Читать книгу "Фустанелла"

Черчилль, несмотря на кажущуюся вялость вследствие преклонных лет, вовсе не был лентяем. Он знал, что мышка не прыгнет в пасть жирному коту самостоятельно. Даже если кот сыт, следует думать о будущем и готовить корм впрок.

Упустив Грецию, Великобритания рисковала утратить лидерство в геополитике, передав бразды правления американцам и русским, к которым греки испытывали определенные симпатии. Хотя бы за то, что янки и русские держались позиции сторонних наблюдателей, ограничивались разведгруппами, не посылая сюда войска.

Премьер Англии не просто держал руку на пульсе. Он вел себя совершенно иначе. Как хозяин, не терпящий возражений.

Он и глава его Форин офиса Иден председательствовали на переговорах в отеле «Британия» недолго, для видимости оставив греков разбираться самим в том, что для Черчилля уже не имело значения. Главная цель была достигнута – коммунисты наконец поняли, что русские им не помогут, а он обзавелся союзниками не только в лице скомпрометированных коллаборантов, но и партизан, не имеющих политических амбиций, но имеющих здоровые аппетиты коммерческого свойства. Этот ресурс нужно было использовать наряду с силами бывших сотрудников «батальонов безопасности».

Однако Уинстон Черчилль все еще не понимал, что ЭЛАС обладала способностью и волей, а главное, реальной силой и поддержкой населения, невзирая на перегибы с подавлением инакомыслия. И партизаны готовились к войне. Они не собирались прощать не только сотрудничавших с немцами полицейских, выпущенных на свободу англичанами из всех тюрем, но и самих англичан.

В отеле они ни до чего не договорились, хоть Черчилль и объявил вскоре о своей политической победе.

В Греции стартовала долгая гражданская война, непримиримая и необратимая. Ненависть нарастала словно снежный ком.

…Сев в самолет, Иван Троян отдавал себе отчет, что покидает Грецию с аэродрома Мегара в восьми милях западнее Афин, находящегося под полным контролем англичан, что он не сможет ничего предпринять в поисках пропавшей без вести Катерины, что СССР действительно поставил крест на Элладе, вверив ее будущее Черчиллю в обмен на бездействие Англии в Румынии и соглашательство Британии в Польше, и что на стрельбище Кесариани, превратившемся в место массовых расстрелов, будет воздвигнуто куда больше крестов на могилах, чем при немцах.

А что мог сделать даже не совсем обычный майор в подобных обстоятельствах? Он даже не имел права отказаться от представления к ордену за проявленный героизм в содействии раскрытия готовящегося покушения на одного из лидеров антигитлеровской коалиции. Не признавать признание командования – верх недальновидности, а спорить с решениями Кремля военный человек не может.

Поднимаясь в небо, Троян долго смотрел на колышущийся на вышке британский флаг и почему-то чувствовал себя предателем…

Черчилль же покинул Элладу с горечью иного рода. Он вдруг осознал, что печальная участь любой империи предрешена ее ростом. В какой-то момент она лопнет под натиском собственной массы, как только вес станет критическим. Многие цивилизации, достигнув пика своего величия, через столетия теряют свои территории и, как ампутанты, испытывают фантомные боли.

Он смог обвести вокруг пальца греков, мечтающих о возрождении Великой Греции, основанной на этническом единстве, убедив, что коммунисты только на словах говорили об интернационализме. На самом же деле они действовали в Греции в интересах славян Болгарии и Югославии.

Болгар после оккупации греки за их зверства на оккупированных территориях ненавидели лютой ненавистью даже больше, чем немцев. Они были готовы закапывать схваченных болгарских наместников Фракии и Восточной Македонии в землю и наблюдать, как вороны выклевывают убийцам мирных жителей глаза.

Черчилль посеял ростки сомнения в искренности большевиков и других коммунистов на благодатную почву греческого национализма. Жонглируя фактами и подменяя смыслы, он сознательно посеял бурю, столкнув греков друг с другом. Разделяй и властвуй!..

