Читать книгу "Фустанелла"

Нож «кукри» чиркнул по ремню. Траектория второго замаха очередного непальца оказалась еще опаснее. Ранение. Один нож выпал из рук. Второй пришлось метнуть в бегущего гуркха, и тот рухнул на колени прямо у ног Трояна с клинком в груди.

Тут Троян испытал настоящую боль. Глубокий порез в области шеи. Прыснула кровь.

«Неужели сонная артерия? – как-то буднично, без паники, подумалось Трояну. – Если так, кровопотеря будет такая, что и двух минут не протянуть. Все?!»

Троян слабел, но голос сверху вещал неумолимо:

«…ты сможешь окончить схватку взятым темпом или даже увеличив темп, когда силы на исходе. Не сбавляй темп, если есть ресурсы. Коль все же почувствовал, что обессилел, если ноги подкосились, а в глазах помутнело, помни, что пока ты чувствуешь хоть что-то – ты жив, а значит – способен сражаться. Не сбавляй темп! Не сбавишь его – останешься жив. Остановишься – погибнешь…»

Перед тем как отпрыгнуть в сторону стены, где в начале боя он прервал трапезу, Троян успел поднять громкоговоритель и швырнуть его в атакующего. Им оказался тот самый изувер, который обезглавил убитого снайпером поэта. Попадание в голову. Но лицедей-садист устоял и продолжал приближаться, выкрикивая как фанатик имя своего идола.

В подсумке оставался еще один сюрприз – противопехотная граната. Прыжок к стене. Укрывшись теперь уже вечно голодными гуркхами, которым не суждено насытиться даже американской тушенкой, Троян выдернул чеку и бросил лимонку в сторону копошащейся горки трупов и раненых, по которой взбирались все еще живые гуркхи. Они не кончались, лезли и лезли, не ведая страха.

Ударной волной от фугаса непальцев разбросало метров на пять, еще троих поразило осколками. Только после взрыва они дрогнули. Оставшиеся в живых повыпрыгивали со второго этажа, опасаясь, что сумасшедший одиночка напоследок заготовил целый фейерверк.

Силы Трояна иссякли. Иван Васильевич задыхался. Но глаза все еще были открыты, и он увидел, что к нему приближается гуркх-садист с разбитой рупором головой, но, похоже, осколки его не достали. Его глаза блестели от предвкушения безнаказанной расправы. С «кукри» уже стекла кровь поэта. Жертвенный ритуал требовал новой крови.

«Не пренебрегай подручными предметами, – сквозь дымку доносился знакомый голос наставника, все тише, но так же не терпя возражений. – Тебе глаза даны на то, чтобы их разглядеть – камень, щепка с гвоздем, стекло, бляха ремня, каска твоя, чужая…»

Троян шарил руками по полу, пытаясь обнаружить хоть что-то – стекляшку, камень, кусок арматуры, но нащупал какую-то цилиндрическую жестянку. Он сжал банку от тушенки и чиркнул оттопыренной крышкой по горлу гуркха. Брызнула кровь. Она залила его, перемешавшись с его собственной. Гуркх свалился на Трояна, и Иван Васильевич сбросил темп. Его глаза закрылись. До фельдшера не дотянул. Тот бы зашил. Какая жалость, ведь он так и не нашел Катюшу.

Глава 27. Копыта

Две илы по сто всадников из кавалерийской бригады Фессалии неслись галопом к афинским холмам. Они двигались навстречу друг другу с разных сторон.

Генерал Сарафис поставил практически невыполнимую задачу – занять господствующие высоты и закрепиться на них. Когда-то венецианцы стреляли из пушек с холма Филолаппа по приказу дожа Венеции прямо по Парфенону, где турки устроили пороховой склад. Но то были венецианцы, греки не стали бы палить по Акрополю, хоть там бы и засели вероломные англичане… Но холмы нужно было занять во что бы то ни стало, чтобы там не хозяйничал возглавляющий интервентов генерал Скоби.

