Читать книгу "Фустанелла"

Глава 20. Шторм

Большой камень, загораживающий вход в секретный грот, зашевелился. Партизаны, засевшие в искусственной пещере, напряглись, наставив все свои стволы на расширяющуюся створку.

Свет проник в грот резко, но его быстро перегородило до боли знакомое лицо. Это был русский грек Николаос по прозвищу Неваляшка, одетый в форму оккупационной жандармерии. Он вернулся.

Скорее всего он пришел один, так как камень поддавался с трудом. Хорошо, что по своему не начали палить от страха…

– Где Катерина? – сразу спросил он, как только увидел товарищей.

– Здесь. Она плоха. Ранение в руку. Осколок. Перевязали. Но без медика не справиться. А ты как здесь оказался? Хвала Господу, что сперва увидели твое лицо, а не этот собачий горжет. Вы же ушли на юг и Лефтерис следом?

– Неважно, куда мы ушли, на юг или на север… – пресек расспросы военный разведчик. – Мы услышали разрывы бомб в ущелье, и я получил разрешение вернуться, чтобы оценить обстановку.

– Стало быть, пришел за Катериной?! – поняли парни и переглянулись.

– Стало быть да, за ней, коль именно она получила ранение. Вы-то вон, целехоньки. И при пулемете с лентой. – Он бережно укутывал девушку, готовя к транспортировке в порт. В его распоряжении был мотоцикл с коляской, наскоро замаскированный ветками. До него еще нужно спуститься с Катериной на руках. Времени в обрез, Неваляшка спешил.

Катерина была слаба, но пребывала в сознании и даже силилась улыбаться.

Там, в Ханье, ждал небольшой катер. Когда во время марш-броска группа услышала взрывы, Николай не смог уговорить Трояна позволить вернуться в расположение лагеря.

Командир выполнял поставленную центром задачу. Группе предстоял дальний переход сначала в Пирей для встречи с резидентом советской разведки, а затем в Фессалию в вотчину генерала Сарафиса. Там, где приказ, там нет воли чувствам и эмоциям, симпатиям и настроениям, лишь четкий план и единоначалие.

– Боец Романопулос, хочешь сорвать план перехода? – Когда Троян раздражался, он всегда называл подчиненных по фамилии. – Я тебе не дам рисковать операцией.

Однако стечение обстоятельств, а вернее, погодных условий, дало Неваляшке повод обратиться к командиру повторно, уже после того, как группа «скинула» в подворотне автомобиль и мотоцикл и оказалась на борту готовящегося к отправке в Пирей катера.

– Иван Васильевич, это шторм. И он очень сильный. Рыбак не отдаст швартовы. Ветер усиливается. Пару посудин уже сорвало и выбросило на мол волнами. Никто не выйдет в море, пока шторм не утихнет. Дайте мне возможность узнать, что там с Катей… Я себе не прощу, если не попытаюсь.

Иван Васильевич понял, что упрямец не отстанет и что Неваляшка не может поступить иначе. Шторм действительно задержал отправку группы, и, по всей видимости, на район гавани надвигался сильнейший циклон. Облака сгустились над городом, и, казалось, вздыбленное море превращается в горный кряж и вот-вот сольется с нависшими тучами. Командир согласился дать время. Ровно три часа.

– Справлюсь! Я ведь всегда возвращаюсь живым! – уверенно заявил Николаос и тут же спрыгнул с борта, чтобы добежать до подворотни старой улочки, уводящей из венецианской гавани Ханьи.

Скоро он очутился у арки, в которой скопилась целая толпа. Люди ожидали ливень и предусмотрительно сгрудились под крышей, чтобы переждать непогоду в комфорте. Однако, несмотря на то что ветер разогнал с улиц почти всех жителей, у мотоцикла крутились какие-то юные зеваки. Немецкая техника не могла не вызывать восторга у провинциальных подростков, но при этом обладателей этой техники – немцев – здесь ненавидели все от мала до велика и посему не имели никакого желания с ними общаться. Увидев жандарма, они юркнули в только им известные щели.

Он оседлал тот самый мотоцикл полевой жандармерии, захваченный в первой партизанской вылазке, завел его и тронулся в обратный путь.

Прибыв на место, он был рад, что внезапное ненастье наступило кстати. Пробравшись к лагерю, он не встретил ни одного часового, ни своего, ни вражеского. Словно все вымерло.

