Читать книгу "Фустанелла"

Глава 17. Снайперша

Катерина боялась себе признаться, но ей было приятно внимание русского, а вернее, этнического понтийского грека по имени Николаос. Он не подчинялся в отряде никому, кроме советского офицера Трояна – грозного и всегда сосредоточенного человека, который, как считали в отряде, имел прямую связь с далекой Москвой, возможно, и с самим Сталиным…

Этот угрюмый диверсант Троян, скорее всего в целях конспирации, называл Николаоса то Колей, то каким-то странным прозвищем Неваляшка.

Коля был широкоплеч, коренаст. Из-под густых бровей сверкали живые добрые глаза. По ним было видно, что этот молодой человек уже успел хлебнуть горя, но не разочаровался в людях, что он может быть беспощаден, но способен проявлять великодушие, что он многое умеет, но не кичится своими познаниями. С ним хотелось общаться.

Говорил он вкрадчивым спокойным голосом, никогда не срываясь на крик, даже если кто-то очень сильно его раздражал, а такие моменты в партизанской жизни, полной походов и лишений, случались нередко.

Катерина после убийства отца дала себе зарок – отомстить эсэсовцу, приговорившему его к смерти. И вскоре она точно знала, что Николаос – тот самый человек, который научит ее, как это сделать. Иногда она подносила Коле миску свеженадоенного козьего молока, и, глядя, с каким удовольствием он ее осушал, улыбалась ему своей лучезарной улыбкой, сводившей в мирное время с ума всю округу.

Катерина заметила, что небезразлична Коле, после того случая, когда она накинулась на Адониса в своей землянке. Тогда девушка погорячилась. Адонис исчез. А потом она узнала, что приключилось с бедным парнем, но одновременно с жалостью она осуждала его за предательство.

Ее воздыхатель-неудачник, горемыка, несостоявшийся претендент на ее сердце, оказался слабым человеком. Но соврал ли он насчет Линоса? Неужели ее брата, известий о котором не было уже два года, действительно больше нет на белом свете. Совсем ведь мальчик… Не совершивший ни одного осознанного плохого поступка, нравившийся всем без исключения, умевший быть верным другом и хорошим братом. Как же больно. Она старалась отогнать от себя грустные мысли, оставляя место робкой надежде…

Никто не лез к русским и не диктовал, что им делать. Они жили особняком и тоже не лезли в дела командира Лефтериса. Однако после того, как тот признал над собой власть коммунистического руководства ЭЛАС, к Трояну стали прислушиваться намного больше, хотя тот и не любил советовать.

Иван Васильевич старался справляться со всеми заданиями силами своей группы, но при этом стал инструктировать и обучать бойцов в деле освоения трофейного и советского оружия, которое однажды удалось получить в буквальном смысле прямо с неба – его доставили на Крит, сбросив контейнер с парашютом с самолета дальней авиации, отбомбившего Будапешт и пролетевшего затем над островом.

– Это очень надежная снайперская винтовка Мосина, – объяснял трем будущим снайперам, среди которых находилась и внимательная девушка, Неваляшка. – Вот затвор винтовки. Он служит для досылания патрона в патронник и запирания канала ствола в момент выстрела. Этот механизм производит выстрел, а после выстрела вот отсюда происходит извлечение стреляной гильзы. Надо помнить, что иногда случаются осечки. Тогда патрон выбрасывается из патронника целым. Вам ясно?

Он гладил винтовку, словно женщину, нежно проводя рукой от цевья до приклада. Катерина смотрела на наставника с любопытством и какой-то необъяснимой надеждой. Он тоже частенько переводил взгляд на девушку и делал это каждый раз, как только заговаривал о винтовке не совсем казенным языком инструктора, а с подчеркнутым благоговением и лаской, обычно не используемой при описании предметов.

– Здесь нужно держать. Зимой цевье защитит руку от холода ствола. А при ведении активного боя и нагревании ствол благодаря цевью не обожжет ладонь. Оно сделано из цельного куска березы.

– Березы? – не расслышала Катерина.