Когда партизанская конница ворвалась в город, в стане врага начался истинный переполох. По крайней мере в кварталах Илисия и Кесариани. Достичь центра и площади Омониас кавалерии так и не удалось в силу своей малочисленности, но шороху они все же навели достаточно! Тайфун несся по городской брусчатке, сметая на всем ходу полицаев. Даже индусы из контингента Ее Величества, уже прибывшие из Пирея, предпочли не открывать огонь из укрытий, дабы не раскрывать своих позиций.

Появившись внезапно из кипарисовых зарослей, кавалеристы оказались в тылу англичан и коллаборантов. Прорвать оборону вышло без особого труда, но проносясь мимо виллы герцогини Пьяченца в Илисии, первая ила понесла большие потери. Англосы строчили из своих пулеметов прямо из аркады, прячась в галерее за колоннами.

Всадники могли забросать их гранатами, но генерал Сарафис, отправляя их на подмогу городскому ополчению, строго-настрого запретил портить исторические здания и попросил относиться бережно даже к пальмам национального сада. Его великодушие и любовь к греческому наследию граничили с пренебрежением суровыми реалиями и незнанием обстановки. Англичане чихали на барельефы Парфенона и купола византийских храмов, для них святыни эллинов являлись дотами.

Занималось утро, робкий восход ласково обнимал Афины. Но бойцы не обращали внимания на красоту своей столицы, на вековые оливы и сосны, облепившие холмы, на причудливую перламутровую чешую, покрывшую небо подобно белоснежному мрамору с золотыми прожилками, украшавшему своды древних храмов. Все мысли касались задачи, которую нельзя было выполнить, не заплатив самую высокую для смертного цену.

Второй иле удалось ненадолго выбить оккупантов из квартала Кесариани. Инициатива временно перешла к ополчению. Когда бойцы из группы Трояна вновь оказались в здании техникума, их глазам предстала неприглядная картина кровавого побоища с грудой трупов, часть из которых была изувечена.

Отыскать тело убитого командира в этом месиве не представилось бы возможным. Но только в том случае, если бы он не подавал признаков жизни.

Сдавливая одной рукой банку из-под тушенки, доставленной янки английской армии конвоем по ленд-лизу, Иван Васильевич высунул вверх другую и пошевелил пальцами ровно в тот момент, когда почувствовал, что вес сраженного им и упавшего на него гуркха изрядно увеличился. На гуркхе топтался радист.

– Командир жив! – заорал он как умалишенный. – Фельдшера!

Если б не холод, Троян бы не окоченел, но утренняя прохлада сделала и полезное для его выживания дело. Она свернула кровотечение. Значит, рана была не настолько опасной. Оказавшись на шинели, использованной вместо носилок, Троян первым делом прошептал имя Кати, но потерял сознание.

Через секунду он очнулся и потребовал прикурить затушенную перед поединком цигарку. Радист исполнил просьбу: извлек из пачки остаток папиросы, прикурил и зажал между губ Трояна. Тот смачно затянулся, едва не вздрогнув от того, что снова услышал знакомый голос тренера. Однако это вещал фельдшер, а значит, наступило время расслабиться.

– Будет жить! – оценил его состояние док. – Надо вывезти его в лес и заштопать…

…Англичане дрогнули не понарошку, требуя ввести в бой все резервы и побольше бронетехники, а лучше оставить это проклятое место и разбомбить непокорный район ко всем чертям!

…Конница мчалась по кварталу, пересекая улицы, появляясь внезапно в тылу врага, сея панику на позициях «батальонов безопасности».

Катерина, завидев кавалеристов Сарафиса еще с огневой точки, очень обрадовалась и утратила бдительность. «Свои рядом», – думала она, рассчитывая в скором времени воссоединиться с группой Трояна. Именно по этой причине она допустила непростительную ошибку, задержавшись на открытом пространстве. А быть может, потому, что до сих пор не могла принять того, что превратилась в профессионального стрелка, хладнокровно нажимающего на курок и способного убить человека, даже если этот человек – отец твоего ребенка… Да, если он враг, если он сам убийца, виновный в смерти брата, в смерти других эллинов, если он берет себе в союзники убийцу ее отца и ее односельчан.

