Читать книгу "Фустанелла"

Глава 32. Последний день мая

Гражданская война в Греции закончилась в 1949 году поражением партизан.

После ее окончания прошло немало лет, пока в общественном сознании не появились приметы обновления, весны, пробуждения, созидательного начала. Все устали разрушать и хотели строить.

Появился запрос на примирение, но первым этапом мира должно быть прощение, а прощению всегда предшествует всеобщее покаяние. Ибо деяния и мотивы любой войны и порождающая их жестокость присущи обоим сторонам конфликта.

Возможно ли покаяние там, где так свежи в памяти примеры преступлений перед человечностью? Там, где в политике орудуют авантюристы, готовые для удержания власти на любые действия и самую чудовищную ложь? Готовые для привлечения сторонников будить демонов в самых темных лабиринтах человеческой души? А главное, возможно ли примирение там, где застолбила себе место новая Империя, облюбовавшая для подчинения вассалов давно апробированный древний метод – разделять и властвовать?..

…До начала лета 1957 года оставался всего один день, но в Афинах уже стоял невыносимый зной. Казалось, бархатная весна началась в конце зимы. К середине апреля радостно прощебетали и свили новые гнезда птицы, выпустила свежие побеги горная трава, распустились почки лип и олив, одарив Элладу зеленью и надеждой на умиротворение.

Конец же весны больше напоминал жаркое лето. Опережая природные сроки, наступил и пляжный сезон.

Даже пальмовые листья на этом пекле иссохли и пожелтели раньше времени. Не все… Но ровно половина точно, разделив крону на две разноцветные части, зеленую и соломенно-желтую…

Казалось, листва тоже воюет друг с дружкой, как неутомимые в противостоянии греки, превратившись в стороны конфликта с целью разделить пальму, разрубить ее по живому, а не испросить влаги у небес и вдохнуть жизнь в истлевшее растение.

Песчаный пригородный пляж Алимос, что в восьми километрах от центра Афин, был заполнен под завязку. Играла музыка, а по шоссе псевдогонщики гнали вереницы автомобилей. Молодежь спешила на фиесту, а старики хотели освежиться у моря, чтобы затем снова лениво упасть в свои гамаки под сенью наступающего вечера.

В этот день генерал Стефанос Сарафис, депутат и народный любимец, уже шесть лет находящийся на свободе благодаря непрекращающейся поддержке простых эллинов, заканчивал писать статью для партийной газеты «Авги»[28]28
  «Авги» – греч. «Рассвет», греческая газета, представлявшая идеологию коммунистов и социалистов, печаталась в Афинах.


[Закрыть].

Ему трудно было сформулировать мысль, которую он взялся донести до своих избирателей. Обида еще жила в нем, но Греция ждала этих слов именно от него.

Забыть прошлое? Нет. Но внять его урокам. Простить продавших родину? Нет. Но действовать во благо в сложившихся условиях, чтобы окончательно не превратиться в разъединенные полисы разобщенных племен, как когда-то древние греки перед натиском могущественной Персии.

Лишь вместе они могли стать силой, способной сбросить с себя оковы неоколониализма. А для этого им нужно было забыть не о прошлом, а о собственных амбициях…

Теперь, когда ему исполнилось шестьдесят шесть лет, он быстро уставал. Статья давалась с трудом. Пришлось мучительно размышлять над каждым словом. Он так и не поставил финальную точку в материале, оставив вывод напоследок. Он надеялся, что к вечеру резюме созреет в его голове.

А пока генерал решил немного передохнуть, развеяться. Он предложил своей Марион, верной спутнице жизни, отправиться ненадолго на приморский пляж Алимос. Он располагался всего в каких-нибудь двухстах метрах от дома. Всего и делов-то – перейти шоссе…

…В последний день мая знакомая нам по предыдущему повествованию Мелания, которой в 1957 году исполнилось ни много ни мало тридцать пять лет, пребывала в приподнятом настроении. Зеленоглазая бестия по-прежнему отличалась определенной привлекательностью. Весьма специфичной, броской, как павлин в свадебную пору, но заметной за милю.