– Это диковинное высокое дерево с белой в крапинку корой, высокое как пальма, но ветвистое как липа. Здесь не растет. Его ствол источает березовый сок, сладкий на вкус, но не приторный. Им можно утолить жажду. А иногда про березу говорят, что она плачет. Но плачет дерево лишь весной, и совсем недолго, дней десять, в период бурного роста. Оно преображается, превращается из робкой забитой девчушки в стойкую волевую женщину. Вместе со стволом крепнет ее характер…

– Неваляшка, а ну прекращай лирические отступления! Говори строго по делу – и вперед к водопаду! – пресекал излишнее красноречие подчиненного Троян. – Беречь патроны. Стрельните пяток раз каждый и баста. Шум воды скроет звук выстрелов!

Ученики поочередно стреляли по консервным банкам у падающей с гор струи воды, которая, похоже, тоже упражнялась в меткости. Она сливалась вниз с предельной кучностью, будто пыталась не промахнуться в воображаемую горловину.

– Мимо! Мишень поражена! Неверно щуришь глаз! Смотри в перекрестье прицела! Левее! Правее! Выше! – звучали комментарии Неваляшки. Он смотрел в трофейный бинокль, равнодушно указывая на недостатки стрелков, и только в те моменты, когда винтовка оказывалась в руках Катерины, смягчал голос.

– Немудрено попасть в ржавую банку! Но вы и с этим не справляетесь! – раздражался Троян. – А что, если враг будет хорошо замаскирован. Или вообще устроится на дереве, как «кукушки» в финскую войну. Сколько красноармейцев они тогда положили. Главное у снайпера – внимательность и терпение.

– А зачем Катерину обучать? Она же девушка! – в шутку возмутился кто-то из будущих стрелков. Николаос перевел, и Троян ответил:

– Ну и что, что девушка?! Знаешь, сколько девчат в Красной армии в снайперах? Ого-го! У них терпения хватает, чтоб на всю ораву еды наготовить, хлеба испечь из муки грубого помола, да так, что вкус у него как из пшеничной муки высшего сорта, а молока со строптивой козы или Буренки надоить пробовал?! Ах нет?! То-то и оно! Ну так целься и не сопи в две дырочки, чтоб не промазать!

Николаос не смог объяснить грекам, что такое Буренка как ранее долго не мог растолковать и значение своего прозвища Неваляшка. На это не было времени. Тренировка подходила к концу, наступал вечер – на острове быстро темнело. К тому же Троян торопил – сеанс радио-связи с Фессалией, где располагалась подпольная советская военная миссия, был назначен на шесть вечера.

Когда Катерина в последний раз легла на позицию, инструктор расположился рядом. Он смотрел в бинокль и тихим голосом управлял стрельбой:

– Видишь в прицел банку? Самое главное – задержать дыхание и плавно нажать на курок. По неподвижной цели стреляют именно так. Не резко. Не спеши. Спешить в таком деле не стоит. Она никуда от тебя не денется.

– А если он будет бежать? – вдруг спросила Катерина.

– Кто?

– Этот эсэсовец, что убил моего отца. Если он будет бежать?

– Если мишень передвигается, то надо будет действовать иначе. Научу тебя потом стрелять дуплетом. С небольшим упреждением. Ясно? А сейчас надо попасть в цель.

Она задержала дыхание и попала точно в мишень. Банка взлетела с камня и пропала в бурлящем потоке водопада.

Все присутствующие удивились, а Троян даже поаплодировал.

– Ну все! Солнце скрылось за скалами, стрельбище больше не пригодно для тренировки. Всем в расположение лагеря, а ты, Коля, готовь рацию.

Скоро Николай вышел на связь с центром в Фессалии. Группа получила приказ от руководителя советской резидентуры убыть в распоряжение генерала Стефаноса Сарафиса, одного из главных военачальников Сопротивления, сформировавшего несколько боеспособных дивизий из разрозненных отрядов. В Фессалии возродилась знаменитая бригада греческой кавалерии, в распоряжении партизан ЭЛАС появились орудия и даже собственный флот.

