Читать книгу "Фустанелла"

Глава 15. Позор

Спрятаться от вездесущего Шуберта и его карателей Адонис не смог. Ему пришлось выполнять обещание…

Батальоны безопасности, создаваемые с разрешения вермахта с лета 1943 года, были призваны бороться с растущим Сопротивлением, дабы, как высказался Адольф Гитлер, сохранить немецкую кровь.

Юбки эвзонов, выданные оккупантами Эллады и их марионетками записавшимся по разным причинам в полицаи добровольцам, не могли ввести в заблуждение греков.

Народ презрительно именовал коллаборантов из охранных батальонов, помогающих СС и зондеркомандам в расправах, германоэвзонами.

Что заставляло этих здоровых молодых мужчин выбирать сей путь? Желание выжить, страх или голод? У каждого из них нашлось бы одно, а то и тысяча оправданий.

Кто-то сослался бы и на свои идеологические разногласия с коммунистами, громогласно заявив, что борется с «красной чумой», со «сталинистами». Однако даже мотивированные и убежденные антикоммунисты, антимонархисты и ультраправые из организации «Х», копирующие немецких или итальянских фашистов, опускали глаза, когда им приказывали расстреливать соотечественников.

Когда осужденных на казнь греков вели за ограды церквей, на склоны гор или в цветущие рощи, германоэвзоны предавали своих как бы наполовину. Они ведь только сопровождали…

Стреляли ведь немцы. Это гитлеровцы строчили из своих пулеметов. Это они придумывали изощренную месть, приказывая вешать за каждого убитого немца десять селян. Это они даже за косвенную помощь партизанам, за сочувствие к ним вели на убой подозреваемых, коими считали любого, кому было больше шестнадцати лет.

Но разве можно предать наполовину? Так же невозможно стать наполовину героем. Ты или герой, или предатель.

Немцы убивали без суда. Они устали требовать беспощадности от ненадежных греческих жандармов и ручных эвзонов. Они полагали, что лучше замарать руки греческой кровью самим, чем доверять карательные процедуры ленивым полицаям. Зря они купились на заверения отъявленных мерзавцев о том, что сформированные батальоны безопасности наведут порядок. Все приходилось делать самим. Грекам нельзя было ничего доверить!

Жители гордой Эллады выходили на улицы на стихийные митинги и демонстрации даже в Афинах, протестуя против угона в рабство, голода и несправедливости. Они все еще грезили о своей исключительности, полагая, что администрация, поставленная Третьим рейхом, сжалится над землей, где зародилась демократия.

Все происходило ровно наоборот. Демократические традиции греков рассматривались не как преимущество, а как отягчающее обстоятельство. Греков считали неисправимыми, неполноценными, низшей расой, ничем не отличающейся от славян.

Горе и стенания не кончались. Целые города вымирали от голода. Многодетные матери искали пропитание себе и оставшимся в живых детям, скрывая смерть своих чад ради продовольственных купонов. Окоченевших от холода и умерших прямо на улицах от истощения людей теперь подбирали не катафалки, а мусоровозы. Ежедневно их сгребали десятками, чтобы отвезти на кладбище и сбросить в братские могилы. Священники больше не отпевали усопших, сердца ожесточились, никто больше не надеялся на молитвы.

По безлюдным улицам гулял свистящий ветер, разгоняя пыль в пустоте. Вздыбившиеся клочки газет летели мимо мусорных контейнеров, где более не осталось крыс. Дети с пепельными лицами и ножками, больше похожими на тонкие лапы пауков, сражались с бродячими псами за изглоданную кость или огрызок груши. Если оставшемуся в живых мужчине с провалившимися щеками удавалось отловить ежа или вскрыть и сварить пойманную черепаху, он мог считать себя самым счастливым человеком на свете, ибо его семья могла протянуть еще хоть какое-то время.

Конфискации не прекращались. Геринг прямо заявил, что его не интересует, что триста тысяч греков умерли от голода, главное, чтобы продовольствие поступало бесперебойно.

Плодородные земли не могли прокормить ненасытный рейх. Природа взалкала выдать дополнительный урожай страдальцам, но даже она оказалась бессильной перед человеческой жестокостью.

Сопротивление нарастало с каждым месяцем. Партизаны провозглашали в горах свои республики, неподконтрольные рейху. Они пускали все новые составы под откос, взрывали мосты, уничтожали конвои, освобождали пленных. Они пытались остановить грабеж, противостоя целым армиям завоевателей и их приспешников.

И у них многое получалось.