Она все еще стояла на коленях перед Брауном, подавляя желание взять его ладонь, нащупать пульс, чтобы убедиться в смерти, а возможно – бессознательно желая пробудить жизнь в человеке, который стал ее первым мужчиной…

Она смотрела на него, безмолвного и теперь беспомощного, мечтая исправить чудовищную ошибку. Нет, не свою, а его… Она ведь не обманулась, когда полюбила? Она ведь не могла довериться ничтожеству? Или она так глупа?! Похоже, да. Ну и пусть. Каждый расплачивается за свои поступки. Значит, и ей поделом. Она потеряла всех. Остались только дочурка да тетка Зоя, под чьей опекой находится ее рыжее сокровище. Ей есть ради чего жить! А значит, пора встать и идти. Воевать, чтоб вернуться домой и не прятаться в отчем краю.

Перед тем как подняться с колен, Катерина прикрыла очи мертвеца, по инерции, механически, как делала уже не раз, хороня партизан и провожая их с пожеланием покоиться с миром.

Тень проплыла чуть поодаль. Шуберт стоял в арке и приложил указательный палец к губам, зная, что Дионис, притаившийся в подъезде дома напротив, ждет сигнала.

Удар прикладом в висок вырубил Катерину. Ее забросили в «виллис» первой.

– Надо же, все-таки свиделись. Не на Крите, так в Афинах… – не скрывал своего удивления бывший гауптштурмфюрер. – По-прежнему красива и строптива, но теперь еще и опасна. Такую только на привязи держать. Никакого желания ею овладеть больше нет. Это уже не женщина, а исчадие ада. Испепелит, как только коснешься.

– Да нет, станет покладистой и ласковой. Сама ноги раздвинет, если как следует напугать, – вставил свое мнение Дионис.

– Как бы не так! – поспорил кто-то из карателей, недолюбливавших садиста, а заодно поддерживая Шуберта. – Такую добровольно не возьмешь, только силой. Но тебе не привыкать.

– Бьюсь об заклад, что и на нее найдется способ.

– Пустобрех, – заключил Шуберт. – Нашел время и место для спора! Грузи и этого.

Мертвеца упаковали следом, но перед этим Шуберт со злобой пнул труп ногой, дав волю чувствам и объяснив подручным, что англичане видят в них лишь инструмент для своих темных делишек:

– Алчные и неблагодарные колонизаторы… Мы для них люди второго сорта. Используют нас и выбросят на помойку как отработанное сырье! Обваляли нас в грязи, но обогащаются только они! А мы должны теперь батрачить на них бесплатно, только чтоб выжить!

– Верно, – согласился Дионис, переглянувшись с остальными, теперь у него имелся компромат на Петроса, и его можно было держать про запас на всякий случай.

Погрузив девушку и труп Брауна на заднее сиденье джипа, Шуберт распустил подопечных, посоветовав пробираться в сторону площади Омониас. Дионису же приказал сесть за руль и скомандовал своему «кучеру»:

– Давай в Илисию.

– Надо отвезти англоса в штаб вместе со снайпершей, – высказал мысли в слух Дионис. – Тогда можно рассчитывать на поощрение.

– Не спорь, поощрения ждут только зависимые. Мы сами себе хозяева и добытчики. Вези сперва в Илисию, там майор снял квартирку для Мелании и прячет один сундучок. Мой сундучок. Вот там настоящее поощрение.

– Не из Илисии ли нагрянула конница?

– Езжай туда, я сказал!

Дионис завел «виллис» и нажал на газ.

Через двадцать минут он притормозил машину у нужного адреса, Петрос выпрыгнул чуть ли не на ходу, указав своему водителю укромное место для ожидания.

– Мотор не глуши. Я на минутку.

Мелания открыла дверь, когда услышала голос своего бывшего любовника. Какая наглость – припереться в съемные апартаменты, любезно предоставленные содержанке командиром этого неудачника. Теперь ее покровитель не кто иной, как сэр Том, а этому неполноценному греку, выдающему себя то за немца, то за эллина, она без всякого сожаления наставила рога! Наверняка Том забыл что-то у нее дома и послал Шуберта, или как там его, Петроса, с поручением принести необходимую вещь…

– Встречаешь меня в кружевном пеньюаре? – ухмыльнулся Петрос. – Неужто хочешь соблазнить?!