По отстрелянным гильзам, обнаруженным повсеместно, стало понятно, что отряд принял бой. Он помнил инструкцию, которой наставлял Лефтериса Троян: при отходе обязательно оставлять прикрытие.

Катерина стреляла из винтовки не хуже мужчин. Вероятнее всего, она вместе с другими снайперами осталась бы в арьергарде. Единственным местом, где могли спрятаться уцелевшие, если, конечно, их не взяли в плен, не расстреляли, если они не пали в бою или не покинули лагерь, являлось тайное убежище, заваленное скальными камнями.

Чудо произошло. Он нашел Катерину. И намеревался доставить ее на борт, к доку. Он донес ее, ослабевшую от потери крови, до мотоцикла, усадил в коляску и выжал сцепление.

Оставался час. Коля знал, что Троян ждет. Дополнительный снайпер в группе никогда не будет лишним, док ее залатает. Обязательно и бесповоротно. Такая боевая девушка не будет обузой в их группе. Катерина даст фору любому из них. Он убеждал себя, что им двигали не только личные мотивы, и он хотел убедить в этом Трояна. Он ведь сам говорил, что девушки-снайперы в Красной армии нарасхват! Ее нужно взять с собой. А как же иначе. Не оставлять же раненую в полном опасности чужом городе!

Николай мчался на всех парах в венецианскую гавань, ведь непогода на Крите случается редко и бывает кратковременной. Волны все еще били по валунам выстроенного параллельно берегу мола, но уже не сдвигали камни и не преодолевали высоты крепостной стены, а значит, катер способен идти в открытое море.

Они приближались. Катерина проваливалась в небытие уже на целые минуты, невыносимые долгие минуты… Неваляшка тормошил ее, будил, старался разговаривать с ней, одновременно следя за дорогой. Он отвлекался. В какой-то момент он понял, что свернул не на ту улочку, по которой они с группой добрались до причала в первый раз.

Впереди нарисовались очертания шлагбаума. Там стоял замерзший сгорбленный часовой, проклинающий весь белый свет за непогоду и за то, что именно ему выдалась очередь караула.

Николаос принял решение резко, на полной скорости объехать пост по обочине и выжал ручку на себя до предела.

Часовой задул в свой свисток, и из будки показался заспанный унтер-офицер с поднятым по тревоге нарядом. Скоро Неваляшка заметил погоню. Два мотоцикла преследовали его до самого причала.

Троян не мог усидеть в каюте. То и дело он выходил на палубу, невзирая на шквальный северный ветер. Он курил свои горькие на вкус русские папиросы и думал о Коле.

Годы, проведенные в Элладе, так и не приучили его к более душистому греческому табаку. «Не дери горло, командир, – советовал ему Неваляшка в Белых горах. – Попробуй греческого табачку. Конечно, не ксантский, но вот когда освободим Фракию и Восточную Македонию, тогда поймешь, что курить иногда как мед пить. Там табак первоклассный, лучший во всей Элладе!» Он вспоминал совет Неваляшки, его верного друга и лучшего его бойца, достав крайнюю папиросу из коробки. Тревога нарастала с каждой секундой. Подкурить последнюю папиросу он не успел – на причале появился мотоцикл. А за ним еще два.

Неваляшка не заехал бы в порт, если бы не случилось что-то непредвиденное. Он бы сбросил «цюндапп» в близлежащем переулке, а не здесь, у причала. Строчил пулемет. Сквозь туман Троян узнал по силуэту Неваляшку. Грек нес девушку.

Троян спрыгнул с борта навстречу своему бойцу. С трофейными противопехотными «колотушками» за поясом.

Неваляшка, оставивший мотоцикл метрах в ста от причальной стенки, бежал что было мочи, чтобы успеть к назначенному Трояном сроку. И он успел. Ровно три часа! Он вернулся вовремя. Вот катер, а вот и сам Троян. Иван Васильевич выдернул шнур за кольцо и метнул первую гранату в сторону преследователей. Затем вторую. На какое-то время стрельба прекратилась.

– Неси ее к катеру. Выходим в море! – командовал Троян. – Я прикрою.

Спустя мгновение все были на борту. Хозяин баркаса сбрасывал канаты с кнехта. Парни уже отталкивались от причала, чтобы ускорить ход. Троян перемахнул через леер и рухнул на корму. В катер уже стреляли и патрульные с мола. Включился прожектор на маяке.

Неваляшка улыбался.

– Она уже внизу. В трюме. В безопасности. Док колдует.

– А ты чего не лезешь в люк? – недоумевал Троян. – Они ведут прицельный огонь. Пригнись, идиот!