Глава 29. Разоружение

После пятидесяти дней ожесточенных боев партизан с англичанами и бывшими пособниками нацистов командующий партизанской армией генерал Стефанос Сарафис все-таки пошел на сделку… Он сделал то, о чем мог пожалеть, но рискнул, всей душой желая остановить гражданскую войну.

Патриоты уже допустили, что Эллада погрузилась в пучину кровопролитного побоища, сопровождающегося террором с обеих сторон. Многолетняя оккупация ожесточила сердца, превратив людей в головорезов в буквальном смысле. Так больше не могло продолжаться.

Не для того его армия билась за урожай в Фессалии и неимоверными усилиями ликвидировала голод, чтобы жертвовать выжившим народом, еще и требуя благодарности за прошлое.

Народ не проведешь, народ сам разберется. Цепляться за власть ценой еще большей крови Сарафис не желал.

…В пригороде Афин Варкизе противоборствующие стороны подписали соглашение о разоружении и демобилизации партизан в обмен на амнистию и запрет преследования по политическим убеждениям, свободу слова, освобождение заложников и узников совести.

Горы оружия сдавались марионеточному правительству без всяких гарантий. Партизанским офицерам было рекомендовано находиться по домашним адресам…

Свою часть сделки партизаны выполняли безукоризненно…

Что до англичан, то те изначально не собирались исполнять свою часть договоренностей.

Первым делом они раздали сданное разоруженными частями ЭЛАС оружие вновь сформированным подразделениям своих наймитов из правых группировок националистов и бывших полицаев.

О создании регулярной армии, находящейся вне политики, о чем условились в Варкизе, теперь не шло даже речи. В крупных городах под защитой англичан и жандармерии орудовали сотни банд.

А вскоре генерал Скоби с подачи Черчилля нашел и юридическую лазейку, позволявшую арестовывать бывших партизан. Их «преступления» окрестили не политическими, а уголовными. Под каток репрессий попадал любой несогласный, всякий неблагонадежный гражданин с левыми убеждениями.

Вскоре в застенках Афин и в концентрационных лагерях на безлюдных островах оказались десятки тысяч реальных освободителей Эллады.

Схватили и командиров кавалерийских частей, в том числе знаменитого подполковника Тасоса по прозвищу Буковалас, успевшего насолить англичанам, разбив их под Фермопилами.

Бросили за решетку даже настоящую знаменитость Пирея Никоса Годаса, лучшего футболиста «Олимпиакоса», ведь он являлся в дни афинских событий командиром роты городского корпуса. Перед тем как его расстрелять, Никосу предоставили право последнего слова, и он попросил казнить его в красно-белой майке родного футбольного клуба.

Десятки тысяч обманутых людей сослали в лагеря Северной Африки, десятки тысяч решено было отправить на «детоксикацию» и «перевоспитание», на службу без оружия вплоть до полного раскаяния в содеянном.

Начался «белый террор». Обезглавленная в прямом и переносном смысле армия ЭЛАС, ибо новому ее командующему Арису Велухиотису, оставшемуся в изоляции после отказа соблюдать лживое Варкизское соглашение, правые радикалы отрубили голову и выставили ее на всеобщее обозрение на городской площади Трикалы, теперь была обречена на поражение. Греция потеряла отвоеванную собственным народом свободу.

…Генерал Сарафис не избежал участи своих подчиненных. Он почувствовал неладное сразу после разговора со своим заклятым врагом Наполеоном Зервасом, командующим противоборствующей ЭЛАС партизанской группировкой монархистов, которую коммунисты разгромили за считаные дни, невзирая на поддержку англичан. Но великодушно не довели дело до конца, позволив Зервасу скрыться.

