как мизерное. Югославию и Венгрию он поделил пополам. Но напротив Греции он вывел 90 процентов для себя. Сталин улыбнулся, покрутил листок у себя под носом, взял синий карандаш и поставил на листке галочку, бросив его на стол. Вождю понравилось, что на листочке ни под каким видом не значилась Польша. Обмен состоялся.

– Джентльменское соглашение достигнуто! – с облегчением вздохнул Черчилль. – Мы решили вопросы, имеющие жизненно важное значение для всего человечества, экспромтом, всего за несколько минут. Потомкам это покажется циничным. Предлагаю сжечь бумажку.

– Нет, оставьте ее себе, – буркнул Сталин и позвал на обед. На сей раз Черчилль ел с удовольствием. Аппетит оказался зверским. На десерт подали пирог с черникой. И разделили его на смачные дольки. Черчилль проглотил одну из них под одобрительный смешок Сталина и запил крепким грузинским чаем.

Закурив сигару на борту самолета, Уинстон Черчилль с удовлетворением отметил, что Сталин на сей раз соизволил явиться на аэродром лично, чтобы проводить своего британского коллегу.

Быть может, руководитель СССР и не был джентльменом, но этот явно не протокольный шаг являлся дружеским жестом. А друзей не обманывают даже неотесанные плебеи.

Черчилль снял шляпу, попрощавшись с принимающей стороной, и запыхтел густым дымом своей толстой сигары. Сделка состоялась. Греция навечно отошла в сферу влияния Британии.

Глава 23. Манна

Ждал ли генерал Стефанос Сарафис освобождения Фессалии, сидя сложа руки? Застыло ли в ожидании избавителя коммунистическое подполье ЭЛАС в Афинах? Бездействовали ли партизаны в Эпире, считая дни до появления англичан? Конечно же нет.

Партизанские армии не прохлаждались ни в горах Эпира, ни в долинах Фессалии, ни в болгарской зоне оккупации во Фракии и Восточной Македонии. Они сражались со всей яростью с немцами и их прихвостнями. И делали это, невзирая на помощь, от кого бы она не исходила. И не обращая внимания на странное поведение англичан, имевших в этот период абсолютное господство в воздухе и на море и не предпринимавших активных действий для истребления врагов.

Партизаны не отказывались от помощи. Они рассчитывали на поставки оружия и деньги, на военных советников и международную поддержку. Однако основная тяжесть сопротивления легла именно на них. И именно они заставляли немцев оборачиваться при отходе, когда англичане открыли «шлюзы» для вермахта.

Черчилль сделал свой выпад, надеясь, что Сталин не заметит. Он высвобождал покидавшие Элладу дивизии Гитлера, не преследуя их, для того чтобы русские продвигались не так стремительно.

Ну а с теми греками, кто не примет неизбежного, то есть фактического протектората Британии над некогда независимой страной, да еще и под видом всеобщего плебисцита, Уинстон рассчитывал покончить так, как когда-то в далеком 1911 году в Ливерпуле с манифестантами.

Даже его близкие друзья тогда удивлялись тому факту, что Черчилль предпочел остановить стачку залпом картечи, что он жаждал крови докеров и моряков, учинивших беспорядки.

Спустя много лет он по-прежнему ни на йоту не сомневался, что поступил правильно. С бунтовщиками нельзя церемониться! Единственно верным решением в тех обстоятельствах являлся бескомпромиссный и четкий приказ министра внутренних дел Черчилля. Сошедшие на берег морские пехотинцы получили команду стрелять в манифестантов. И ни один человек в мире не смог бы его разубедить в правомерности его действий. Плебс не имеет права диктовать знати свою волю! Греки не могут быть столь неблагодарными, чтобы перечить их благодетелям! Иначе они заплатят!

…Черчилль был вне себя от гнева, когда узнал, что греки из ЭЛАС 12 октября 1944 года без его ведома освободили свою столицу от немцев. Таким образом они забрали лавры триумфаторов у него! Они неуправляемы и не подчинились достигнутому в итальянской Казерте соглашению о подчинении всех партизанских сил Эллады подконтрольному Британии штабу в Каире. А значит – ему лично.