Сам Троян, мужик не робкого десятка, пригнулся и искал укрытия, а Неваляшка стоял как памятник.

– Я все, Иван Васильевич, прости… Принимай Катюню вместо Коли снайпером.

Вымолвив последние свои слова на грешной земле, Неваляшка упал прямо на руки командира. Изо рта хлынула кровь.

В открытом море уже через час установился почти идеальный штиль. Как же капризен бывает Крит. Как непостоянна удача.

Николаоса Романополуса похоронили в море, обернув тело солдатской шинелью. В Пирее хоронить бойца не представлялось возможным. Таковой стала участь грека, которому не подфартило на чужбине, но повезло сложить голову на земле Эллады за ее свободу и спасая свою любовь.

Когда Катерина пришла в себя, катер уже подходил к Пирею. От него 15 километров до Афин. Потом предстоял путь до восставшей Фессалии.

Она спросила про Николаоса и, услышав ответ, горько зарыдала.

– Не плачь, боевая подруга. Сделай месть смыслом жизни. Так будет проще. – Эти слова Трояна не успокоили Катерину. Лишь напомнили о том решении, которое она давно для себя определила.

Разве можно забыть о тех, кого любишь. Она потеряла всех. Всех до единого. Всех, кроме ласточки с рыжим пушком. Дождется ли этот беззащитный комочек мамы? Бог ведь видит, он не оставит малышку без своей опеки? Он ведь закроет крошку крылом ангела и не допустит беды?

Тетка Зоя надежная, она не подведет. Катерина мечтала о том благодатном времени, когда она вернется в освобожденный от фашистов Ретимно и увидит свою дочь…

Глава 21. Бег

«Почему я все еще жив, зачем я остался?» – Из стопы сочилась кровь, но Адонис старался ее не замечать, терзая себя одним-единственным вопросом.

Он перебинтовал босые обугленные от ожогов ноги еще туже и затянул лоскуты фустанеллы, заменившие ему и бинт, и обувь, ремнями от амуниции.

Он мог идти. С трудом. Испытывая неимоверную боль. Гвоздь оказался толстым и ржавым. Рану следовало обработать дезинфицирующим раствором как можно скорее. Он понимал это, но шел в сторону моря, растерянный и исступленный.

Море бушевало, пенилось и вставало дыбом, словно протестуя. «Но почему так запоздало? – спорил с небесами бывший эвзон. – Почему ливень не разразился, когда Шуберт приказал сжечь дома? Почему я такой трус и не выстрелил в него или в того негодяя, что насиловал юную девушку?»

Перед глазами вновь промелькнули пережитые картины насилия, учиненного карателями в деревне, объявленной вне закона за связь с партизанами.

Та девушка… Она ведь ни в чем не виновата! Ей не исполнилось и семнадцати. Скорее всего, доносчик оклеветал ее семью, чтобы надругаться над ней. Однако за него это сделал подонок с садистскими наклонностями Дионис, подручный Шуберта.

Адонис все видел: разорванную в клочья рубаху, ужас в глазах жертвы, животную страсть негодяя… Почему прошел мимо преступления? Как посмел впасть в ступор, не отреагировать на беззаконие? Почему не извлек из глубин своей растоптанной чести остатки достоинства? Отчего не вскинул карабин в сторону негодяев? Не защитил ни молодую девушку, ни женщину, отважившуюся возразить главарю шайки убийц? Он не прикончил одного, пока тот не обесчестил деву, а другого – до того, как тот выстрелил в чью-то мать, возможно, в мать извлеченного из-под завала мальчугана…

Почему он смалодушничал точно так же, как тогда в монастыре, когда расстрелял отца Георгиоса? Неужели он был таким всегда?! Всегда оставался трусливым и гадким человеком, трясущимся лишь за свою шкуру?..

Адонис казнил себя за трусость снова и снова. За то, что не преградил путь подонкам, не остановил Шуберта, испугавшись за свою никчемную и гнусную жизнь, противную самому…

Но как же так? Ведь он хотел убить самого себя. И он бы сделал это без малейшего сожаления из ненависти к собственной персоне, если бы не тот мальчик, нуждавшийся в помощи. И все-таки почему он не направил ствол своего карабина на Шуберта? Почему не избавил этот мир от истинного злодея? Не находя логики в своих решениях, не обнаружив объяснения своим действиям, а вернее, бездействию, Адонис брел в неизвестном направлении. Ответы ускользали, как строптивые волны.