Она экспериментировала с цветом волос, переходя из блондинки в брюнетку с периодичностью квартальных журналов мод, завивала волосы, используя бигуди, и теперь наносила на свое лицо столько косметики, что напоминала светофор в центре Афин. Она даже не поправилась. Почти, если не считать целлюлит на некогда упругой заднице и свисающий животик, который пока еще легко затягивался корсетом.

Но надо признать: в образе жизни, который она определила для себя семнадцать лет назад, многое изменилось. Из ни в чем не отказывающих себе содержанок Мелания переквалифицировалась в заурядные проститутки, поэтому к остаткам привлекательности прибавилась доступность.

Этой незавидной трансформации способствовали несколько факторов. Удар Шуберта двумя костяшками кулака под глаз, полученный ей много лет назад, никак не повлиял на внешность сексапильной содержанки. Гематома тогда быстро зажила, но так же быстро Мелания растранжирила все, что находилось в сундучке, купив себе шубу и подержанный автомобиль.

Шуба из чернобурки со временем полиняла, потрепанное авто ей пришлось списать в утиль из-за отсутствия средств на ремонт засорившегося двигателя.

Этому способствовало время. Оно же постаралось и в столь заметной метаморфозе в приоритетах и поведении некогда разборчивой Мелании.

Время, этот беспощадный хулитель молодости, циничный разрушитель красоты, старательно приложилось к ее облику и смене предпочтений. Из года в год спектр ее пристрастий сужался, а статус клиентов понижался. От майоров она перешла к капитанам, затем к лейтенантам и, наконец, стала довольствоваться походами в казармы к расквартированным там американским солдатам, у которых водилась валюта.

У нее никогда не было романтических увлечений, если, конечно, не считать ее тягу к недостойному ее Адонису, «деревенскому чурбану, отвергшему ее из-за выскочки Катерины».

Вот и теперь она не испытывала никаких чувств к унтер-офицеру американских военно-воздушных сил Музали. Она считала удачей вновь поднять свою планку. В том числе в собственных глазах. Так как эти рядовые слишком много требовали, а расплачивались крохами и экономили в тавернах каждый цент своего жалованья.

У Музали имелся автомобиль зеленого цвета, марку которого она так и не выучила. И он был щедр. Бросая на кровать чаевые, он компенсировал свой порок – в пьяном виде у него ничего не получалось, и ей приходилось ублажать его по-французски. В итоге иные ласки ему перестали нравиться.

Избалованный янки привык к «хорошему» и вскоре получал удовольствие лишь от орального секса. Однажды он даже сделал Мелании сомнительный комплимент о том, что ее сверкающее помадой и пудрой лицо его не возбуждает, но когда он чувствует ее губы, то забывает о ее лице…

Иногда он напивался в хлам и садился за руль пьяным, а она ублажала его прямо в движении.

В последний день мая она приехала к нему на базу, чтобы прокатиться в Афины. Музали был, как обычно, нетрезв, но полицейские никогда не останавливали янки.

Они выехали, когда яркое солнце слепило в глаза. Он давил на газ, а Мелания использовала свои губы по назначению…

…Генерал Сарафис вел слишком активную общественную деятельность и имел огромную популярность в народе. Это вызывало откровенную ненависть и злобу у высших иерархов власти, посаженных на свои теплые места с помощью янки – новых хозяев Греции. Но более всего отношение простого люда к бывшему главнокомандующему ЭЛАС бесило обойденного, как он считал, народной любовью Наполеона Зерваса.

Угроза физического уничтожения нависала над генералом Сарафисом не раз. Но он по-прежнему считал, что не падет от руки грека…

В то самое мгновение, когда генерал Сарафис с супругой, держащей в руке котомку с купальными костюмами, вышел из дверей своего дома, открылись скрипучие ворота расположенной неподалеку американской военно-воздушной базы.

Оттуда выехал зеленый автомобиль. На обочине его ожидал другой, черный пикап, который последовал следом.

– Кто это едет впритык с нами?! – спросила Мелания у своего «ухажера».

– Откуда мне знать, похожи на головорезов из охранки, они все на одно лицо. Греки не усваивают уроков впрок и до сих пор думают, что могут диктовать нам правила. Порядок здесь наш, американский! Делай свою работу, крошка, не обращай внимания на этих шпионов!