– Просто не вижу перед собой никого, кого надо стесняться! – парировала Мелания. – Ты видел меня и без пеньюара. Теперь это привилегия сэра Брауна.

– Не думал, что у мертвеца есть привилегии… – ошарашил бывшую любовницу Петрос.

– Сэр Том мертв?! – прикрыла рот Мелания. – И ты явился, чтобы убить меня из ревности?

– Я тебя не трону, – пообещал Петрос. – Если быстро отдашь мне то, что мне принадлежит.

– Возьми меня, я не против… – Мелания начала раздеваться. – Если он и вправду мертв, то я твоя навеки.

– Не раздевайся, достаточно снять серьги и бусы. И вынеси сюда сундучок с остальными украшениями и монетами. Я знаю – он здесь.

– Это мои бусы. Какой сундучок?!

Реплику и вопрос Петрос посчитал неуместными и вмазал Мелании под глаз изо всей силы двумя костяшками правого кулака. Поднявшись после удара, девушка прекратила дискуссию, сняла бусы и серьги и протянула их Петросу.

– Сундучок… – повторил он.

– Его здесь нет, – отважилась заявить Мелания и получила второй удар, еще более жестокий в солнечное сплетенье. Очнулась она не сразу, но едва отдышавшись, пролепетала новую версию: – Может быть, он спрятал его в сейфе.

– Где сейф, черт возьми?! – неистовствовал Петрос.

– Как где, в отеле! На площади Омониас. Эти апартаменты он снимает для меня! С какой стати он будет хранить ценности здесь? Думаешь, он настолько мне доверяет? Мне, которая сбежит с любым, кто более влиятелен. Он не так глуп. Был не так глуп, чтобы не понимать, что я всегда предпочту майору подполковника, а лучше генерала!

– Ну и сука же ты! – выругался Петрос, но засомневался в своей прежней уверенности в том, что нигде, кроме этой удаленной от центра и командования квартиры, сэр Браун не стал бы прятать драгоценности.

Петрос расшвырял всю мебель, вывернул с потрохами полки комодов, распотрошил ножом кровать, а затем приставил лезвие к горлу Мелании:

– Я тебя не убью, а изуродую, если не скажешь.

С улицы донесся звук отъезжающей машины. Петрос прервал экзекуцию и выглянул в окно. Дионис удалялся вместе со снайпершей.

Как он посмел нарушить приказ?!

Причина оказалась банальной. Она заключалась в стуке копыт, от которых задрожала брусчатка. Лишь заслышав звук приближения всадников, Дионис пренебрег приказом, решив сохранить собственную шкуру, а заодно сдать снайпершу англичанам в надежде отхватить заветную медаль или премию в десять фунтов.

Мелания, воспользовавшись тем, что Шуберт отвлекся, шмыгнула в только ей одной известный закуток, огороженный фанерой. Там стояла кушетка, под которую не пролез бы и ребенок. Но для сундучка – самое место. Схватив его, она юркнула в коридор и, сняв пальтишко с крючка, выбежала наружу.

Петрос опомнился слишком поздно, пребывая в замешательстве и находясь в судорожном поиске выхода. Нужно было как-то пробираться до соседнего района, наверняка освобожденного от коммунистов, минуя заслоны ополчения и избежав новой непредвиденной напасти – партизанской конницы. Но сперва надо покончить с этой шлюхой!

В тот момент, когда главарь карателей вспомнил о цели, ради которой он так рисковал, Мелания уже выбежала на улицу, окутав сундучок своим драповым пальто. Петрос, обнаружив ее отсутствие, забыл обо всех мерах предосторожности и ринулся за ней. Она, быстро перебирая ножками, старалась увеличить скорость, но туфельки на скошенном каблучке скорее годились для танцев, чем для скоростного передвижения в моменты смертельной опасности. Оставалась хитрость.