– Ну вот! – почесал бороду Зервас, злорадствуя по поводу поражения национально-освободительной армии и заточения большинства ее офицеров в тюрьмы, несмотря на обещание всеобщей амнистии. Он возжелал увидеть генерала лично за несколько дней до ареста. – Не помогла вам Красная армия, генерал… Отступись от утопических идей, как это сделал я. Отрекись от убеждений, напиши открытое письмо или подпиши петицию, останови кровопролитие…Это легко. Я ведь считался республиканцем, а теперь монархист. Разницы нет.

– Помогли тебе те восемьсот фунтов, что ты получил от англичан в самом начале нашей борьбы, чтобы выйти за рамки Эпира и освободить всю Грецию? Помогла тебе английская армия в борьбе с нами? – спросил Сарафис и сам же ответил за своего оппонента: – Нет. Чего же ты радуешься? Я никогда не рассчитывал на помощь СССР, и тем более – на их армию… Мы создали свою. И выгнали врагов сами. Пришли другие. Слишком лакомый кусок земли. Я ничего подписывать не стану. Тем более теперь, когда понял, как вы соблюдаете соглашения…

– Это война. Хитрость тоже оружие, – прищурил глаз Зервас. – Вы дали себя провести, значит – глупцы. Сложили оружие, когда победа была в руках. Вы – идиот, генерал.

– Пусть так, но я не торгую ни убеждениями, ни родиной…

– Высокие слова! Еще скажи, Сарафис, что отказывался от денег и оружия от Советов?! Они просто так все вам давали, за красивые глаза, или хотели навести свой порядок в нашем доме? А заодно запустить в него славян, чтоб верховодили над нами…

– Вижу теперь, кто порядки наводит! – прервал врага генерал. – Может, сделают тебя твои друзья, англичане, министром по наведению порядка. И жалованье тебе положат такое, чтоб ты, когда мы снова вас разгромим, к нам не переметнулся… Не зря ведь Зервасом[27]27
  Происхождение фамилии Зервас связано с образованием от слова «зерв», что значит по-гречески «запас». Такой фамилией могли наградить бережливого или жадного человека, у которого всегда есть что-то про запас.


[Закрыть] тебя Господь назвал.

– Не судьба тебе, генерал, меня разгромить. Нет у тебя дара предвидения. А я умею предсказывать судьбу: арестуют тебя и убьют.

– Англичане по секрету сообщили? – бросил в лицо врагу Сарафис, не скрывая брезгливости.

– Не англичане за тобой придут, а греки! – завопил оскорбленный Зервас. – И убьют тебя тоже греки.

– Никогда, слышишь… – с ненавистью, но тихим голосом изрек генерал. – Никогда ни один грек не убьет меня!

– Отчего ты так уверен, я бы тебя убил с удовольствием! – заявил Зервас, на полтона смерив пыл.

– Ты не грек…

Генерала этапировали из тюрьмы в тюрьму, с острова на остров, подыскивая наиболее подходящее место для его заключения, так как и конвойные, да и надзиратели испытывали невольное уважение к прославленному герою Сопротивления.

Такое отношение к объявленным «предателями и приверженцами славянокомунизма» было недопустимым. И тогда генерала сослали в концлагерь на безводном острове Макронисос, где содержались заключенные обоих полов, трудно поддающиеся «обработке», а значит – потенциально опасные, представляющие угрозу для общества люди, с которыми не следовало церемониться.

За малейшую провинность эту категорию заключенных разрешалось карать самым суровым образом, подвергать пыткам, а при необходимости – расстреливать без суда.

Побег с острова длиной тринадцать километров не представлялся возможным. Ширина Макронисоса в полкилометра позволяла проглядывать его всего с трех вышек – на холме, на прибрежной скале и у палаточного лагеря.

Охрана считалась свирепой. В нее набирали законченных негодяев и моральных уродов, не способных испытывать симпатию ни к кому, а тем более к человеку, считавшему их заурядными недобитками…

Глава 30. Остров Макронисос

Как упомянуто выше, надсмотрщиками в концлагерь на Макронисосе назначались настоящие садисты и отщепенцы, подобные Дионису, бывшему подручному Фрица Шуберта, перекрасившегося в аккурат перед бесславной смертью в грека Петроса.