Эллины не превратились в рабов даже под гнетом тройной оккупации. При этом члены ЭЛАС нечасто попадались в руки. Вместо них немцы вешали «пособников», угрожая сжигать все села у железнодорожных линий, что подвергались атакам со стороны партизан. Болгары действовали еще жестче. Они отрубали головы. Мягче всех на оккупированных территориях вели себя итальянцы. Но, скорее всего, потому, что в начале войны получили от греков по зубам и всем своим средиземноморским нутром предчувствовали – конец близко, а за фиаско обычно следует вендетта.

…Адонис никого не убил. Никого, кроме отца Георгиоса. Но этого было достаточно, чтобы не только он сам проклял себя во веки веков. Его прокляли все в деревне. Его проклял родной отец. Он как-то плюнул в сторону сына, примеряющего форму германоэвзона с отглаженными стрелками на фустанелле. Плюнул и изрек:

– Впервые в жизни я рад, что слеп. Я не вижу этого позора. Мой сын – убийца и предатель…

Отец был прав, поэтому Адонис ничего ему не ответил. Он промолчал, как молчал, проходя в своей форме, выданной специально к смотру полицейских подразделений в Ретимно, мимо домов доброжелательных прежде соседей.

Кто-то из них отворачивался. Нет, не из-за страха. А по причине отвращения. Кто-то, напротив, смотрел с вызовом и презрением.

Никто не жалует предателей, а особенно тех, кто причастен к убийствам невинных. Новобранец, которого селяне провожали в армию с надеждой и умилением, вернулся домой убийцей самого уважаемого человека во всей округе – отца Георгиоса.

Монахи поведали, как этот негодяй собственноручно выпустил целую очередь в святого человека, не оставив тому ни единого шанса. Свинцовые пули пронзили грудь монастырского настоятеля и могли задеть ребенка, коего тот ценой своей жизни укрыл от неминуемой смерти. Вот как бывает! Вот что происходит! Вот как может все обернуться! Черная неблагодарность за благодеяние – что может быть хуже?!

Он ходил словно призрак, не чувствуя ног. Его душа все еще теплилась в теле, но казалось, взирала на свое вместилище откуда-то сверху, отстраненно, убежденная в том, что этот сосуд стал для нее тесным и некомфортным.

С матерью Адониса, кроткой религиозной женщиной, больше никто не здоровался. Она воспитала чудовище. А значит – она тоже несла ответственность за все, что произошло.

– Не застревает ли в горле немецкий паек? – донеслось до нее, когда она набирала воду у колодца, того самого, одного на две деревни.

Она знала причину. Она оправдывала свое чадо. Но ей нечего было сказать в оправдание. Ее сын и вправду расстрелял игумена, но у него не было выхода. Иначе погиб бы брат… Она хотела защитить сына, поведать людям о том, как он добр и красив душой, как он внимателен к матери и слепому отцу, как умеет любить и ухаживать за инвалидом. Она мечтала выкрикнуть во весь голос: «Люди! Как вам не стыдно?!» Но стыдно почему-то было именно ей. Словно она сама нажала на курок.

Даже слепой муж, находящийся на иждивении Адониса, упрекал ее, не щадил сына, не выбирал выражений, бесился, когда и так было тошно. Потому Адонис оставил отчий дом и ушел жить в горы, в каменную кошару пастуха. А без него, ее отрады и светочи, ей оставалось лишь чахнуть, доживая свой век в окружении всеобщего осуждения.

Но хуже всех было не матери. И даже не Адонису. Не слепому отцу. Больше всех в отверженном семействе страдал калека Димитрис.

Это ведь из-за него его родной брат, гордость семьи и единственный кормилец, без которого никто бы из них не выжил, стал изгоем. Вместо того чтобы ходить по деревне с высоко поднятой головой, его достойнейший во всех отношениях брат озирался, словно затравленная щетинистая мышь.

Димитрис хотел возразить отцу, пожалеть мать, подставить плечо брату, но разве он мог? Никто не ценил его слово, да и сам Димитрис ненавидел свою корявую речь.

Одно дело он – над ним не грех и посмеяться. Особенно над сочившейся изо рта слюной, как у младенца, в моменты, когда он волновался, подбирая слова и стараясь произнести что-то важное. Он всякий раз корчился от боли, когда силился показаться умным.