Ему вдруг послышалось, что море зовет его к себе, так же как огонь звал его в деревне. Но что-то сдерживало его от повторной попытки наложить на себя руки. Он думал теперь не о сведении счетов с жизнью, а о двугорбой горе.

Найдет ли мальчик дорогу к монастырю в этой кромешной тьме? Может, стоит пойти за ним? Это налево…

В соленой воде ноги сперва не чувствовали боли. Он отключил мозг. Сначала он шел, выворачивая стопы в одну сторону, потом в другую. Боль вернулась и нарастала, особенно когда песок становился галькой, а потом остроконечными камнями.

Он перешел на бег. И бежал все быстрее. Еще быстрее. Он падал, но вставал. В какой-то момент он потерял ремни, опоясывающие щиколотки. Лоскуты фустанеллы поглотило море.

Теперь он бежал босой, стирая обгоревшие стопы, как когда-то легендарный Фидиппид, преодолевший по горным дорогам 1240 стадиев, стер свои сандалии и разбил в кровь ноги, чтобы попасть в Спарту и попросить от имени афинян помощи. А после сражения истребовал себе почетное право глашатая и добежал от Марафона до Афин, чтобы возвестить о грандиозной победе над персами и пасть замертво.

1240 стадий – это почти 240 километров! Вот когда жили герои! Не трусы, как он, бегущий в никуда. От самого себя. По берегу. Из мрака в пустоту и обратно!

Так он пробежал несколько километров. Потом развернулся в другую сторону и побежал направо…

Если бы кто-то наблюдал в эти минуты за Адонисом, то сделал бы однозначный вывод – парень съехал с катушек, сошел с ума. Он претерпел столько горя, что такой исход явился бы для него логическим завершением страданий и мытарств. Иногда разум сам убегает от действительности, спасая сосуд, в котором живет от окончательного разрушения.

* * *

…Фриц Шуберт совсем забыл об эвзоне со сломленным духом.

Ситуация менялась стремительно. Русские наступали на Восточном фронте с такой скоростью, что англичане начали в Лиссабоне тайные сепаратные переговоры с СС о беспрепятственном выводе германских войск с территории Эллады для борьбы с красными.

Черчилль уже тогда «играл» на два фронта, с одной стороны, оставаясь формальным союзником Советского Союза, а с другой – пытаясь колонизировать Грецию под прикрытием марионеточной монархии и не допустить проникновения на Элладу «красной чумы»… Немцы, поражение которых в войне считалось предрешенным, имели достаточно сил, чтобы задержать продвижение Советов. Им просто не стоило мешать.

Обергруппенфюрер Карл Вольф еще удерживал Северную Италию, но с санкции рейхсфюрера Генриха Гиммлера искал возможности провести переговоры с американцами о ее сдаче. Немцы, занявшие итальянскую зону оккупации в Греции, приступили к постепенному и планомерному выводу войск вермахта и ваффен СС. Превосходство в воздухе английских «спитфайров» и наличие подводных лодок Королевского ВМФ в Эгейском море после заключения «джентльменской сделки» больше не волновали германское командование. Англичане не топили транспорты немцев и не нападали на колонны. Глаза «Томми» с молчаливого согласия Черчилля были закрыты.

Доставляли хлопоты лишь партизаны ЭЛАС. В Аттике, Эпире, Фессалии… Там они обнаглели настолько, что осуществляли не только диверсионные подрывы мостов и железнодорожных составов, ставили заслоны, но и позволяли себе кавалерийские атаки на отступающие части. Иногда настолько внезапные, что немцам приходилось бежать. И этот бег становился не менее паническим, чем бег в никуда свихнувшегося Адониса.

Фриц Шуберт более не размышлял о величии германского рейха. Все его мысли теперь касались спасения собственной жизни.

Должно же отыскаться хоть какое-то «окно»?! Ведь всегда находилось! Куда податься? Германия обречена!

Даже тогда, в разграбленной Смирне, в том хаосе, где правила ненависть и рождалось неверие, «окно» образовалось, и маленький мальчик чудесным образом оказался в безопасности…

В минуты нахлынувших воспоминаний он жалел лишь себя, не осознавая, что превратился в еще более жестокого монстра, чем те, кто готов убить соседа за то, что тот позволяет себе говорить на родном языке.