Там, на континенте, специалисты вроде Трояна и его группы были нужнее. Их знания и боевой опыт требовались партизанской армии, окрепшей за два года настолько, что советская военная миссия и конкурирующая с ней английская разведка готовы были признать – греки могли справиться с оккупантами и без помощи союзников. К тому же зачастую союзники действовали вовсе не бескорыстно, иногда даже мешали, думая о том, кому достанется Греция после выдворения вермахта. Бедную Элладу, разделенную Германией, Италией и Болгарией, теперь делили Черчилль и Сталин…

Глава 18. Гранат

Троян, Неваляшка и остальные русские паковали вещмешки, собираясь в дальнюю дорогу. Командир Лефтерис не выказывал сожаления, хотя отчетливо осознавал, что боевые возможности его отряда с утратой такого ядра заметно убавятся.

Катерина отчего-то не находила себе места. Но гордость не позволяла ей признаться самой себе, а тем более Николаосу в том, что никогда не откроет гордая девушка молодому человеку, если он не предпримет первый шаг.

Наступил момент, когда Николаос все же проявил решительность, больше он не мог тянуть. Будь что будет! Главное – начать разговор. Чем ничтожнее, чем нелепее в таких случаях повод, тем романтичнее выходит беседа. Когда говорят глаза – слова найдутся сами.

– Вот, возьми. – протянул он Катерине красный плод.

– Где ты нашел гранатовое дерево? – улыбнулась она.

– Оно дикое. Растет у того водопада, представляешь. Одинокое. На нем было всего два плода.

– Один ты съел, а этим решил угостить меня?

– Нет, второй я оставил на дереве. Он растет слишком высоко, не дотянуться.

– Так уж и высоко? Гранатовое дерево высотой не отличается. Оно как куст.

– Тот куст высоченный. Растет сам по себе, на открытом плато. Получает вдоволь солнца, а капли водопада питают его влагой. Вот и вымахал до дерева.

– Я, кажется, поняла, почему тебя называют Неваляшкой. Ты просто ленив. Мог бы и достать его.

– Я его сознательно не сорвал. Он напомнил мне тебя. Ведь ты остаешься здесь, вот и он остался на дереве. Это я должен покинуть остров. Так что этот гранат – я. Хочу, чтобы ты его съела, чтобы понять, какой я на вкус…

– А вдруг внутри он испорчен?

– Этого не может быть. Дай я его открою. Он, может, и перезрел, но точно не сгнил.

Гранат оказался изумительным на вкус, и она поделилась зернами. Он вытер девушке губу, на которой задержалась капелька сока от лопнувшей ягодки. Она немного испугалась, не его нежной руки, а самой себя. Потому и закрыла глаза. Словно на мгновение ослепла. А он воспользовался ее коротким замешательством, приблизился и поцеловал. И она не отпрянула. На секунду покорилась. Она испытала удовольствие. Было безумно приятно.

– Ты не так ленив, каким кажешься на первый взгляд, – оценила Катерина прыть ухажера, улыбнувшись. Она не чувствовала стыда.

– Меня прозвали Неваляшкой потому, что я все время поднимался, когда иные падали замертво, а не наоборот. Я всегда возвращался в строй.

– Ясно! Значит, мы увидимся вновь, когда ты вернешься. – Она сказала это, стараясь не показывать своей печали, но голос дрожал.

– Я не хочу уезжать без тебя, – отрезал русский солдат на чистом греческом языке.

– Никуда я не поеду отсюда. Здесь мой дом. И мое дитя. Моя девочка. Ты же знаешь, сам сопровождал меня в Ретимно. И я благодарна тебе, что был рядом, когда я родила свое рыжее сокровище. Каждую секунду я думаю только о ней. Как она там, моя ласточка.

– Я знаю все. – Николаос взял и крепко сжал ее ладонь. – Вот что я тебе скажу. И это будет для тебя самыми заурядными словами, которые ты слышала сотни раз. Но никто не придумал других. Я тебя люблю.

Катерина звонко засмеялась и вырвала руку. Она посмотрела на оставшуюся дольку граната и протянула ему.

– Не шути так со мной! Лучше съешь, ведь больше не будет! А я наелась! И этими словами тоже! Ты должен ехать! Война! А ты о какой-то любви. К тому же у меня моя девочка. Рыжая крошка. Изящная, как ласточка. И у нее есть отец. Понимаешь, родной отец. Англичанин. И он любит меня.