«Правой руке» гауптштурмфюрера «повезло» и при новой власти. Сделавшему карьеру в новых структурах правопорядка Ксенакису, известному как Дионис, к тому времени уже объявили благодарность английского командования за поимку партизанской снайперши.

Вскоре бывшего пособника гитлеровцев Ксенакиса, карателя Диониса, отличавшегося особой жестокостью, произвели в штаб-сержанты и отправили с повышением на остров-тюрьму.

Туда пригнали на «перевоспитание» несколько тысяч гречанок, и Дионис собрался со всей ответственностью подойти к процедуре «детоксикации», применяя к девушкам и женщинам изощренные пытки.

…Обходя строй женщин-заключенных, штаб-сержант Ксенакис не мог не заметить Катерину. Еще бы – ведь именно он доставил ее несколько месяцев назад в штаб генерала Скоби и передал английскому командованию. К тому же она по-прежнему выглядела как настоящая красотка, несколько исхудавшая, но не утратившая лоск обворожительной островитянки с приставшим навечно бронзовым загаром, что подарило критское солнце и отшлифовали горы.

Потертая гимнастерка с лагерным номером и дырявые ботинки не стыковались с ее горделивой осанкой и жгучим уверенным взглядом. Он бы заметил ее и выделил среди остальных, даже если бы не узнал, но не узнать такую красавицу мог только слепец.

Перекличка подтвердила то, что и так было понятно. Катерина Кириаки… Ну конечно же она здесь. Прибыла с последним этапом.

Вот и пересеклись вновь извилистые дорожки разношерстной судьбы-злодейки. Дионис едва не пустил слюну, представив, как смирит эту гордячку.

Ну а пока – имелся повод взбудоражить собственное воображение не только алкоголем из немецкой фляги, всегда болтающейся на армейском ремне, но и унизительной процедурой обыска, предполагающей раздевание заключенных донага.

Девушки и женщины подчинялись. Куда им было деваться?! За непослушание конвоиры били прикладом в живот и не щадили при этом ни больных, ни беременных.

Когда эти нелюди посчитали, что одна веснушчатая девушка на сносях что-то старательно, но неуклюже и слишком заметно прячет, то пригрозили пронзить ее штыком, как закололи прямо на построении одну бедняжку из прошлого этапа. Ей пришлось снять с себя все. Выяснилось, что беременная прятала бутылочку с соской для еще не родившегося младенца. Вместо того чтобы прикрыть наготу будущей матери, негодные люди посчитали зрелище уморительным и осыпали ее издевками:

– Ну и как же ты успевала все?! И партизанить, и обрюхатиться! И кто сосать будет? Разве что сама?! Ха-ха! Так тут есть что сосать! Дура! Надеется родить здесь! Молись, чтоб самой не сгинуть!

Привыкший к насилию над беспомощными жертвами, Дионис осуществил бы свое злодеяние над Катериной в ту же ночь. Он рассудил для себя, что обесчестить эту надменную партизанку – «дело принципа».

Сокровенная мечта завистливого упыря, смотревшего в рот своему начальнику и вожделевшему все, что принадлежало тому по совокупности должности, безграничной власти и безжалостности, могла исполниться так быстро и относительно легко! А главное, безнаказанно. Без каких-либо санкций и последствий. Все до единого, кто попадал на этот остров, считались вне закона. Их жизнь не стоила и драхмы.

Однако среди его подчиненных нашелся тот самый капрал, который стал свидетелем бравады Диониса касательно этой девушки в афинском квартале Кесариани. Насмешливый капрал подзадорил штаб-сержанта перед всем отделением напоминанием:

– Кажется, ты хвастливо утверждал, что она отдастся тебе добровольно?!