С каждым месяцем обстановка на фронтах ухудшалась. Итальянцы сдавались без боя на милость союзников, бросая оружие. Русские уже вступили в Болгарию, захватили ее порты Варну и Бургас. Немцы при отходе затопили все свои корабли. Это уже походило на массовое бегство, а не организованный переход. Пришедшее на советских штыках новое социалистическое правительство Болгарии объявило войну Третьему рейху и приказало эвакуировать свои войска из болгарской зоны оккупации в Восточной Македонии и Фракии.

Пути назад были отрезаны. Да и не хотел Фриц в сокрушенную Германию, чья миссия править всем миром оказалась лишь плодом воображения фюрера, навязанным и реализованным лишь в краткосрочной перспективе.

Но когда казалось, что все двери захлопнулись, «окно» неожиданно распахнулось. За веревочку дернул недоверчивый Уинстон Черчилль, полагающий, что имперское прошлое Великобритании должно быть и ее будущим. А грядущим планам на гегемонию Англии хотя бы в Средиземном море более других мешали русские, а значит, и прокоммунистически настроенные партизаны ЭЛАС.

Англичане вместе с лояльными им греческими частями, сформированными в Египте, высадились на континенте и на островах. Первым делом они приступили к ликвидации конкурентов на власть.

В предгорьях и ущельях Крита орудовал отряд Лефтериса. Английский разведчик Том Браун, появившийся на острове, где еще оставались части вермахта и «охранные батальоны», поспешил наладить контакты с немцами.

Когда жители Ретимно увидели танк «шерман», они не удивились. Когда поняли, что карательные структуры и коллаборантов никто не собирается разгонять – недоумевали. А вот когда лицезрели рыжего англичанина в мундире майора, которого сопровождали не только «бордовые береты» Ее Величества, но и пехотинцы вермахта на двух танках «пантера», они быстро смекнули: англичане и нацисты заодно…

В эти дни Фриц Шуберт отпустил бороду. На всякий случай. Так он больше походил на эллина. И приказал подчиненным своей айнзацгруппы отныне именовать его настоящим именем Петрос.

Ему вдруг понадобился Адонис. В качестве проводника. И он справился о судьбе бывшего эвзона.

Шуберту доложили, что интересующий его бывший сотрудник охранного батальона демобилизован по причине ампутации одной конечности. Он стал калекой, ходит на костылях, что достались ему от удавившегося брата, и не способен больше исполнять служебные обязанности. Ко всему прочему – он тронулся умом и покинул не только отчий дом, по сути лачугу на пустыре, но и пастушью кошару отшельника без малейших удобств, где ютился все последнее время. Теперь он бродяжничает по окрестным деревням и попрошайничает, как юродивый.

Любопытство заело Шуберта. Он захотел лично убедиться в сумасшествии человека, которого именно он превратил в воск, в податливый пластилин, стер в пыль, вынув душу. Для этого ему пришлось вновь посетить деревню, окропленную кровью его усилиями.

Так вышло, что на пустынной улочке, единственной артерии деревни, он сразу наткнулся на калеку, опирающегося на костыли. Бывший эвзон превратился в точную копию своего брата. Фриц приказал водителю остановиться, чтобы понаблюдать издалека.

Пустой взгляд Адониса и выражение его лица на расстоянии были неразличимы. Но он так несуразно отмахивался от приставшей к нему детворы, что Шуберт принял это либо за искусную актерскую игру, либо за чистую правду.

Жестокие подростки, утратившие контроль сгинувших на войне взрослых, издевались над человеком, передвигающимся на костылях, гогоча во весь голос и забрасывая его томатами.

Шуберт вышел из машины и неспешно приблизился к ватаге ребятни. Подростки на мгновение оцепенели от неожиданности, но, придя в себя, исчезли, как волна после удара о дамбу.

Они очень быстро бегали, эти голодные сорванцы, худые, как скелеты, в поношенных башмаках и широких отцовских штанах, в жилетках и бушлатах не по размеру, за которыми скрывались крепкие кости и упругие мышцы.

«Все же подростков стоит считать потенциальными партизанами не с шестнадцати, а с четырнадцати лет, – раскинул мозгами в привычном ключе мыслей теперь уже бывший гауптштурмфюрер. – Их жестокость есть очевидное доказательство готовности к вредительству, не важно – осознанному или нет. К тому же они не так голодны, коль расшвыриваются помидорами…»

Теперь они остались одни, друг против друга. Шуберт с отвращением оглядел своего визави. Изможденный вид, обмякший рот, грязные волосы, щетина на буром обветренном лице – пожалуй, бывший эвзон опустился до самого края.