Оба авто, зеленый и черный, словно участвуя в необъявленной гонке, то и дело обгоняли друг друга, что добавляло Музали адреналину и еще более возбуждало его страсть.

Они стремительно набирали скорость, свернув в сторону Афин. Когда Сарафис в высоко натянутых подтяжками широких парусиновых штанах и Марион в легком ситцевом платьице подошли к шоссе, собираясь перебежать к пляжу, дорога была свободна. Вдали показались зеленая и черная автомашины, шедшие на предельной скорости параллельными курсами, невзирая на разметку.

Сарафис взял супругу за руку, словно предчувствуя что-то плохое.

– Давай обождем. Пусть пронесутся, коль уж так спешат. Мы никуда не торопимся. Пусть проедут.

Марион согласилась и крепко сжала ладонь мужа, погладив его руку своими тонкими пальцами. Им действительно некуда было спешить.

Жизнь и так наделена безграничным смыслом, но теперь они дорожили каждым днем, ведь не так давно даже свидания были под запретом. Они научились ценить каждую секунду, радоваться самым простым вещам. Все мы хотим больше дней в своей жизни, но не все научились привносить больше жизни в каждый свой день…

Стефанос, несмотря на загруженность и неустанную заботу о чужих людях, всегда находил для нее время и благодарил за то, что Марион жертвует собой ради него, отдавая ему себя целиком и без малейшего ропота.

Черный авто резко подрезал машину Музали. Мелания ничего бы не заметила, если б не резкий поворот ее любовника в сторону обочины. От испуга и сосредоточенности на своем сладострастии янки не заметил замершую в ожидании пожилую пару. Он летел прямо на них…

Сарафис попытался оттолкнуть Марион в сторону, но было слишком поздно. Зеленый автомобиль буквально протаранил пожилых людей. Произошел удар настолько сокрушительной силы, что тела двух сбитых людей отбросило метров на десять.

Когда зеваки и оказавшийся неподалеку полицейский попытались задержать виновника автокатастрофы, люди в черном опустили стекло своей машины и подали полицейскому какой-то знак. Страж порядка незамедлительно умерил свой пыл, не проявляя в дальнейшем никакой активности.

Простые люди взяли на себя его функции. Они блокировали автомобиль американца, не позволяя ему скрыться.

– Я ни в чем не виноват! – кричал нетрезвый янки. – Меня подрезала вон та черная машина! Вон та, что стоит вдалеке, как будто ни при чем!

– Срочно отвезите раненого в Афины, он умрет, если этого не сделаете вы! Это греческий генерал! – закричал кто-то из толпы, узнав легендарного Сарафиса.

– Генерал? – У янки началась паника.

– Я разбила голову! У меня сотрясение мозга! – пожаловалась людям Мелания.

– У тебя не может быть сотрясения! У тебя нет мозга, американская подстилка! – выдал кто-то нелицеприятную оценку известной в тех краях проститутке.

– У меня нет времени, – отмахивался янки от людей. – Я спешу! Я еду в Афины по приказу командования! Отстаньте от меня!

Из черного автомобиля вышли двое, одетые не по сезону в черные широкополые шляпы. Они оценили состояние пострадавших и тихо посоветовали американцу убираться с места происшествия как можно скорее, чтобы не стать фигурантом политического скандала.

– Так я с вами и не спорю, вы ведь виноваты, вы и оставайтесь, – согласился с ними янки.

Люди в черном растащили зевак, взгромоздившихся на капот зеленого авто, расчистив тем самым путь янки.

Музали, воспользовавшись моментом, завел машину и резко дал по газам, покидая место происшествия. Он забыл застегнуть ширинку и взять с собой Меланию. Не страшно, ведь главное, о чем действительно следует всегда помнить человеку – это о помощи, которая может спасти чью-то жизнь, даже если ты не виновен.

Построив полицейского после того, как предполагаемый преступник отогнал основную улику преступления – свою помятую машину – в неизвестном направлении, люди в черном отчитали его в соответствии со своими полномочиями и принялись опрашивать свидетелей, советуя им не придумывать то, чего они не видели. Многие разошлись. От греха подальше.