– А ты? Ты его любишь? – замер в ожидании ответа Николаос.

– Это неважно! – ответила Катерина. – Это не имеет никакого значения. Ты же видел мою ласточку…

Он действительно видел малышку, ведь именно Коля помог Катерине, еще слабой после родов, отвести ее в город к тетке.

Они тогда сильно рисковали, но оставаться в деревне было еще опаснее. Под видом супружеской пары с грудной девочкой на руках они приехали в Ретимно к тетке Зое. Катерина прожила у сердобольной родственницы полтора месяца до тех самых пор, пока по распоряжению Фрица Шуберта на Катерину не объявили настоящую охоту.

И тогда после долгих уговоров партизан молодая мать решила оставить малышку на попечение тетки, а сама снова ушла в ущелье.

И ее снова, как ангел-хранитель из сказки, сопровождал Неваляшка. Каждый раз он вызывался сам.

Иван Троян смотрел на подобные инициативы своего радиста и снайпера с неодобрением, но поделать ничего не мог. К тому же был уверен, что Неваляшка обязательно вернется невредимым…

– Я видел твою малышку. Плохо, что меня не будет рядом, чтобы вас защитить, – не скрывая злости, заявил Николаос.

– Ты уже обучил меня всему, что требуется знать снайперу, чтобы я защитила и себя, и маленькую рыжую принцессу. – Теперь уже она взяла и сжала его ладонь. – Спасибо тебе за все.

– Я не успел, – тихо прошептал он. – Маскировка. Для снайпера она важна не меньше, чем умение целиться и спускать курок. Еще бы пара тренировок, и тогда я покинул бы ущелье намного более спокойным… И гранаты. Я хотел научить тебя прикручивать капсюль-детонатор и выдергивать шнур с кольцом. Ваш Лефтерис так и не дал мне для обучения трофейные немецкие гранаты, хоть я и настаивал. Упрямый черт. Экономит на том, на чем нельзя экономить, – на обучении.

– И правильно делает. Они пригодятся в бою. Мне достаточно этой, – успокоила Катерина. – Я запомнила ее вкус. У нее вкус твоих губ.

На сей раз Катерина сама поцеловала Николаоса. Тот даже растерялся, а после того как оправился от внезапности и наслаждения, выдал нечто, совершенно не связанное с охватившими влюбленных чувствами. Хотя он все еще говорил о гранатах… О гранатах и о войне.

– В это трудно поверить, но гранаты получили свое название именно из-за этого сладкого плода. Из-за зерен, напоминающих осколки…

Они уходили ночью, русские, которые стали для греков родными. Их было несколько, но достаточно, чтобы вызвать уважение к целому народу. Там, куда они шли, они были нужнее. Наверное. Это не решать простым бойцам с Белых гор. Есть люди поважнее.

Новости с разных фронтов поступали обнадеживающие. Союзники высадились на Сицилии и выгнали немцев с острова, взяв в плен сто двадцать тысяч итальянцев. Ходили слухи, что им надоел Муссолини и они предпочитали плен бессмысленной бойне. К тому же вояки из них и вправду были посредственные. Не чета грекам.

Предвкушение близкой победы уже витало в воздухе. Уже казалось, что до нее рукой подать. Но это скорее являлось иллюзией, миражом, выдачей желаемого за действительное.

До Победы еще было очень далеко. Очень. Никто не знал, когда она наступит. Вся Греция ждала ее прихода, как ждут манны небесной.

Греки приближали ее сами, не полагаясь ни на кого, но и не отказываясь от добровольной помощи. Они боролись в неравной схватке, стремясь лишь к свободе. Мера горя и страдания, испытанные народом Эллады, не укладывалась в голове, но цена, которую предстояло заплатить, оказалась еще выше. Намного выше…

Глава 19. Облава

После того как над Самарийским ущельем появился немецкий бомбардировщик «хейнкель» и сбросил несколько бомб, унесших жизни трех партизан, Лефтерис понял, что предупреждения его агентов в близлежащих деревнях о предстоящей облаве не были беспочвенными. Похоже, немцы больше не хотели мириться с относительно вольготным существованием его отряда в непосредственной близости от бухты Суда и аэродрома в Малеме.