Она свернула за угол в узкую улочку, на следующем переулке – налево. Маневр бы удался, если бы не охотничий нюх Петроса. Не стоило ей так сильно душиться, шлейф аромата в это морозное безветренное утро замирал легким флером как раз на уровне носа Петроса. Он словно голодный волк чуял жертву, поворачивая в те же пролеты.

Ему хватило двух минут, чтобы преследование приняло обозримый характер. Он видел Меланию, а она, оборачиваясь каждый раз, в ужасе осознавала, что Шуберт все ближе и ближе. И в руке у него пистолет. Она скинула обувь, но это нисколько не помогало.

Погоня стремительно приближалась к логическому завершению, и Петрос овладел бы утерянным сокровищем, за которое выкупил свою жизнь у алчного Брауна, довольно быстро. Заодно, без малейшего угрызения совести, он бы отнял еще чужую жизнь, которую не собирался оставлять безнаказанной за столь циничное предательство.

Не суть, что он и сам собирался преподнести Меланию в качестве трофея новому патрону, но одно дело – управлять процессом «переписывания имущества» по личной и обдуманной инициативе, а другое – получать такой же результат спонтанно и не по собственной воле.

Да, он искренне считал, что содержанка принадлежала ему по праву, что он заботился о ней в условиях войны более чем достаточно, даже щедро, а следовательно, от нее ожидалась плата той же монетой, сдобренной преданностью, хоть и не скованной формальной присягой. Подобным образом размышляет и сутенер, полагая, что находящаяся на его попечении проститутка с другими обязана заниматься любовью, а его просто любить.

Коннице партизан ЭЛАС не удалось выполнить задачу генерала Сарафиса. Англичане опередили защитников и овладели афинскими холмами раньше, окопавшись там в несколько эшелонов обороны.

Без переброски в Афины всего кавалерийского корпуса в тысячу штыков, артиллерии и бронетехники партизан, доставшихся им после разоружения итальянской дивизии Пинероло, и без поддержки пехотных частей штурм высот являлся бессмысленной затеей. К тому же англичане снова подняли в небо «спитфайры», и кавалерийские илы подполковника Тасоса, известного по прозвищу Букувалас, превратились в удобную мишень для пулеметов пикирующих истребителей.

Подполковник Тасос, возглавивший вылазку, недоумевал, почему руководство партии не бросило в бой все резервы и собиралось не громить англичан, а договариваться с ними. Дабы не потерять всех бойцов, он выступил перед ними в походном строю, донеся всю свою горечь:

– Вместо того чтобы обрушиться на врага всеми располагаемыми силами, командование подает на английскую мельницу малые силы, чтобы та успевала размалывать их! Не дам погубить ни одной илы, ни один боец не сгинет бессмысленно! Будем воевать до конца, пока не изгоним последнего англоса из Эллады! Но сейчас рассеиваемся. Не удираем, как крысы, а наносим при отходе к лесу разящие удары лихими налетами! Действуем малыми группами, но пусть они думают, что нас – тьма! Айда! Вперед, эллины, помните царя Леонида и его спартанцев – героев Фермопил!

Группа всадников выныривала из всех углов, просачивалась сквозь глухие дворы и узкие улочки на широкий проспект и била в тыл бывшим полицаям. В седле держались ловкие стрелки, и сабли рубили сплеча. Врагу казалось, что галопом мчится целая армия, а ведь в мобильных группах, рассредоточившихся для более безопасного отхода, оставалось всего по тридцать кавалеристов.

…Петрос не понял, почему Мелания остановилась, и принял это за осознание ею бесполезности сопротивления. Однако, обернувшись, он ошалел от надвигающегося тарана из нескольких десятков всадников. Давно терзающий его сон оброс явью.

Вороной рысак обрел очертания пегой кобылы. Он почувствовал ее дыхание и даже принял крап скоротечного дождя за брызг ее слюны. Ее глаза приближались, а от ржания заложило уши. Они вот-вот лопнут и зальют его морем или кровью, которую он выпустил когда-то из безродной монастырской клячи. Копыта стучали в десяти метрах, в пяти, в трех. Какой толк в «вальтере», когда тебя сносит цунами и ты вот-вот превратишься в кляксу…

Так закончилась бесславная жизнь Петроса Константинидиса, а может быть, Фрица Шуберта. Вернее, сразу обоих, забитых до смерти железными подковами резвых широкогрудых скакунов из фессалийской бригады кавалеристов.