– А я и не отказываюсь! – принял вызов самоуверенный Дионис. – Методы есть. Покажу вам, как надо делать детоксикацию на примере самой строптивой на свете сучки. Учитесь, пока я жив.

Два дня Катерину не кормили даже лагерной похлебкой и лишили воды. На третий день садист привязал ноги девушки к вбитым у самой кромки берега клиньям.

Навязчивая волна, хоть и слабая, сперва щекотала ноги, потом обдавала холодом, а затем казалась кипятком. Так продолжалось пять дней. На лодыжках образовались синие кольца от кровоподтеков, ноги онемели.

Все это время являвшийся к столбу Дионис требовал от нее две вещи: написать покаянное письмо своему попу или школьному учителю с отречением от своих грехов и поцеловать его со всей страстью с «логическим продолжением» в его палатке.

– Но гляди! Если я замечу фальшь – то воду ты увидишь, только если те уроды, что отказались подписывать отречения, и долговязый и глупый генерал Сарафис, их кумир, пробурят скважину, – злорадствовал садист. – Здесь, на безводном клочке земли! Идиоты! Так что, курица безмозглая, можешь не ждать чуда! Мы окружены морем, и воду доставляют с континента в строго определенное время! Так что поспеши, пока не сдохла, тварь!

Ежедневно она выслушивала оскорбления, одновременно испытывая невыносимую боль в ногах. Ей уже казалось, что ступни начали чернеть и она никогда больше не сможет ходить. Но больше всего хотелось пить. Хотя бы глоточек, хоть капельку…

Перед каждым визитом к своей «подопечной» Дионис осушал свою немецкую флягу, выпивая ее крепкое содержимое и заменяя водой. С минуту он наблюдал за девушкой со стороны. Ему всякий раз казалось, что пытка подействовала и она окончательно сломалась. Торжествуя, садист подносил к ее иссохшим губам флягу, где булькала вожделенная вода, и спрашивал в очередной раз:

– Ну что?! Готова к покаянному письму попу или учителю и поцелую?!

Ослабленная до такого предела, что поднятие век давалось с трудом, Катерина каждый раз находила силы говорить громогласно и непоколебимо, словно черпала энергию из мучавших ее моря и зноя.

– Священника нашей деревни вы расстреляли, – произносила она со всей ненавистью, что накипела в ее груди. – Читать и писать меня учил мой отец. Его вы тоже убили. Мне некому писать ваше письмо. А честь мою ты, ублюдок, не получишь не потому, что воняешь, как козел, облитый дерьмом и ракой, а потому, что твоя душа воняет больше твоего смрадного тела!

После своих дерзких слов она бы плюнула Дионису в лицо, найдись в ее высохшем рту хоть сгусток слюны. Но даже от имитации плевка Дионис приходил в ярость, сжимал кулаки и наносил девушке сильные удары в челюсть, в живот, в грудь. Однажды он забил бы ее до смерти, если бы не проходящий мимо под конвоем строй заключенных.

Мужчины-заключенные пытались заступиться за девушку, привязанную к столбу. Кто-то даже дернулся в ее сторону. Но их просто избили прикладами и пообещали привязать рядом, в еще более изощренной позе – стоя, чтоб невозможно было присесть, не то что уснуть.

Без сна ни один человек не протянул бы и трех дней. Бандиты уже проделывали такое над непримиримыми бойцами ЭЛАС, замученными до смерти. Поэтому угрозу заключенные восприняли всерьез – без оружия все их попытки были напрасными. Они оставили свою надежду помочь обреченной на мучения Катерине.

– Ты сгниешь! Твои красивые ноги скоро почернеют, некроз конечностей неминуем – и конец твоим прекрасным ножкам. На них больше никто не польстится! Никто не позарится на твою внешность! – орал пьяный Дионис.

А она снова плевала в его сторону:

– Дай мне пилу, я сама отпилю свои ноги, чтобы на меня не обращало внимание такое чудовище, как ты!