Затем «шляпы» остановили проезжающий мимо грузовик и погрузили в него раненых пострадавших. Через час генерал Сарафис скончался, не приходя в сознание.

– Дело сделано, – докладывал из телефонной будки человек в шляпе Наполеону Зервасу.

– Как, как именно это произошло? – Шеф ждал подробностей.

– Все получилось даже лучше, чем планировалось. Мы подстроили аварию. Его сбил американец, а не мы. На вас не упадет даже тень подозрений. Мы пасли его несколько дней, а тут такое совпадение.

Он оказался прав…

– Кто?

– Сарафис… Он был уверен, что не погибнет от руки грека. – Тогда еще Зервас не знал, что переживет своего непримиримого врага всего на несколько месяцев…

Неожиданный сердечный приступ оборвет жизнь бывшего командующего ЭДЕС и бывшего министра охраны порядка уже в октябре 1957 года. Удар хватит его после игры в карты.

Выиграв ровно восемьсот долларов у американского майора, он подумает, что цифра «800» преследует его всю жизнь. Когда-то англичане купили его за восемьсот фунтов. Вспомнив сей факт своей биографии, он, невзирая на сердечную боль, осушит свой бокал с виски до дна и упадет замертво…

Унтер-офицера Музали арестовали и предали суду. Приговор греческого правосудия оказался исключительно мягким – виновника трагедии передали американскому командованию и отправили в США.

… Генерала хоронили на Первом кладбище, где покоятся выдающиеся люди Эллады. Оно расположено на высоком холме в самом сердце Афин, недалеко от Акрополя.

Проститься с легендой, генералом, давшим грекам хлеб в голодные годы и попытавшимся подарить мир в свирепое время террора, со всех концов Эллады съехалось семьсот тысяч греков.

В честь героя воздвигли высокое надгробие из белого мрамора, накрыв его плитой и начертав на ней золотом: «Стефанос Сарафис X.1890-V.Главнокомандующий ЭЛАС»…

Глава 33. Дом

– Ничего, доберусь как-нибудь до Коринфа, потом по перешейку на Пелопоннес, а оттуда на родной Крит, – попрощалась Катерина с боевыми подругами, с которыми съела не один фунт лиха в заключении на островах Макронисос и Трикери.

Их, «нераскаявшихся», выпускали последними, в старой обувке, словно оборванок, снабдив скудным сухим пайком в дырявом вещмешке – пережитке двух войн, с немцами и англичанами.

Пока шла – голодала. Но – не привыкать! В пути всегда встретятся добрые люди, подкинут яичко или щепоть рассыпчатого козьего сыра, а то и накормят курятиной, нальют молочка, дабы послушать байки про лагерную жизнь от бывшей партизанки, не сломленной и не вставшей на колени перед садистами.

Запрыгнула в товарняк и в первый раз безмятежно выспалась на шинели, сгладившей острые грани бурых угольков. Скоро она достигла столицы, но любоваться ее красотами и обследовать маршрут боевого пути ей было ни к чему. Приятного в том прошлом мало…

Вот и перешеек, восстановленный канал, на нем мост. Какие-то блокпосты на пересечении. И снова иностранцы… Янки контролировали переход через мост и судоходство по каналу. Бедная Эллада. Не дают ей покоя пришельцы.

Проверили документы. У нее только справка со штампом. Колонистку, отбывшую свой срок на Трикери, обыскивали долго. В вещмешке не обнаружили ничего, кроме куска почерствевшего хлеба, кусочка мыла и засушенного сыра, которое янки тоже приняли за моющее средство. После тщательного досмотра ее пропустили.

Катерина шла и мечтала о том, что скоро доплывет до благодатного острова Крит, совсем не похожего на угрюмый Макронисос, острова ее беззаботного детства и искрометной юности, огромного и богатого водой и лесами, с приветливыми людьми вместо надсмотрщиков, тучными стадами и громким водопадом у заснеженных пиков Белых гор…

Только бы тетка Зоя оказалась жива. Только бы здорова была ее рыжая ласточка, воспоминания о которой придавали Катерине силы в сущем аду, вотчине не мужчин, а истых гадов. На своих островных мучителей она более не могла держать зла, ибо их проклял сам Господь, а она вверила Богу свою месть за украденные у нее десять лет.