– Что это за германоэвзон за тобой гнался?! – спросил лихой наездник в туго натянутой пилотке, видно, главный, у босой девушки со свертком под рукой. – Чего он от тебя хотел?! Мародерствовал, подонок?

Он остановился на мгновение, кружась на белой лошади вокруг Мелании, сразу же разглядев в испуганной зеленоглазой афинянке настоящую красотку.

– Да, хотел ограбить и убить! – моментально нашлась с ответом Мелания. – И изнасиловать…

– Ничего, скоро мы их погоним! – заверил он, погладив черные усы и поправив пилотку. – Это тебе обещает подполковник Тасос, известный как Буковалас! Прощай, красотка! Мы еще вернемся…

– Подполковник… – проговорила Мелания тихим шепотом, и уже собиралась строить глазки франтоватому командиру партизан, но всадников и след простыл…

Глава 28. Отель «Британия»

 
Так что же? Если доводы умны,
Не портятся они от повторенья,
А если глупы, – может быть, цены
Прибавит им простое умноженье.
Настойчивостью действовать должны
Политики, поддерживая пренья:
Противника старайтесь утомить —
Его тогда нетрудно и затмить.
 

Джорж Гордон Байрон

Когда после побега из бурского плена в 1900 году молодой Уинстон Черчилль впервые избрался депутатом палаты общин от консерваторов, он был обязан своим избранием не реноме героя войны, едва не представленного генералом Гамильтоном к Кресту Виктории, а происхождению горного инженера Дэниэла Дьюснэпа.

Человек, прятавший его в шахте и помогавший тайно переправиться на товарном поезде в португальский Мозамбик, был родом из Олдэма, что Черчилль не преминул отметить в своих предвыборных выступлениях. Люди голосовали за своего героя, а не за объявленного прессой.

С тех самых пор Уинстон прекрасно осознавал, что простолюдинам плевать на твои заслуги. Они находятся в оковах своих предубеждений и социальных пристрастий и уверены, что все бремя мирной жизни лежит на них, да и горечи и невзгоды войны именно они выносят на своих плечах.

Ну а если речь идет о победе, то благодарить за нее они всегда предпочтут не молодых повес в офицерских погонах, у которых на роду написано сделать карьеру в армии или на флоте, а обычных, никому не известных солдат. На худой конец – брутальных генералов-популистов, которые уберегли войска от многочисленных жертв и одновременно с этим разгромили врага, что почти невозможно.

К таким же, как он, ищущим признания, славы и выгоды финансовой и политической, они в лучшем случае будут относиться снисходительно, выказывая уважение при личных беседах, но обливать грязью за глаза. Им всегда будут вторить либеральные газетные писаки. К тому же и внешностью Уинстон обладал не блистательной – сутулый лысеющий толстяк со свисшими щеками шарпея, гармошкой морщин на высоком лбу и мешками под глазами от вечного недосыпа, вечно угрюмый, а оттого кажущийся высокомерным.

Вот и после побега из бурского плена репутацию героя Черчилля, мужественно сражавшегося за Алмазный холм и попавшего в лагерь для военнопленных, попыталась подмочить «Блэквудс Мэгазин», написавшая, что Черчилль при побеге бросил двух своих товарищей, не сумевших перебраться через стену незаметно для часовых. Оскорбленный Уинстон обвинил издание в клевете и заставил принести публичное опровержение с извинениями, но реакция общества показалась ему неожиданной – осадок остался, и он был равен недоверию.