Прочесать ущелье было поручено зондеркоманде Шуберта, усиленной жандармерией, пехотным подразделением люфтваффе, созданным специально для охраны аэродрома, и целым батальоном полицаев.

Раннее утро выдалось жарким. Когда на подступах к ущелью завязался стрелковый бой с оставленной для прикрытия группой арьергарда в восемь бойцов, в числе которой были снайперы-новички и пулеметчик с трофейным MG-34, отряд Лефтериса уже находился на южной оконечности острова.

Сражение у подножия горы проходило более трех часов, однако силы были неравны. Арьергард, положивший пятерых немцев и полицаев, также понес потери. Трое убитых. Катерина получила осколочное ранение в руку и потеряла сознание. Бойцы наскоро перебинтовали ее и засели в грот у водопада, заваленную камнями искусственную пещеру, подготовленную усилиями всего отряда для возможного укрытия.

Пробираться к своим на юг решили спустя сутки, когда все уляжется. Нужно было пересидеть. Все понимали, что немцы и полицаи пришли выкуривать партизан из ущелья и не успокоятся, пока не выполнят свою задачу. Если они закрепились бы здесь, на позициях партизан, и расставили бы посты, выйти незамеченными вряд ли бы вышло. Время работало против них. Раненой Катерине пришлось бы несладко, грязь могла просочиться в рану. А заражение – верная смерть, ведь медик отряда ушел вместе с Лефтерисом. А группа Трояна, в которой был врач, отчалила еще вчера.

Немцы и полицаи появились в пустом лагере с еще тлеющими кострами ближе к полудню.

Для преследования партизан в ущелье требовалось хорошее знание местности. Лучшим проводником в округе считался Адонис. Это знал любой селянин. Поэтому Шуберт и обратился к нему.

– Куда они могли деться, эвзон? Они ведь пошли на юг, к Ливийскому морю?

– Скорее наоборот, – твердо отчеканил Адонис. – Там непроходимые Белые горы, лабиринт с тупиками и очень холодно, а среди них есть и женщины. К тому же они бы не оставили скот. Как видите, здесь пасли коз и была корова. Вон сено. Надо идти к заливу Суда.

Шуберт недоверчиво оглядел проводника, но согласился с его доводами. Так Адонис указал ложный путь.

Отряд Лефтериса добрался до деревни Лутро безопасно и рассредоточился по побережью.

Ночью Фриц Шуберт позвал к себе Адониса и, пронзив его кинжальным взглядом, спросил:

– Ты ведь специально?

– Что?! Я не понимаю, – изобразил недоумение бывший эвзон.

– Ты специально направил нас в другую сторону? – повторил Шуберт.

– Нет, они могли спрятаться в любой деревушке. Население ведь сочувствует партизанам.

Шуберт сжал кулак и изо всех сил ударил Адониса под дых. Молодой полицейский скрючился от боли, но остался стоять на своих ногах.

– Ты врешь! – бесновался гауптштурмфюрер. – Все вы врете! Ходите вялые как сомнамбулы. Все делаете из-под палки. Трусы! Вам лишь бы ничего не делать! Говоришь – сочувствуют местные, укрывают?! Я проучу этих негодяев, решивших, что могут так вести себя со мной. Сжечь деревню! Показательно! И потом повесить у комендатуры минимум двоих местных за каждого убитого в ущелье верного солдата или помощника рейха!

Каратели выполняли приказ, они поджигали сараи с соломой, не обходя стороной и несколько жилых домов, указанных карателем из местных как жилища возможных пособников партизан. На самом деле он сводил старые счеты с обидчиками, на которых точил зуб еще в мирные времена.

Люди выбегали из своих домов в панике и исступленном ужасе. Они бежали к церквушке с часовней. Но там их поджидал пулеметчик из зондеркоманды Шуберта. Он жал на гашетку по его приказу, ведя хаотичный огонь под музыку скрипки, показавшейся Адонису невероятно громкой, настолько, что стояла в ушах и заглушала даже звон колокола.

Ночь озарилась пожаром, и кромешная тьма быстро отступила перед рукотворной зарей.