В итоге всякий раз его неоконченная речь оказывалась банальным и несвязным бредом. Димитрис знал, как надо говорить, но не мог. Мозг работал, словно был заключен в здоровой голове, ему было что сказать, но непослушный язык и натянутые как струны мышцы проглатывали каждое второе слово. Он не договаривал предложений, не мог донести смысла того, о чем думал. Да и кто бы смог дослушать его, даже если бы у него получилось?! Ведь все деревенские мальчишки без исключения с детских лет дразнили его и считали деревенским сумасшедшим. Все, кроме Адониса.

В ту самую ночь, когда Адонис в грузовике жандармерии отправился в Ретимно на смотр охранного батальона, Димитрис решил покончить с собой.

Беспомощность, чувство вины, гадкое чувство озлобленности на весь белый свет привели Димитриса к монастырю. Дверь была не заперта. Костыли оказались как нельзя кстати. Опираясь на них, он с третьей попытки взобрался на ствол старой оливы и нащупал самую толстую ветку. Что-что, а узлы благодаря брату он вязать обучился. Крепкая бечевка плотно обтянула ветвь. Накинув на голову плетеный обруч, он откинул костыли и повис. Впервые в жизни он не дергался. Прощаясь с духом, он думал только о том, что никого больше не обременит своим жалким видом.

Известие о самоубийстве Димитриса в деревне восприняли по-разному. Женщины, потерявшие мужей после карательных мероприятий Шуберта, судачили, что проклятие и Божье возмездие быстро достигло цели.

– Поделом им! Позор на весь их род! – говорили бывшие друзья-соседи. Новый игумен поставил свечку за упокой новопреставленного, но отпевать отказался.

Глава 16. Искушение

Адонис похоронил брата на склоне двугорбой горы, неподалеку от места, где Шуберт добил монастырскую клячу.

Через год мать окончательно зачахла и неожиданно умерла, безболезненно, прямо во сне, утомленная людским бойкотом и сломленная нечеловеческим горем.

Похоронив мать, Адонис продолжал жить в заброшенной кошаре и исправно ходить на службу, чтобы весь свой паек приносить слепому отцу. Но тот каждый раз норовил выбросить съестное наружу со словами, что не даст осквернять свою хижину подачками с немецкого стола.

Если б не Мелания, родственники которой при сознательном попустительстве гауптштурмфюрера Шуберта держали в горах тайную сыроварню, отец Адониса умер бы с голоду.

Командир зондеркоманды, ненавистной всему острову, закрыл глаза на зажиточное семейство Мелании. Невзирая на войну и конфискации, ее семья жила сытно и вольготно. Определенно Фриц симпатизировал своей любовнице и осведомительнице, и она этим воспользовалась по своему усмотрению…

Не зная истинного лица своей неожиданной доброжелательницы, слепой старик полагал, что девушка носит ему корзинки с хлебом, сыром и молоком из жалости к его безвременно ушедшей супруге.

Мелания поведала доверчивому отцу Адониса, что его покойная жена великодушно научила ее вить пряжу. Вот почему она не отстанет, и, даже если старый ворчун попытается ее прогнать, она обязательно вернется. Бойкая девушка не принимала никаких возражений, отрезав, что никогда не оставит в одиночестве слепого мужа своей бывшей наставницы из благодарности к ней и сострадания к ее семейству.

Это, безусловно, являлось сущей ложью. Мотивация Мелании конечно же заключалась в безответной любви к сыну слепца, который, как назло, по-прежнему грезил о своей Катерине…

А ведь та родила девочку! Рыжую, как сэр Том. И об этом знала вся деревня – проговорилась повитуха. Правда, новорожденную Катерина предусмотрительно отвезла к своей тетке в Ретимно, а сама по-прежнему жила в ущелье среди партизан. Наверняка закрутила там роман с каким-нибудь бывшим офицером!

Но малышка – не иголка в стоге сена. Особенно для человека с нюхом охотничьего пса, коим обладал Фрицио, как ласково называла Мелания своего покровителя и любовника. Она знала, что Шуберт не остановится ни перед чем, чтобы отловить похищенную у него из-под носа красавицу. Даже здесь Мелания видела в Катерине роковую соперницу и вечную конкурентку.

Когда Шуберт развесил на столбах фотографии дочери кириоса Ксенофонта с текстом о вознаграждении за любую информацию о предполагаемой партизанке, Мелания наконец-то получила шанс отомстить за свою отверженную любовь главной виновнице своего фиаско.

Мелания была способна на любую месть и на крайнюю подлость. Лишь страх перед односельчанами временно останавливал ее. А еще то обстоятельство, что глупый Адонис, который ничего не значил для Катерины, мог осудить ее за такой поступок.