Доказывать что-то этим неблагодарным избирателям он не стал ни тогда, не будет делать этого впредь. Так он решил раз и навсегда. Не хотят уважать добровольно – он заставит считаться с собой иным способом. Всегда стоять на своем, не прогибаться под общественным мнением, манипулировать им, нейтрализовать политических оппонентов настойчивостью – эти принципы он принял на вооружение. Противостоящие монархии и традиционным устоям классы нужно держать в ежовых рукавицах, формируя из их активистов новое сословие, промежуточное между простолюдинами и знатью, которое легко умаслить крохами со стола правящей верхушки…

Вот и теперь, дома, в палате общин, его обвиняли в необоснованных репрессиях в Греции, негодуя по поводу отправки войск с фронта в союзную страну и использования для борьбы с Сопротивлением скомпрометировавших себя связями с нацистами «батальонов безопасности».

Даже Рузвельт, который уже играл свою сольную партию, считал, что Черчилль перебарщивает, пытаясь вернуть невозвратное – былое величие колониальной империи. Вмешивался и генерал Шарль де Голль! Давно ли французы освободили Париж?! И не с его ли помощью они это сделали?! Неблагодарные. И только Сталин молчал, оставаясь верным «джентльменскому соглашению»…

Хотя на всякий случай Черчилль заявил, что борется в Греции с троцкистами, а не со сторонниками вождя Советского Союза. Такое лицемерие с его стороны выглядело как слова кощунника и софиста, не верящего ни в Бога, ни в собственные аргументы, но жонглирующего постулатами веры или иными, явно притянутыми за уши доводами при удобном случае.

Перестраховка с этим хитрым грузином никогда бы не помешала. Сталин, конечно, понимал, что его «другу» нет никакого дела до воображаемых троцкистов, но попытку подольститься воспринял благосклонно.

Ее причинами могли быть страх или хитрость. Если хитрость обнаружена, значит, она незамысловата и исходит от недалекого человека. Таким образом, Сталин посчитал себя большим мудрецом и более опытным хитрецом, чем Черчилль, и ему это весьма понравилось. Если же мотивацией премьера был страх – еще лучше. Страх – основа уважения, а только в уважении рождается искренняя дружба.

Сталин знал, что такое страх. Будучи грузином, он правил огромной многонациональной страной. Что, как не страх, помогло ему выжить и избавиться от конкурентов на власть? От Троцкого, всех этих партийных любимчиков и армейских командармов, за плечами которых стояли армии.

Страх либо подстегивает, либо парализует. Кто научится управлять своим страхом, тот оседлает волю и обретет невиданную силу, способную не только подавлять свой страх, но и рождать ужас в глазах других…

Тот факт, что Черчилль попытался понравиться Сталину этой безобидной ложью, мог лишь позабавить вождя и уж точно не вызвал раздражения. Сталин «умывал руки», помня о процентной сделке…

Знал бы Иосиф Виссарионович, что Черчилль сознательно сыграл простачка, на короткое время отсрочив филигранные интриги. Многоходовая игра продолжалась, но именно сейчас она была бесполезной. Черчилль очень тонко чувствовал, что во времена кондовых решений и прямых просьб нужны срочные меры. Немцы предприняли контратаку в Арденнах, прорвали фронт, вклинились в англо-американскую линию обороны и захватили в плен тридцать тысяч американских солдат и офицеров, а тут еще эти греки.

Бдительность Сталина Черчилль усыпил лестью и подхалимажем, тот ответил той же показной монетой – подчеркнутой вежливостью, с сарказмом назвав высокомерных англичан и медлительных янки «славными и верными союзниками». Но результат был достигнут – русские пришли на подмогу и ударили всеми силами, не считаясь с нелетной погодой и обледенелыми дорогами, на Восточном фронте, совершенно забыв о юге Европы.

Нужно было спешить! Черчиллю катастрофически не хватало времени. Переброшенный в Грецию английский контингент уже составлял почти сто тысяч военнослужащих, но сопротивление все росло.

Жертвы среди англичан также увеличивались, ведь Черчилль не считал убитых и раненых лишь в подразделениях добровольных помощников из марионеточных частей греков и бывших коллаборантов, перешедших на службу к англичанам.

Учет своих потерь приходилось вести очень скрупулезно. Если бы этого не делали генералы, за них подсчет произвела бы Англия. Но предъявила бы список претензий не военачальникам, а Уинстону Черчиллю, который и без того стал костью в горле, но оставался на плаву благодаря интригам и победам.

