Читать книгу "Родиться Царём. Авантюрный роман"

– Вы чего вломились сюда? – спросил здоровый черкес. – Здесь семейные живут.

– Проходи сюда? – дернул за рукав пальто Пилата Олег.

– Ах, так вы за этим сюда пришли? – зарычал пьяно черкес, – да я вас перережу сейчас всех, – схватил он со стола кухонный нож. Воспользоваться он им не смог, так, как получил сильный удар табуреткой по голове, той, которая подпирала ноги пьяной женщины. Дорогой был проворнее и трезвее всех. Поэтому на табуретке сразу сориентировался, когда оказался на территории черкесов. В комнате всё трещало и хрустело. Второй парень оказался, покрепче первого и попытался оказать сопротивление, но ненадолго. Его быстро затоптали Оскар и Врунгель. Николе Буму порезвиться не пришлось. На пьяную подружку соблазнившую Пилата, Дорогой вылил, тазик с помоями, стоявший под рукомойником. А Пилат в это время спокойно проверял карманы отправленных на пол черкесов. У них он забрал всю наличность. Бережно сложил недопитые бутылки в пластиковый пакет и перед уходом пригрозил обескураженной жрице любви, вытирающей с себя отходы:

– Руки прочь от Черноземья! – сказал он ей гордо, и тихо закрыл за собой дверь.

Коньяк Олега в этот день остался нетронутым, так – как спиртного у девчат было в изобилии.

***

В воскресение с самого раненного утра Дорогой, во имя спасения материального положения, научил Врунгеля выпить английской соли с дешёвым яблочным вином, объяснив ему.

– Как только процесс пойдёт, – сказал он, – вызывай скорую помощь, – после чего на весь день с ночёвкой ушёл к Алисе.

В понедельник сам пошёл к главному врачу больницы Витольду Аскольдовичу. Без проволочек и без назначения курса лечения он оказался в одной палате с Врунгелем. Кроме него там лежали геолог и местный капитан милиции.

Олег окинул взглядом палату.

– Привет снайпера, – поприветствовал он больных.

Геолог спал и ничего не слышал. А милиционер с Толиком лежали и смотрели на него со страдальческим взглядом. Такое впечатление было, что у них от отравления сил не было языком пошевелить.

В палате пятиместной палате было две свободных кровати. Одна стояла на Камчатке, стоявшая параллельно ряду других кроватей. Вторая свободная кровать находилась в углу, напротив двери. Её Дорогой и облюбовал, положив на неё пакет с вещами. Палата была шикарная с телевизором и холодильником. В ней отдельно за дверью находилась ванна с совмещённым туалетом, где помимо унитаза на полу стояли горшки, как в детском садике персонально для каждого. Даже для вновь поступивших больных в стационар наклеивали бумажку с фамилией. При основном входе отгороженной дверью, стоял на всякий случай ещё один умывальник.

Осмотрев палату, Олег одобрил условия, а по поводу второго умывальника внёс критическую ремарку:

– Лучше бы второй унитаз поставили для специфических больных. Умыться, всегда подождать можно, эта гигиеническая процедура стерпит. А тут если революция взыграется в животе, то Аврора может отдыхать.

– Это не для больных кран поставили, а для врачей, – внимательно рассматривал бодрого больного мент. – Они после обхода руки там моют, – пояснил он и закрыл глаза.

Толик лежал тоже с полуоткрытыми глазами. На нового больного он смотрел с безразличием. Высунув свой белый и шершавый язык, он словно наждачной бумагой поскрёб им по губам и вымолвил:

– Я, кажется, переборщил и с вином и с солью? – шептал Толик Олегу с искажённым лицом, – водопад на меня лютый напал, с горшка не слезаю. С ментом Борей наперегонки бегаем в ванную. Зря я тебя послушал, лучше бы пошёл дорабатывать на погрузку.

Дорогой притворно по сострадал Врунгелю и тут же отвернулся от него, спрятав свой насмешливый взгляд. Толик догадывался, что тот смеётся, но Олега он не винил в своём недуге. Понимал, что это временная напасть. Олег же выслушав его изнывающий короткий рассказ и как ни в чём не бывало, повернулся к Толику:

– Ты мне страдания о животе и попе здесь не выдавай? Ты знаешь, что на погрузке всего два корабля стоят. Остальные стивидоры занимаются уборкой территории порта, за копейки. Понимаешь? Держись и береги попку – у человека, это самый дорогой орган, так – как рыба гниёт с головы, а человек с прямой кишки. Эту догму не знает только невежда. А тебе перед лесоповалом профилактика организма лишней не будет. Попьёшь витаминов, почистишь кровь, а главное подлатаешь духовку. Ты сейчас в туалет не хочешь? – спросил Олег с сарказмом.