Грузовики, кибитки, товарные вагоны… Путь до юга Пелопоннеса она проделала за несколько дней. В порту Неаполиса Катерина нашла бородатого рыбака, посеревшего от старости, в смешной соломенной шляпе. Тот снаряжал свою большую лодку в Ретимно.

Она теперь умела читать по глазам – этот рыбак не мог обидеть женщину – вот и напросилась в попутчицы, пообещав, что отдраит до блеска всю палубу и приготовит самую вкусную уху. Рыбак смерил ее своим старческим взглядом, все сразу понял и согласился, сказав, что ему рабыня на судне не понадобится:

– Так тебя возьму, дочка, туго, видно, тебе пришлось. Домой возвращаешься?

– Домой, дедушка, дочка у меня в Ретимно.

– Ну вот и славно… – почесал бороду старик. – Успела, значит, снабдить жизнь свою смыслом. Значит, есть ради чего жить.

С замиранием сердца она глядела на приближающийся берег. Чайки кряхтели, требуя хлеба, и она поделилась своим скудным пайком, наломав много крошек. Они облепили ее и кружились над суденышком до самой бухты. Уже показался маяк и были видны очертания крепости Фортецца.

Сначала башня с бойницей растворялась в утренней дымке, но судно приближалось, и в крепостных стенах показались отчетливые зеленые пятна – то сквозь каменные глыбы проросла трава.

Так и она вырвалась на свет из душных теснин, ее не поглотила топь, не засосала трясина, не уничтожило разочарование в людях. Потому что теплилась в душе надежда. Это и был тот росток, что пробьется сквозь камень.

Скоро ей предстояло сойти на берег и попасть в город. А в нем на старой улочке, пробегающей мимо фонтанчика Римонди, где из львиных пастей текли тонкие ручейки, жила ее тетка Зоя.

Катерина волновалась в предвкушении встречи с дочкой. Малышке уже десять, совсем взрослая. Катерина представляла ее рыжие локоны и большие серые глаза.

Она слышала ее плач много лет назад, но не могла и представить ее нынешний голос. Тетка Зоя неграмотна, они все наверстают. Выучат буквы и будут вместе читать о подвигах Геракла и Прометея, а затем мама поможет разучить молитвы, те, что помогли пережить расставание, выдержать пытки и вернуться домой…

Дверь была заколочена. На стук никто не откликался. Наконец, после многократных усилий, из щелки двери напротив высунулось лицо соседки.

– Я помню вас, вы Катерина, мама той малышки, которую увезли полицаи, – узнала нежданную визитершу проницательная старуха. – Этот негодяй Шуберт… Он нагрянул сюда со сворой своих головорезов и избил бедняжку Зою до полусмерти. Так, что не могла ни слова вымолвить, а потом тронулась умом соседка. От всего пережитого. Не выходили мы ее. Схоронили в тот же год. А малышка… Нет… Не знаю… Унесли ее проклятые, чтобы тебя через нее достать. Не горюй, девонька, нарожаешь еще. Молодая ты.

Пустота. Безысходность. Шок. Ступор. Она долго стояла у запечатанной двери, не ведая, что делать дальше. Ведь только надежда увидеть родное создание тянула ее сюда. Только это держало на плаву, когда становилось невмоготу. Мечта увидеть свою ласточку…

Что без нее отчий дом? Дом ведь – не аморфное строение, дом – там, где тебя ждут и любят. Где есть тот, кого любишь ты, кто нуждается в тебе, а вернее, в ком нуждаешься ты, как в воздухе…

Катерина опросила и других соседей. Все повторяли одно и то же, посоветовали не опускать руки, искать. Но прежде – сменить одежду, чтобы власти не воспринимали ее как арестантку.

Она брела в сторону своей деревни, машинально передвигая ногами. Она мысленно перебирала все возможные варианты поисков, придумывала текст объявления, которое собиралась развесить на всех городских столбах, прежде чем отправиться в полицию… В полицию, где и ныне служили те самые люди, которые прислуживали немцам. Возможно, кто-то из них знал, где ее дочурка, а быть может, даже участвовал в этой гнусности, а значит – будет держать язык за зубами.