А он снова бил ее, но после уходил ни с чем.

Уже и капрал, подвигнувший его на исполнение пари, казнил себя за нелепый способ уберечь девушку от монстра. В итоге – он обрек ее на еще большие страдания…

Штаб-сержант не унимался. Всем вокруг, и надсмотрщикам, и заключенным, стало ясно – Дионис не отступится, пока не добьется своего или не замучает девушку до смерти.

Глава 31. Воззвание

…Генерал Сарафис, отказавшийся подписать воззвание к продолжающим сопротивление бойцам, был помещен в отдельный сектор на изолированной горной площадке для нарушителей режима.

Их унижали пуще других, наказывали лишением приема пищи и воды, а затем отправили на бесплодные поиски источника с тем, чтобы они напоили не только себя, но и подвергшуюся пыткам и ожидающую смерти гонористую снайпершу Катерину Кириаки, спасти которую действительно могло только чудо.

В один из бессчетных, похожих один на другой дней к скалистому причалу острова пришвартовалось транспортное судно. К Сарафису явилась целая правительственная делегация из Афин и потребовала в ультимативной форме подписать воззвание примирения. Только так английские ставленники, которым теперь помогали и американцы, могли утихомирить восставших.

– Генерал, вы же подписали приказ о демобилизации ЭЛАС. Чего вам стоит снова выступить с призывом в газете или по радио?! Вы сможете сносно питаться, вам снова разрешат свидания с родными. Вы увидите вашу жену Марион Сарафис…

Особо кощунственными стал вопрос привезенного министра здравоохранения нового правительства, который прошелся по лагерным баракам и палаткам с псевдо-инспекцией и видел все собственными глазами. Он осмелился спросить генерала:

– Есть ли жалобы? Просьбы? Как с вами обращаются?

– Я ни в чем не нуждаюсь, – резко ответил непреклонный, но уставший от человеческого бессердечия престарелый генерал. – Но среди моих товарищей есть больные и страдающие от холода и голода. Обращаются ли со мной плохо? Нет… Плохо обращаются с женщинами-заключенными. Одну, как мне рассказывают, вообще решили изжить со света настоящие садисты. Я прошу за нее и за других женщин. Оставьте их в покое, переведите в ссылку. А мы останемся здесь, при военном режиме, заключенными, и обещаю: по крайней мере на этом острове проблем у вас не будет…

Проблемы на острове мало волновали делегатов. Невооруженные бунты отверженных на замкнутой территории легко подавлялись. Больше марионеточный режим тревожила созданная в горах Эпира Демократическая армия – правопреемница ЭЛАС. Она объявила тотальную войну правительству и даже вывезла из горных деревень детей, чтобы превратить каждый дом в неприступную крепость.

– Подпишите воззвание, и мы отпустим всех женщин! – наконец прозвучало предложение, которое генерал непременно должен был отвергнуть, но тогда бы он отказался даже от иллюзорной попытки истинного, а не английского джентльмена спасти находящуюся в смертельной опасности леди.

Он бы не стал продолжать разговор с обманщиками и манипуляторами. Они не раз обманывали его и его товарищей. Верить им – все равно что добиваться от кощунника справедливости. Никто не приближается к гадюке, пока ее голова не зажата рогаткой. Но она, эта девушка, и тысячи других… Они могли погибнуть, а ведь заслуживали лишь славы и почета своего народа.

Ни одна самая представительная делегация не добилась бы от генерала Стефаноса Сарафиса желаемого, не склонила бы его к сотрудничеству. Он бы и в этот раз развернулся, как всегда, после своего ареста, полагая, что больше не о чем говорить с сатрапами, поклонился бы, как обычно, и удалился бы в отведенный судьбой каземат, исполненный достоинства и даже такта, свойственного истинным офицерам. Но на сей раз он сказал:

– Я подпишу воззвание. Отпустите женщин. И эту девушку… Отвяжите ее от столба, освободите ее ноги, напоите ее водой…

Своим заявлением Сарафис шокировал делегацию. Они поспешили исполнить его требования, пока генерал не передумал. Штаб-сержант выполнил приказ командования и отвязал девушку. Ее отпоили и даже накормили небольшим количеством супа.