Она не хотела действовать опрометчиво. Первым делом она раздобыла адрес тетки Катерины по имени Зоя, жившей на одной из старых вымощенных булыжником улочек в самом центре Ретимно.

То ли из глупости, то ли из надменной самоуверенности Мелания считала, что ее бы никто не заподозрил в раскрытии секрета Катерины. Мало ли кто мог помочь Фрицио в розыске. Катерина оказалась на ее крючке. Зная, где та прячет дочь, отловить ее ищейкам Шуберта не представляло особого труда.

Однако Мелания отчего-то медлила, чего-то бессознательно ждала. И хотя однажды в постели с эсэсовцем она чуть не проговорилась, в последнюю секунду все же сдержалась.

Время, на ее взгляд, еще не настало. Ее самолюбие тешилось обладанием великой тайной, которая так и рвалась наружу.

Вынашивать план «справедливой» мести иногда приятнее, чем осуществлять задуманное.

Возможно, Мелания никуда не спешила потому, что считала, что Адонис по ее вине пострадал слишком сурово, потеряв в результате ее доносительства и брата, и мать. Она надеялась, что парень никогда не догадается, что именно она поведала Шуберту о его пребывании в монастыре.

Так бы и случилось, если б Меланию не видели в автомобиле гауптштурмфюрера так часто, что заподозрить любого другого человека в деревне в стукачестве ни у кого не возникло бы и мысли…

Заблуждение руководило всеми ее поступками. Все ее выводы и предположения были беспочвенными. Но она шла к своей цели только ей одной известными путями… По ухабистой дороге в непроходимые чащи, где в кромешной тьме умирает надежда разумных, но продолжает жить мечта злодея о прощении. Злодей всегда на него рассчитывает, даже если не заслуживает никакого снисхождения.

Зачастую негодный человек может позволить себе даже обиду на праведника, не простившего его за учиненное именно над ним бесчинство. Именно такой сумбур и царил в голове Мелании. Она не простила бы Адониса, если б он не простил ее…

Даже если бы он узнал о ее роли в тех злоключениях, что обрушились на него, он просто обязан был понять причины, толкнувшие ее на явную подлость. Конечно же он сам, кто же еще, и был виноват во всем, что случилось. А может, все к лучшему?! Ведь он отверженный, он никому не нужен! Никому, кроме нее. А она примет его даже такого, потерянного и запуганного изгоя. Ведь только она любит его и делала все лишь ради любви!

С этими мыслями Мелания явилась в каменную пастушью кошару у подножия горы, больше похожую на блиндаж, нежели на жилище. Она заранее подготовилась, поставив себе задачу – во что бы то ни стало соблазнить Адониса. Для этой цели она осветлила волосы и завила их в лучшей парикмахерской Ретимно по последней моде, нарумянилась и припудрилась словно кукла, тремя слоями красной помады обвела губы и водрузила на голову модную шляпку с вуалью прямо из Берлина. Под пальто, которое ей подарил Фриц Шуберт, не было ничего, кроме нижнего белья и чулок. Она застегнула его всего на одну пуговицу, чтобы распахнуть в подходящий момент.

– Как здесь убого… Как в пещере! – появившись внезапно, Мелания сразу пошла в атаку. – Неужели тебе здесь уютно? И ты спишь на этом подобии лежака? Где же ты умываешься?

– Здесь водопад неподалеку… – ответил Адонис, не ожидавший увидеть в своем логове столь разодетую знакомую. К слову, он был единственным человеком в деревне, кто все еще не знал, что именно она сдала его немцам.

– Спартанец. Неприхотлив и немногословен. При этом хорошо сложен и прекрасно пахнешь, хоть кругом затхлость и антисанитария. – Она приблизилась совсем близко, но Адонис отстранился.

– Зачем пришла, Мелания? – нахмурил брови хозяин кошары.

– Сюрприз, – непринужденно улыбнулась девушка, обнажив свои белые, как снег на пиках, зубы. – Не рад или все еще ждешь свою пассию, Катерину?

– Тебе-то до этого какое дело? – насупился бывший эвзон.

– А ты не знаешь?

– Понятия не имею.

– Ты так же слеп, как и твой отец? Кто, по-твоему, снабжает его продуктами?

– Добрые люди, не я. От меня он ничего не принимает.

– И ты не интересовался кто именно? Что за добрые люди?

– Кто же мне скажет? Я как прокаженный, в деревне меня все обходят стороной.

– Возможно, все. Но не я. Как видишь, я здесь.

– Не слепой я, вижу. Так чего тебе надо? – искренне недоумевал Адонис.