Назвать операцию, являющуюся фактической интервенцией Эллады «Манной», конечно же выглядело насмешкой и кощунством.

Во-первых, потому что раздача продовольствия нуждающимся с помощью переброшенных в разгар боев с итальянского фронта английских дивизий являлась лишь предлогом, за которым не стояло даже намека на истинные намерения новых «хозяев» Греции. А во-вторых, несмотря на всю набожность эллинов, они ведь не только молились Господу, они не только сражались за свободу, дарованную Элладе небесами. В июне 1944 они бились за урожай на равнинах Фессалии – житницы Эллады.

Партизаны, их жены и дети вышли в поле, чтобы срезать серпами и косами, отрывать вручную каждый колосок пшеницы… Но не связывать снопы, не оставлять ничего в долине реки Пиньос, между горой Олимп и хребтом Ортис. Иначе немцы отняли бы урожай и вывезли его в Германию, вновь оставив Грецию умирать с голоду.

Эсэсовцы пересчитали все молотилки региона и выставили блок-посты на всех дорогах. Исправные молотилки, их оказалось лишь несколько сотен, пришлось отбивать с боями. И прятать зерно сразу после обмолота в вырытых наспех ямах. А одновременно – устраивать засады жандармам и подразделениям вермахта, отражать налеты гитлеровцев, не дать им вывести ни одно мешка, ни одного зернышка!

Зерно защищали как золото. Оно, по словам командующего ЭЛАС генерала Сарафиса, и стало истинным золотом, ведь этим урожаем можно было накормить Грецию.

Именно здесь, в Фессалии, выпала летом истинная манна небесная. Выпала благодаря молитвам греков, их крови и поту, бесстрашию и состраданию к соседним областям, где простирались горы и плескались морские волны, но не было столь плодородных земель, обильно орошенных пресной водой реки Пиньос. И урожай был собран, спрятан и сохранен. И хлеб был выпечен. И люди накормлены. Но сперва сборщики оплакали тех, кто остался навечно в полях с зажатыми в ладонях рукоятками серпов, пробитые пулей лишь за то, что возделывали землю. Свою землю…

Эллины чтят своих героев, древних и настоящих. Иногда они говорят высокопарно, но таковы слова чести. Они могут показаться неискренними, к примеру, такому цинику, как Черчилль, но не каждому англичанину. Ведь жил когда-то и Байрон. Тот урожай 1944-го эллины берегли, как собственную честь. Ибо он и был честью.

Афины наводнили войска англичан. Вернулись из Северной Африки сформированные там под британским присмотром греческие части. Но для чего? Ведь Греция уже была свободна…

– Не для того я договорился со Сталиным, чтобы потерять свое влияние из-за предпочтений черни! – негодовал Черчилль, внушая генералу Скоби, чтобы он действовал решительнее и не пренебрегал подразделениями бывших предателей, запятнавших себя работой на немцев. Иногда для грязной работы требуются люди, которые пойдут на все не ради денег, а ради того, чтобы выжить самим. На сей раз интересы Черчилля, «батальонов безопасности», националистов совпали.

Англичане понимали, что не справятся сами. Бывшие коллаборанты стекались в Афины со всех концов Эллады под защиту интервентов. Черчилль собирал единый кулак против ЭЛАС, и он был готов объединиться хоть с дьяволом для достижения своей цели.

Все началось с мирной демонстрации на площади Синтагматос. Снайперы из «батальонов безопасности» залегли на крыше парламента и отеля «Британия». И они открыли огонь. Несколько десятков убитых, в том числе женщины, – таковы были первые жертвы Декемврианы[19]19
  Декемвриана (греч. Δεκεμβριανά, то есть Декабрьские события) – военное столкновение, имевшее место в Афинах в период с декабря 1944 года по январь 1945 года между партизанами и коммунистами ЭЛАС и британскими вооруженными силами и их греческими союзниками, в том числе «батальонами безопасности», ранее сотрудничавшими с гитлеровцами.


[Закрыть], переросшей в гражданскую войну.