– Так тебя не наказали за членовредительство? – Коршун расправил крылья и открыл клюв, но жертва смотрела через него, словно Шуберт представлял собой прозрачное стекло, а его голос и вовсе вещал в пустоту.

Молчание не удивило опытного «охотника за головами». Он извлек «вальтер», передернул затвор, загнав патрон в патронник, и приставил пистолет прямо к голове Адониса.

– Решил, что смог убежать от меня таким образом? На колени! Я сказал на колени!

Адонис выронил костыль и упал на землю. Он не молил о пощаде, не рыдал. Он бился в конвульсиях, а изо рта сочилась пена. Этот приступ был первым в его жизни.

Шуберт опустил пистолет, покачал головой и после короткого замешательства засунул «вальтер» обратно. Симулировать болезнь настолько правдоподобно эта неотесанная деревенщина вряд ли бы смогла! Видимо, у его семейки неполноценность в роду. Наследственность не обманешь!

– Похоже, эта карту придется освоить без проводника… – плюнул на лежачего Адониса гауптштурмфюрер, достав из нагрудного кармана сложенный листок, который бывший эвзон вряд ли бы узнал в таком состоянии, хоть там и были начертаны его «каракули».

Фриц Шуберт прыгнул на заднее сиденье своего служебного автомобиля, уставившись в развернутое подобие карты, и водитель без лишних вопросов помчал его в город.

…Приступ прошел так же стремительно, как и налетел. Голова все еще кружилась, немного подташнивало, но ослабленное тело нашло в себе силы, ресурсы его не иссякли. Сумасшедший дотянулся до костыля и поднялся, как только машина врага скрылась за поворотом.

Он вытер рот рукавом, отряхнулся от пыли и грязи, натянул сползший носок, в котором обитала бесполезная культя, и отправился на околоток. В соседней деревне встречались заброшенные дома, где можно было разжиться чем-нибудь съестным. Однажды он уже украл там козу.

Адонис так приноровился ходить на костылях, что мог посоперничать в скорости с подростками, обижающими его всякий раз, как только он проходил мимо. Поэтому он и научился ходить быстро, прыжками, он практически бежал.

Иногда он оборачивался, вилял, чтобы увернуться от попадания огрызком, картофелиной или камнем. Правда, на сей раз никто не бежал за ним. Пацанов сильно испугал визит главного на острове карателя, и они все как один решили до поры до времени не высовывать на улицу носа. Бежал только он, если так можно выразиться, имея в виду калеку. Убегал он или куда-то торопился – на этот вопрос, возможно, не ответил бы и сам бегущий.

Не меньше спешил и Шуберт. Ровно в три часа дня в комендатуре, где вместо штандарта со свастикой на древке уже развевался полосатый флаг Британии, должен был появиться влиятельный англичанин, которому нужно во что бы то ни стало понравиться, доказать свою лояльность, а главное, полезность в деле борьбы с горцами.

Агент английской разведки Браун захотел проверить хваленое карательное подразделение в деле, выдав Шуберту примитивную карту ущелья, нарисованную каким-то очень щепетильным и внимательным к деталям, но при этом не соблюдающим масштаб неизвестным топографом.

Партизан Лефтериса зажмут в капкан. С юга – английские десантники, а с севера – оставшиеся части вермахта и его люди.

Англичане циничны… Они как немцы. Так думал Петрос, уверенный, что настал момент снова стать греком. Вернее – называть себя так, ибо истинный эллин всегда сражается на стороне Эллады.

Бежать уже было поздно. Сподручнее – убедить этого Брауна в своей незаменимости. Быть может, получится справить годные документы и покинуть с ними опостылевший остров, выкупить свою свободу рвением. На худой конец – откупиться конфискованным у зажиточных греков добром и сбережениями, накопленными грабежами монастырей и не успевших эмигрировать в Северную Африку островных евреев, которые уже никогда не смогут дать показания.

Ради своей безопасности Петрос мог расстаться с чем угодно, даже с тем, что ему не принадлежало. Пожертвовать любой чужой жизнью, да хоть поделиться своей любовницей… Хотя, пожалуй, с этим он уже опоздал. Мелания пересела в джип «Виллис» сэра Тома, как только поняла, что власть на острове переменилась.

Перед встречей с этим важным человеком следовало убрать портрет Адольфа Гитлера, прибитый над рабочим столом в его кабинете в начале войны, заменив его на предусмотрительно добытую у портовых докеров в Ханье фотокарточку Черчилля в позолоченной рамке…