К полудню она, сама того не заметив, добралась до родной деревни. Казалось, ничего за все это время не изменилось.

По улочке мимо колодца погонщики гнали стадо овец, огромное, даже больше того, коим владел когда-то в прошлой жизни ее отец, кириос Ксенофонт, староста села. Перед войной он считался самым зажиточным крестьянином во всей округе и снабжал рынок в Ретимно овечьей шерстью и сыром.

Верховодил погонщиками юноша на муле, красивый лицом, хорошо сложенный и довольно прыткий. Паренек параллельно со своей пастушьей работой ругался с какими-то подростками, угрожая им плетью.

Те стояли поодаль и молчали, словно воды в рот набрали. Видно, опасались последствий, так как у одного уже имелся синяк под глазом.

– Глядите мне! Еще раз услышу от вас недоброе слово в адрес моего дяди, получите у меня этой самой плетью! – угрожающе шипел он, уверенно держась в седле.

Ватага мальчишек дождалась, когда юноша закончит свою тираду и отвернется, и понеслась по своим делам.

Проносясь мимо идущей к отчему дому Катерины, они не обратили на нее внимания, ворча как-то по-стариковски между собой.

– Защитничек выискался колченогого! Моя тетка сказала, чтоб мы с ними не связывались! Обходили стороной, – пыхтел от злости тот, что с синяком.

– Обойдешь их! – покачал головой другой, более рассудительный. – У них вон самое большое стадо! Богачи. Работы-то нет даже в городе, а они платят исправно…

Катерина дошла до дома. Калитка была открыта, и она оказалась во внутреннем дворике. Она не встретила запустения, которое ожидала увидеть. Аккуратно сложенные дрова под настилом, ухоженная подстриженная лужайка, плодоносящие сливы и лимонное дерево, вымытые окна, из которых виднелся свет. И куры… Они щепали зернышки, разбросанные чьей-то заботливой рукой.

В доме кто-то жил. Неужели она вернулась в никуда и отчий дом отписали кому-нибудь из падких до чужого добра завистникам? Она ведь заключенная, враг государства, она вне закона и не имеет права голоса…

Все могло произойти за столько лет. Там, на островах-тюрьмах, ее поносили, приписывали несуществующие пороки, утверждая, что она предалась гордыне, заставляли подписать отречение от самой себя. Но она ненавидела предательство, а если бы она сломалась – то предала бы свою память, своего отца, брата, Николаоса…

Пусть так, значит, придется пройти и через это, стать бездомной и бесправной… Но одного права никто не сможет лишить мать. Любая мать будет искать свое дитя, если есть хоть малейшая надежда, что ребенок жив.

Тревога за дочурку пересиливала все страхи. Худшее уже произошло. Она и так потеряла все. Теперь вот и родное жилище. Говорят, горе не приходит в одиночку, все плохое наваливается разом, как снежный ком. И засыпает лишенного небесного покровительства с головой.

Она почувствовала себя разбитой и беззащитной перед жестокостью мира. Упав на колени перед крыльцом, она не заплакала, ибо все слезы давно были выплаканы. Катерина просто опустила голову. Ее руки ослабли. Она трогала ими траву и, казалось, шептала ей что-то сокровенное, вымаливая хоть какую-то информацию. Но в этой тишине отчетливым звуком было лишь стрекотание цикад. Земля и небо безмолвствовали.

Вдруг чья-то рука коснулась ее плеча.

– Вы кто?

Сзади стоял тот самый паренек, верховодивший загонщиками. Он слез с мула, привязал его у калитки и вошел в дом как хозяин. Значит, именно он здесь и жил.

– Я бывшая жительница этого дома. Это дом моего отца, – встала молодая женщина, отряхнув свою полинявшую гимнастерку и приготовившись удалиться. Скандал был ей ни к чему. Она собиралась немедленно отправиться в обратный путь, на поиски дочери.

– Вы – Катерина? – растянулся он в искренней улыбке, словно узнал ее, сопоставив в своем воображении чьи-то бесконечные описания.

– Да, Катерина, а кто вы? – оглядела она его с ног до головы.