– Они же стреляют по мирным демонстрантам! – Женщина указывала перстом на крыши английскому солдату.

– Я знаю, – отвечал он. – Я вижу.

На чьей стороне был солдат Британии, греки поймут лишь после того, как английские танки начнут перевозить недобитых коллаборантов в безопасные кварталы, когда английские самолеты сбросят бомбы на городские кварталы, чего не делали даже нацисты. Наконец, когда в ходе небольшой передышки между боями противоборствующие стороны договорятся сделать Акрополь нейтральной зоной, но генерал Скоби прикажет установить на плато, увенчанное Парфеноном, артиллерийскую батарею, чтобы утюжить позиции ЭЛАС безнаказанно. Ведь ни один эллин не станет стрелять в наследие своих предков.

Поняли, на чьей стороне англичане и командование соединения критских партизан, так же недоумевающих организованной отправкой пятидесятитысячного контингента вермахта на континент. Ни один транспорт не был потоплен, ни один самолет не был сбит. Партизаны готовились к бою в ущелье. Лефтерис еще не знал, что окажется в капкане…

…Критская манна отличалась от манны Аттики тем, что здесь помимо коллаборантов из «батальонов безопасности» еще оставались немцы. Целая дивизия. Так что англичанам здесь не требовались перемирия, для того чтобы дождаться подкреплений. В распоряжении английских интервентов на острове сразу было несравнимо больше сил, чем у партизан ЭЛАС.

– Эта карта… Когда-то она помогла мне отличиться при эвакуации наших подразделений. Так что могу ручаться за ее достоверность… – сообщил сэр Браун отпустившему бороду Петросу, который переоделся в форму эвзона с соответствующими знаками различия.

– Да, она подробна, но не масштабирована. Ее рисовал дилетант, – выдал свою оценку Петрос. – Но она может нам пригодиться. По крайней мере ориентиры здесь верные. Если бы я обладал ею в тот момент, когда выкуривал партизан в ущелье, то понял бы сразу, что они отправились на юг. Признаться, я тогда считал, что в той стороне тупик. Просто доверился одному сумасшедшему.

– Поступим так: зажмем отряд Лефтериса с двух сторон, но дойдем вот до этих ориентиров. Чтобы они оказались вот здесь. Это единственное открытое место в ущелье. В любом другом можно спрятаться, надо отогнать их от теснин и пещер. Вам ясно?

– Предельно. И что потом? Подняться в горы, чтобы накрыть их сверху? К сожалению, мы не можем карабкаться по ним, как местные козы кри-кри, – позволил себе шутку Петрос, но тут же осек себя на мысли, что майор Браун не воспринимает его юмор.

– А потом не ваша забота, – отрезал англичанин. – Ваша задача – загнать их в эту ловушку.

Лефтерису пришлось туго. Он потерял половину отряда при отходе к горам. Но там остатки подразделения встретил шквальный огонь подоспевших с побережья Ливийского моря английских десантников, устроивших засаду у подножия горы.

Но самое страшное произошло после того, как его люди оказались на плато размером в квадратный километр. Как выяснилось позднее, сэр Браун заранее разместил в горах разведчиков и корректировщиков огня с перископическими артиллерийскими буссолями и радиосвязью с линкорами для четкой координации обстрела. Шансов уцелеть не было.

– Это было блестяще. Я имею в виду корректировщиков и корабельные орудия, – восхищался Петрос, пытаясь выглядеть в глазах своего нового патрона не слишком льстивым. – Честно говоря, я сомневался, что у нас в рукаве – такой козырь. Мы бы не смогли уничтожить их всех без пушек. Я в восторге. Это искренне! Не предполагал, что вся изюминка операции именно в том, чтобы вывести этих негодяев на расстояние дальности корабельной артиллерии.

Браун тоже удивился. Но его удивило другое. Когда залпы утихли, Петрос и его люди оказались на плато раньше, чем англичане. И ни одного выжившего не осталось не из-за корабельных орудий. Постарались приноровившиеся к казням каратели. Они не пощадили раненых. Добили всех до единого, некоторых изувечили, отрезав носы и уши, выколов глаза. Зрелище открылось жуткое…

Значит, донесения о садистских наклонностях этого подразделения оказались чистой правдой, хотя свидетели бесчинств айнзацгруппы мгновенно испарились после того, как майор «снюхался» с немцами.