По ухабистой дорожке бежала гречанка. Она кричала, что ее дом горит, а там остался ее восьмилетний сын. Женщина молила о помощи. Кого? Шуберта. Вот-вот, и она застучала бы по его груди. Но Фриц смотрел на нее безучастно, считая, что она слишком бестактна и мешает ему слушать музыку.

Она все кричала, не останавливаясь. Похоже, заткнуть ее мог только «вальтер», и он достал пистолет из кобуры, чтобы хладнокровно выстрелить женщине прямо в лоб. Она рухнула, и гауптштурмфюрер механически переступил через труп, чтобы пройти по горящей деревне и увидеть своими глазами результаты работы своей слаженной команды.

«Время терпения вышло. Сдерживаться нет смысла. Никто не оценит. Никто не осудит. А значит, репрессивным мерам не было препятствий. Только страх способен останавливать этих людей – так считал Шуберт. – Негодяи затаились. Каждый из них – потенциальный партизан. И даже если они все еще не ушли в горы, они не просто сочувствовали сопротивлению, они питали его своей слепой верой в неотвратимость возмездия…»

Адонис искал колодец. Там ведь должно висеть ведро. Но что толку в одном ведре, когда горит столько построек?!

В суматохе никто из людей Фрица Шуберта и батальонных командиров не обращал внимания на обезумевшего от паники сослуживца. А он не выполнял приказов, а лишь хотел раздобыть воды для тушения, а лучше – провалиться сквозь землю, затоптать себя или раздавить огромным валуном. Он просил грома у неба, требовал ливня, но пекло пожара обдувало его горячей струей воздуха, утверждая, что он просит невозможного и делает это слишком поздно.

Это ведь он накликал беду на всю деревню. Думал, что совершает благое, уводя Катерину от преследования. Но вышло все как всегда, необратимо и ужасно…

Он хотел изгладить свою вину. И видел только один способ. Горящий дом словно подсказывал и звал его внутрь. Балки падали, сыпались стены, огонь мог очистить его от внутренних мук. Постоянных и невыносимых.

Он уже не думал. Жизнь пронеслась как мгновение, отразив в сознании всех, кого он предал. Катерина, отец Георгиос, маленький Мойша, эти бедные, ни в чем не повинные деревенские люди… Как же тошно жить, как гадко! От осознания своей беспомощности и малодушия он морщился в отвращении к самому себе. Жалел ли он себя? Нисколько! Лишь ненавидел.

И как же легко уйти от всего этого. Так сделал Димитрис, подсказав путь к спасению, за которым, быть может, и вечные муки, но разве тут лучше?! Нужно лишь переступить порог, и огонь поглотит тебя вместе со всем, что так тяготит. Нет больше смысла задерживаться на белом свете, ведь нет ни одной души, кому он здесь нужен. Димитрос покинул этот мир, и мать, любимая матушка больше не погладит его по поседевшим кудрям. Остался отец… Но он проклял сына и тоже мечтает лишь об уходе в Лету.

– Чего мешкаешь?! – Это был голос капрала.

Грубый прокуренный голос подтолкнул его к шагу.

– Куда?! Там огонь!

Адонис уже не слышал. Входную дверь завалило сразу, как только он вошел. Теперь был лишь треск и жар. Ад принимал его.

Сперва начала плавиться подошва тех самых сапог, которые он приобрел у деда преданного им еврейского мальчугана Мойши. Как только подошвы истончились до предела, гвоздь, торчащий из обуглившейся доски, проткнул стопу почти насквозь. Он завопил от боли.

Языки пламени кусали его, но пока не охватывали целиком. И тогда он решил поторопить события, заглушить эту боль, теперь еще и физическую, немедля, уйти из этой жизни как можно быстрее. В такой ситуации не думают о достойной смерти, к тому же он давно уже считал себя опустившимся до предела слабаком. Карабин был заряжен. Он вставил дуло в рот и потянулся к курку.

Еще одна балка обвалилась с кровли и ударила несостоявшегося самоубийцу по голове, не дав выстрелить. Он упал, но остался в сознании. В дыму он разглядел лицо, засыпанное досками.

Наивное детское личико, не орущее только по причине ужаса и остолбенения, торчало из нагревшегося керамического пифоса размером с человека.