– Вот же полено неотесанное… – оскорбилась Мелания и медленно распахнула пальто, показав все свои прелести, которые подчеркивало бежевое нижнее белье – самый первый подарок Шуберта.

Адонис ошалел от такого развития событий. Он, безусловно, не был каменным истуканом, не был и девственником. Как-то в Ретимно батальонные сослуживцы напоили новоиспеченного полицая шнапсом и привели в бордель, что на какое-то мгновение позволило ему забыться. Но уже наутро голова и душа болели во сто крат сильнее. Продажная любовь – плацебо, пустышка. Она не поможет излечить рану и не изгладит сердечной боли.

– Мелания! Я не люблю тебя! – сообщил парень соблазнительнице, и это признание вызвало ее хохот.

– Ты думаешь, я этого не знаю? – смеялась она. – Ты все еще любишь Катерину. А она докрутилась до того, что родила малышку и спрятала ее у тетки в Ретимно! Чтобы освободить себя. Развязать для того, чтоб дальше крутить романы с англичанами или еще какими-нибудь офицерами. Она вертихвостка!

– Не ровняй всех по себе, Мелания! И откуда тебе знать, где Катерина и тем более, что она родила…

– Как где?! – удивилась Мелания. – Ты же служишь в полиции. Тебе ли не знать, что Шуберт уже столько времени устраивает безуспешные облавы, чтобы ее поймать. Она в партизанах. Я лично видела объявление о вознаграждении за ее поимку на доске комиссариата в Ретимно? В деревне тоже висит? Ты ходишь как сомнамбула, ничего не замечаешь. Ты видишь, что я раздета? Я красивая? Видишь меня?

– Вижу. А объявления не видел.

– Так иди и прочти. Но сначала раздень меня до конца… – скомандовала Мелания.

Но Адонис, не дослушав ее, попытался вырваться наружу.

– Стой, негодяй! Ты не можешь вот так меня унизить. Из-за меня дерутся немецкие офицеры! Стой, урод! Катерина твоя… Она у меня на крючке! Я знаю адрес, где она прячет малышку. И я незамедлительно преподнесу Шуберту самую верную наживку для того, чтобы она попалась на его крючок!

– Ты не сделаешь этого! – Адонис остановился.

– А что ты предпримешь, чтобы я этого не сделала? Убьешь меня? – с вызовом бросила Мелания.

– Хочешь, я возьму тебя? – обернулся парень.

– Давно бы так! – обрадовалась Мелания. – Будешь у меня как шелковый. Я знаю, как вас всех приструнить. На каждого свой ключик. Вы все у меня вот где!

Она показала кулак и поцеловала Адониса в губы. Он более не сопротивлялся.

Мелания добилась своего. После первого визита она навещала Адониса когда ей вздумается, и уже грезила о том, что когда-нибудь, после окончания войны, а может быть, и гораздо раньше, они оставят без малейшего сожаления этот бесперспективный остров и уедут вместе с возлюбленным в Пирей или прямо в Афины.

В городе ведь легко затеряться, и никто не взглянет с укором, не обвинит в связях с немцами. У всех ведь рыльце в пушку. Это здесь, на Крите, все гордецы! Она, конечно, опасалась, что ее репутация подмочена безвозвратно, а людская молва способна перекатить через все Эгейское море.

Но и этом случае Мелания знала выход. Имелся и другой план – укатить под чужими документами на почти безлюдный остров Тира, именуемый также Санторини по имени действующего вулкана.

Он был совсем рядом, этот прекрасный остров, породивший столько легенд. Именно он стал причиной разрушения Минойской цивилизации и эгейских городов. Извержение Санторина, вызвавшее гигантские волны цунами высотой в сто метров, снесли поселения и храмы, не оставив людям ни единого шанса. Эти мифы будоражили воображение Мелании с детских лет, а сейчас вызывали необъяснимый восторг. Она не пожалела бы людей, если бы вулкан проснулся снова и море затопило бы Крит. Тогда на ее родине не осталось бы ни единой души, кто знал бы о ее падении.

Про себя и свою жизнь она не думала, полагая, что обязательно спасется. Адонис смог бы догрести до Санторини даже на лодке. Там они совсем недорого обзавелись бы приличным сахарно-белым домиком с голубыми ставнями и дверями, выходя за которые можно было предаться забвению и насладиться первозданным счастьем на черном вулканическом песке. Как же это прекрасно – назло всем устроить свою жизнь вдали от посторонних глаз. Там, где дремлет вулкан, никогда не иссякнет страсть!