Затем построили женщин, пересчитали оставшихся и конвоировали на присланную с материка баржу для отправки в лагерь с более сносными условиями проживания. И тогда он поставил свою подпись под текстом, который даже не прочитал.

– Вы думаете, что дело сделано? – негодовал Зервас, уверяя своих коллег, что никто не поверит в подлинность документа, если не услышит голос генерала по радио. – Что толку в клочке бумаги?!

Он был прав. На остров прибыла новая делегация, теперь уже с фотографом и журналистами, включая иностранных, и со специалистами радиозаписи.

Сарафис на этот раз тянул время, юлил, хитрил и водил за нос своих противников, вытребовав новые преференции теперь уже для заключенных товарищей. Вплоть до улучшения дневного рациона и прекращения пыток.

Также генерал воспользовался присутствием иностранцев, но сделал заявление совершенно по иному поводу. Оно никак не касалось призыва к Демократической армии прекратить сопротивление и обвинения ее в поддержке славянского сепаратизма в интересах Югославии. Он говорил о том, что в свободолюбивой Элладе действует чудовищная сеть концентрационных лагерей, подобных Дахау, функционировавшем в Третьем рейхе.

Правительство предусмотрительно прислало на остров-тюрьму прикормленных писак, поэтому за «самодеятельность» генерала решили наказать немедленно.

Сарафиса в сопровождении охранников отправили к штаб-сержанту Ксенакису, предупредив, что от его «деликатного воздействия» на генерала зависит разрешение серьезного политического кризиса. В общем, попросили бить больно, но не до смерти и без заметных следов, чтобы военачальник смог оклематься в течение дня-двух, максимум трех, и произнести связную речь для записи на радио.

Конвойные отвели генерала за скалу. Когда подчиненные штаб-сержанта увидели прославленного полководца партизанской армии, они неожиданно, возможно, и бессознательно, что спорно, встали по стойке «смирно».

Дионис догадался, что бить Сарафиса придется ему самому, а не этим слюнтяям, проникшимся уважением к «надутому старикану, возомнившему из себя героя».

Перед тем как приступить к нанесению ударов, Дионис осушил свою флягу, но удара так и не последовало.

Как рассказал потом афинскому следователю капрал, подчиненный Ксенакиса, после того как штаб-сержант принял на грудь изрядное количество алкоголя из своей немецкой фляги, он решил искупаться в теплом Эгейском море, заплыл очень далеко и утонул.

– Скорее всего, судорога схватила ногу…

Все отделение подтвердило версию капрала. Всех отпустили, но вскоре демобилизовали, сочтя неблагонадежными.

А генерал Сарафис так и не прочитал «свое» воззвание по радио…

Не сделал он этого и впоследствии, когда место англичан в «кураторстве» над Грецией в соответствии с «доктриной Трумэна» заняли американцы. С 1947 года истреблением партизан из Демократической армии Греции верховодили американские генералы…

Он оставался несгибаемым и боролся за свои убеждения теми способами, которые мог применить. Еще пять долгих лет менялись лагеря и ссылки. Ему запрещали общение с внешним миром, ограничив доступ к информации, любую деятельность, которая могла бы быть истолкована как оправдание партизанской борьбы. Однако добрые люди даже в местах заключения снабжали своего генерала бумагой и карандашами, и он писал свою книгу, свою историю, основанную на объективной трактовке прошлого.

Народ не забыл своего героя. И когда, наконец, состоялись выборы, люди избрали генерала, находящегося в заключении, своим депутатом. Итоги выборов конечно же аннулировали, но народная любовь осталась. И она в любом случае только ждала повода, чтобы проявиться вновь.