И все же стратегия молниеносной войны против партизан и запугивания населения уже не годилась. Следовательно, возникла острая необходимость действовать другим способом – с помощью более изощренного обмана.

Нужно было втереться в доверие. Как месяцем ранее, в Москве, во время приватной встречи с вождем Советов. Виртуознее всех это мог сделать только он сам, лично явившись в Грецию в разгар гражданского противостояния и усиления оккупационного корпуса. В канун Рождества 1944 года Черчилль отправился в Грецию лично…

Находясь на борту английского эсминца в южном пригороде Афин Фолироне, Черчилль напряженно ждал момента, когда же, наконец, можно будет сойти на берег. Но генерал Скоби, похоже, мог воевать только с босоногими индусами… Военные не гарантировали безопасности своего Премьера, несмотря на то что в Афинах Англия уже сосредоточила стотысячную группировку своих войск.

Он спустился по трапу лишь на следующий день, пыхтя своей сигарой. Путь следования кортежа охраняли несколько тысяч английских десантников.

До отеля «Британия» на площади Синтагматос премьер доехал спокойно. Он разместился в лучшем номере в ожидании представителей противоборствующих сторон Греции, чтобы отстоять интересы Британии.

Знал бы Уинстон, что греки из ЭЛАС уже заложили тонну тротила в канализационные трубы прямо под фундаментом отеля. Фитиль сжимал в руке тот самый безбашенный паренек по имени Манолис Глезос, который во время немецкой оккупации сорвал знамя гитлеровцев с флагштока на Акрополе.

Он притаился, терпя смрадный и едкий запах человеческих испражнений и затхлых стоков, вместе с десятком других диверсантов, готовясь взорвать штаб оккупантов в любую секунду. И он бы это сделал, даже если бы пришлось подорваться вместе с замурованными под руинами интервентами.

Шашки взрывчатки заложили по всему периметру. Детонатор был изготовлен кустарным способом, но под тщательным руководством опытных спецов. Иван Троян, быстро оклемавшийся и немедленно вставший в строй, знал о готовящемся покушении, но не мог допустить, чтобы пострадал полковник Григорий Попов, руководитель военной миссии, выброшенный в Грецию с парашютом летом 1944-го.

Теперь Попов являлся его прямым начальником. Обо всех операциях группы и греческого сопротивления Троян был обязан доложить командиру. Он действовал в соответствии с инструкциями и очень удивился, узнав, что Попов собирается на встречу в отеле «Британия» под председательством Черчилля.

Они встретились за день до запланированной акции возмездия в штабе ЭЛАС в Ламии в двухстах километрах от Афин.

– Товарищ полковник, отель разнесут ко всем чертям, куда вы собрались? – высказал свое недоумение Троян.

– Подрыва не будет, – твердо отрезал Попов. – Я уже сообщил англичанам твою информацию, и они пришлют саперов. Черчилль – член «Большой тройки». Наши уберегли его в Тегеране от Отто Скорцени[26]26
  Отто Скорцени – оберштурмбаннфюрер СС, начальник секретной службы в одном из отделов Главного управления имперской безопасности, участвовал в разработке и реализации операции по освобождению Муссолини и тайной операции под кодовым наименованием «Длинный прыжок», целью которой было убийство во время Тегеранской конференции 1943 года руководителей стран антигитлеровской коалиции.


[Закрыть] не для того, чтобы позволить убить в Греции. Считай, что отмена операции – прямое указание Сталина. Точка. И ты должен знать – мы сворачиваемся. Они не мешают нам в Румынии и Польше, мы не вмешиваемся тут.

– Оставляем их одних наедине с новыми интервентами? Григорий, ты же знаешь, что здесь на самом деле творится… – посмотрел прямо в глаза командиру Троян растерянным взглядом.

– Не сыпь мне соль на рану. Вопрос решен. Даже поставки оружия под запретом. Все, домой, Ваня. Орден ты заслужил. – Полковник хлопнул героя Испании по плечу. – Аэродром и адьос, амиго.