Температура сосуда еще не стала критичной. Адонис опомнился и встал. Своему оружию он машинально отыскал иное применение. С помощью карабина, используя винтовку в качестве рычага, он поддел и раскидал горящие бревна с досками. Затем он ударил прикладом о сосуд, и тот разлетелся на черепки.

Он взял на руки восьмилетнего мальчугана, прижав его к груди и спросил его:

– Как тебя зовут?

– Адонис, – ответил перепуганный до смерти мальчик.

– Надо же, тезка…

Оставив на пепелище свой карабин, бывший эвзон кое-как добрался до окна и выпрыгнул на улицу, повредив проколотую ногу еще раз. Вывих. Не беда! Главное – мальчик приземлился без ушибов.

Оставшись в сапогах без подошвы, Адонис стянул с себя никчемную обувку, чтобы хоть как-то передвигаться, оторвал лоскут от фустанеллы и, пока перевязывал стопу, проинструктировал мальчугана:

– Беги! Если знаешь двугорбую гору, там найдешь монастырь. Добрые люди не откажут в приюте и приготовят для тебя местечко. Поживешь немного там. А потом вернешься домой… – прошептал он пацаненку.

Тот, долго не думая, побежал вниз по тропинке в сторону моря. По песку было легче всего добежать до мыса, с которого начиналась извилистая дорога к двугорбой горе.

Адонис хотел было вернуться в едва не принявший его ад, но стена обрушилась.

– Ты жив? – вновь раздался голос капрала. – Без сапог и карабина, проткнул ногу, но жив. Надо же! Даже передвигаешься. Ковыляешь, но стоишь. Лучше б тебя сожрало пламя! Ох и достанется тебе от командира, а как достанется от Шуберта. Он тебя ищет. Пойдем быстрее, пока он совсем не свихнулся.

Адониса, босого, с окровавленной стопой, подвели к гауптштурмфюреру. Тот сидел в автомобиле, а рядом гоготала Мелания. Адониса меньше всего волновало, как эта вездесущая и надоедливая стрекоза оказалась здесь ночью.

– Хотел наложить на себя руки? – Шуберт видел все насквозь. – Иначе зачем ты сунулся в самое пекло? Хотел избавиться от меня?

– От себя.

– Что?

– Хотел избавиться от себя.

– Гены. И отсутствие творческого начала. Деградация рода. Повторяешь все за братом-недоумком. Но нет, вам так легко не отделаться.

– Он хотел покончить с собой?! – встряла в разговор Мелания. – Это правда?! Ты хотел сгореть заживо в этом доме, не подумав о слепом отце? Кто позаботится о нем, твоя Катерина? Как бы не так!

Мелания на секунду забылась. Словно в салоне автомобиля не было ее сурового покровителя.

– Раз так! Ну все! Мое терпение лопнуло! Я больше не стану молчать! Из-за этой проклятой стервы гибнут люди! Это недопустимо. Фриц! Я помогу тебе ее поймать! Есть только один способ. Черт возьми, я запамятовала адрес.

– Что за адрес?

– Адрес у венецианского фонтанчика Римонди с тремя львиными головами в Старом городе. На площади Платано. Там живет ее тетка Зоя.

– Так эта партизанка имеет в городе явочную квартиру, и ты молчала?

– Я не думала, что это важно, дорогой, но ведь еще не поздно. Там она прячет свою дочь!

– Дочь! Это же лучшая наживка!

– Видишь, какая я полезная!

– Ты действительно полезна. Я вызвал тебя неспроста – очень устал. Мне надо расслабиться. Прямо в машине. Прямо сейчас.

Я поняла.

– Гер гауптштурмфюрер, у вашего «любимого» эвзона обгорели ноги. Он остался в лохмотьях и без оружия. Разрешите перед тем, как вы его накажете по своему усмотрению, отвезти его в госпиталь вместе с ранеными?! – испросил разрешения капрал.

Шуберт отмахнулся, показав тем самым, что ему абсолютно безразлична судьба опустившегося до попытки самоубийства полицая, который не смог даже убить себя по-настоящему… К тому же Фриц был занят – не зря же по его приказу сюда доставили развратницу Меланию.