– Адонис. Адонис-младший, – представился юноша. Он совершенно не был похож на того Адониса, которого она помнила. – Я стерегу ваш дом. Было несколько попыток его присвоить, но дядя не дал. Отстояли.

Он захлебывался, стараясь рассказать все как можно быстрее и подробнее, проглатывал слова и перескакивал с мысли на мысль, теряя суть и логику повествования.

– Если б не взятки. Сейчас все просто обнаглели. Прогнило все, но жить можно – чай, не война! Выпрашивают мзду, не стесняются и никого не боятся. Если б дядя не превратился в богача, не открыл бы свою ферму и сыроварню, мы бы проиграли. Сперва трудно было, нас даже выгоняли, несмотря на столько усилий и затрат, и мы какое-то время жили в кошаре все вместе, втроем. А потом дядя сообразил и нашел ту повитуху. И мы доказали старосте, что она прямая наследница.

– Повитуха? – не понимала Катерина.

– Не… – заулыбался Адонис-младший. – Катерина. Дядя и меня спас. Вытащил из-под горящих обломков. И козу он украл только раз, потому что выхода не было. Доил ее каждый день, чтоб грудную малышку выходить. Так что никакой он не больной, понятно?! Один приступ только и был. Может, два от силы. Только он уже вылечился. Забота о других помогла. А они говорят, что он – убийца. И обижали его, плевались, закидывали гнилью. Пользовались тем, что он на костылях и ответить не может.

– На костылях? – У Катерины закружилась голова от избытка произнесенных слов. Она пыталась выявить суть, но не могла.

– Ну конечно! До сих пор косо смотрят, злые люди тут, никак не простят ему отца Георгиоса… Хоть он и кормит полдеревни. Фермерское хозяйство такое, что обзавидуешься. Семь лет к этому изобилию шли. Начали с ловли рыбы, он в этом мастер, приноровился с одной ногой сети забрасывать. Места знает. У него чуйка на нерест. Как-то целую лодку наловили кефали, обменяли на нескольких овец – у дяди навязчивая идея была их разводить. Добился своего. Теперь у вас самое большое стадо.

– У меня? – снова поставил женщину в тупик неуемный рассказчик.

– Конечно, у вас, ваше стадо, я только что его прогнал мимо дома и отправил наемных пастухов к Двугорбой горе. Там они и пасутся, – наконец сообщил Адонис.

– Мой дом, мое стадо… – повторила Катерина.

– А чей же еще?! Да вы проходите! – закивал гостеприимный юноша. – У нас и стол накрыт. Время обеда скоро. Да и дочка ваша уже проснулась. Уже самостоятельная… Катерина.

– Дочка?! Она здесь?! Моя дочка здесь! – Катерина ворвалась в дом и увидела прекрасное создание с большими глазами, занятую чем-то, на ее взгляд, очень важным.

Девочка увлеченно читала какую-то книгу. Сама читала. Водила тоненьким пальчиком по буквам и произносила вслух разгаданные слова.

Она узнала бы свою дочь из тысячи. Рыжая, с бледно-розовой кожей, чуть вздернутым носиком, изящными ручками, как крылышки у ласточки, и вытянутой лебединой шеей.

– Здравствуй, малышка… – Мама обняла свою кровиночку, и из глаз полились слезы. Сердце отсортировало их и приберегло для особого повода, который наступил.

– Ты моя мама? – спросила прекрасная девочка. – Я знала, что ты вернешься домой. Дядя Адонис сказал, что ты обязательно вернешься. Я тебя ждала. Пойдем почитаем вместе.

Они читали. А потом малышка уснула прямо у нее на руках, и мать переложила девочку на кроватку, накрытую чистой белоснежной простыней.

Малышка пахла раем. Этот запах ни с чем не сравним, он похож на аромат свежего молока и свежеиспеченного хлеба. Еще так пахнет тщательно выстиранное, отглаженное паровым утюгом белье. Уловить его возможно и в верховьях горной речушки неподалеку от отчего дома, где на берегу растут эвкалипты. Так пахнет родина.