Этот гауптштурмфюрер Фриц Шуберт, ныне представляющийся греком Петросом, как свидетельствовали растворившиеся в панике очевидцы, «отличился» в еврейских конфискациях и расстрелах сочувствующих «жидам» и партизанам. Шуберт не просто оправдывал погромы, он приказывал подчиненным мучить своих жертв, наслаждаясь самим процессом пыток под музыку внештатного скрипача. Не гнушался отнимать последнее у обездоленных, обладал поразительным нюхом, выискивая скромные сбережения, что припрятали горожане на «черный день».

Его «правая рука», бандит по прозвищу Дионис[20]20
  Дионис – в греческой мифологии бог виноделия, веселья и оргий, известный как «бог с бычьими рогами», поскольку любил принимать вид этого могучего животного, сын Зевса, рожденный от его бедра.


[Закрыть], получивший свой псевдоним за схожесть с разъяренным быком и любовь к алкоголю, во время пыток по команде Шуберта прижигал ноги женщинам и детям, откусывал щипцами ногти подросткам. А одного старика, зажиточного ремесленника из Ретимно, голословно обвиненного в стрельбе из окна по эвакуирующейся колонне немцев, уголовники вдели в петлю и имитировали повешение несколько раз, пока тот не выдал свой тайник. В потертом временем сундучке лежала пачка засаленных купюр, имевших хождение до оккупации, несколько запылившихся золотых и серебряных монет и семейные украшения, собранные тремя поколениями чеканщиков. Шуберт забрал все, а старика все же повесили, не предъявив отступающему немецкому командованию ни одной улики его вины. В квартире не оказалось даже старого ружья.

Когда Дионис пребывал в невменяемом состоянии от выпитого, он выстраивал пленных заложников – членов семей партизан или просто их односельчан – и разбивал бутылки об их головы, называя черепа шарами, а свою биту – «взбесившейся кеглей, которую никто не сможет сбить». Особое наслаждение он испытывал, когда насиловал женщин на глазах их родителей или детей.

Молва о зверствах карателей Шуберта, которые могли нагрянуть в любую местность неожиданно, распространялась от деревни к деревне, вселяя панический ужас в сердца островных жителей. Прослышав о возможном появлении в местности гауптштурмфюрера, люди тут же бросали свои дома и с нехитрым скарбом уходили в горы даже с грудными младенцами на руках.

Жизнь в спартанских условиях являлась осознанным выбором в сравнении с постоянным ожиданием непрошеных гостей, не способных ни на сострадание, ни на милосердие. Каратели не чтили старших, не признавали священников, не боялись ада.

– Я собирался отправить уцелевших и раненых в концентрационный лагерь в Северной Африке. Таково было распоряжение командования, – упрекнул сэр Браун Петроса, не осудив его за все остальное, о чем Браун теперь знал с достоверной точностью даже без проверки свидетельских показаний.

– Я понимаю, но к чему такая возня. Они неисправимы. Не подлежат ни переубеждению, ни воспитанию. Это же греки.

– А вы, вы ведь грек?

– Только когда мне выгодно.

– Похоже, пока и нам вы выгодны. Нас передислоцируют в Афины. Здесь мы уже победили. А такие, как вы, – просто находка. Черчилль не хочет марать свои руки.

– Мне нравится Черчилль! Пожалуй, я задержусь в Греции! – ухмыльнулся Петрос и бросил победоносный взор на Белые горы.

– А мы здесь навсегда… – высокомерно заявил сэр Том, вознамерившийся использовать способных на все карателей. Их услуги в сложившихся обстоятельствах, по его мнению, были востребованы, так как стая гиен не будет лишней в мусорной канаве, превращенной в братскую могилу коммунистов.

«Немцы тоже так считали», – сострил про себя Петрос, подумав так же, как решил бы для себя и патриот, предполагая ускорить процесс изгнания захватчиков, а не их поддержку.