Так приятно дышать только дома. Не просто в уютном ухоженном жилище, постоялом дворе странника, а именно дома… Ты ощутил эти привычные ароматы в детстве, не придал значения, но запомнил их и мечтал вернуться, чтобы почуять их вновь, куда бы не забросила тебя судьба. Засыпая на чужбине, ты захочешь укрыться чистым одеялом и понежиться на своей простыне. К чистоте Катерину приучил ее отец, перенявший любовь к порядку у рано ушедшей мамочки.

Вот и исполнилась банальная мечта ссыльной. Катерина забылась, когда водила ладонью по подушке, гладила простыню, ощупывала одеяло, бережно натянув его до шеи своей дочурки. Она старалась не дышать на дочку, чтобы никак не потревожить ее безмятежный сон. Так она несколько минут сидела рядом, поглаживая рыжие локоны своей ласточки и ощущая свежесть чистого белья.

Ей вдруг показалось, что она слишком грязная для этого чистого дома. В комоде она отыскала свои девичьи платья, умылась и приняла новый облик, облачившись в самое нарядное платье – подарок отца на совершеннолетие.

Впервые за долгое время Катерина посмотрела на себя в зеркало, встроенное в отполированный до блеска сервант. Она оценила себя критически, придираясь к прорезавшимся морщинкам, но отбросила повод еще раз посетовать на постигшее ее горе и вынесенные лишения, а лишь поблагодарила Небо, что жива, что ее не перемололи жернова ненависти и что опыт позволяет теперь оделять зерна от плевел, а мелочи – от главного.

Главное – это снова увидеть очищенный от пыли дом, лечь сегодня на эту большую кровать и укрыться одним одеялом со своим ангелочком и, конечно, полакомиться – поесть так аппетитно и вкусно, как только возможно, с запасом, как подобает предусмотрительному заключенному… Последнее желание, конечно, может показаться мелочью, но только тому, кто не хлебал тюремной баланды на протяжении десяти лет.

Адонис-младший уже грел обед в духовой печи, уверяя, что мужчины – лучшие повара, и праздничный обед по такому случаю он не доверил бы готовить никому, кроме себя.

Он нарезал картофель крупными ломтиками, а на тушку курицы положил крупные кольца лука и томатов, присыпал все это корицей и орегано, затем заправил солью и, уложив на противень, засунул в духовку.

– Сорок минут – и объедение, курица по-гречески, будет готово, – сообщил довольный своей мастерской работой юноша. – Еще вот салат со свежим овечьим сыром, приправленный оливковым маслом. Как любит отец дяди Адониса. Кстати, он все еще жив, хоть и ничего не видит. И до сих пор не простил сына, представляете? Приходится снабжать его едой обманом. Я говорю ему каждый раз, что его сгнившая лодка без весел с прохудившимся дном сдается в аренду, но плату небогатые арендаторы готовы платить только едой. Вот он и согласился. Это дядя Адонис придумал.

– А как девочка оказалась здесь? – этот вопрос не давал Катерине покоя.

– О, – вздохнул юноша. – Об этом он не любит рассказывать, но я знаю. Ведь в тот день он и меня спас. И Катеринку. В один день сразу двоих…

И Адонис-младший рассказал. Катерина внимала каждому слову и не верила своим ушам.

– Дядя Адонис узнал, что эсэсовцы раздобыли адрес и отправились в Ретимно за малышкой, чтобы взять ее в заложницы. Это для того, чтобы вас поймать, – поведал юноша. – А он добежал раньше их. Как марафонец. Чудо настоящее! Только ему еще труднее бежать было. У него до этого стопы на пожаре обуглились. А одну продырявил ржавый гвоздь. Вот ее-то у дяди Адониса потом и оттяпали, ногу эту. Но он успел забрать малышку у вашей тетки, хоть она и не отдавала ее сперва. Прижалась и не отпускает. Покуда в окно не выглянула и не увидела машину эсэсовцев. Поверила его словам еле-еле, запеленала наскоро и вручила это рыжее сокровище ему в руки. Дядя Адонис переждал на верхнем этаже, молился, чтоб малышка не закричала, не заплакала. А то бы несдобровать им обоим! Ну а потом выскользнул, вернулся в горную кошару, там и спрятал Катеринку. И выкормил. Легко сейчас рассказывать. Мне самому с трудом верится, что это все правда. Но так и есть.