– Пока нет, а что?

– Да пойду в ванной погреюсь и покурю, проверю какие у мента анализы.

– Не надо он мужик хороший и весёлый, с утра меня жареными куропатками накормил.

– Я тоже хочу повеселиться, – сказал Олег и зашёл в ванную, предварительно закрыв дверь на защёлку.

Плескаясь в ванной, он слышал, как ходуном дёргалась дверь, и жалобный голос милиционера просил немедленно открыть её.

– Извините, я в неглиже, – повремените минут пять, ванна свободна будет, – отвечал Олег.

Не торопясь, он обтёрся, причесался перед зеркалом и вышел из ванной. Милиционер, придерживая двумя руками зад, пулей влетел в ванную комнату.

Вышел он минут через двадцать в застиранной пижаме и бледным лицом.

– Не полагается, здесь двери запирать, – сказал он, – и ткнул пальцем в дверь, на которой висел клочок бумажки, где было написано правило поведения больных.

– Извините, я не знал? – оправдывался Олег, – если защёлка существует, то думаю можно закрывать. Вот и заперся. Ничего страшного не случилось, мы все здесь под богом ходим, сегодня у тебя залп произошёл, завтра с моим другом Толиком такое несчастье может случиться. А всех лучше лечить нашу болезнь надо хорошим марочным вином или коньяком.

– Знаем мы про это лекарство, но пить надо после обхода врача. Иначе выпишут отсюда с нарушением режима, – сказал милиционер.

Тут в палату не поднимая ног вошёл старый немощный дед в очках с толстыми круглыми линзами и в генеральском галифе с лампасами. Он сразу проследовал к пустой кровати, стоявшей около окна. Вслед за ним вбежала санитарка:

– Дядя Вася ну – ка вернись, снимай свои штаны?

– Не буду, – буркнул он и лёг на свободную кровать.

– Я сейчас заведующую позову, – решила напугать она его.

– Зови, хвать тебя за сикель, – ответил он санитарке.

После чего она словно ошпаренная выбежала из палаты.

Олег с неподдельным любопытством наблюдал за новым клиентом. Тот после того как выдворил не совсем культурно санитарку, лёг в своей гражданской одежде на чистую постель, водрузив ноги на душку кровати, осветив всей палате рваные носки, из которых выглядывали пальцы с «когтями», давно не знавшимися с ножницами.

– Дед ты, где работаешь? – спросил Олег, – что – то лицо мне твоё знакомо.

– Меня в больнице все знают, я в году по пять, раз лежу. Как говорится ветеран, а работаю я колонизатором.

– Как я понимаю, ты земли захватываешь у обездоленного народа в своём галифе и в насильственной форме? – спросил у него насмешливо Олег.

– Да не слушайте вы его? – сказал Боря, – он вечно непонятно шамкает своим беззубым ртом. Ассенизатор он известный, а не колонизатор. Его действительно весь город знает. Он бывший генерал, ему уже семьдесят пять лет. Прибыл сюда в пятидесятых годах.

– А с чем тебя положили? – допытывался у деда Олег.

– С солитёром, – ответил почти гордо дед, будто у него не червяк – паразит внутри прижился, а огромный редкой породы бриллиант.

– И что за столько госпитализаций не могли нагнать из твоего нутра этого подлого дармоеда?

– Не, – замотал он головой, – одни хлопья только вылетают из задницы. Я ему сам иногда такого разгона даю, что он у меня, как мышь сидит, внутри не шелохнётся. Пару пузырей одеколона волью, или денатурату, и пожиратель моего веса сразу смиренным становиться.

Тут их общение прервали, в палату пришла заведующая с санитаркой, и начали выпроваживать деда домой.

– Придёшь, завтра трезвым Василий Кузьмич и оденешь, больничную пижаму, – сказала заведующая отделением.

Перед обедом в палате появилась молодая симпатичная лечащая врач. Под белым халатом у неё проглядывался небесного цвета свитер с большим воротом. Он удачно сочетался с наложенными тенями на её глазах. Короткая стрижка, хорошо гармонировала с её милым обликом. Олег, как заворожённый смотрел на неё и незаметно для себя улыбнулся ей. Она без промедления ответила на его улыбку шаловливым коротким взглядом, будто быстро сфотографировала, а затем нажала на стоп кадр. Потом присела на его кровать, так – как она стояла крайней к стенке. Пощупав ему, живот и измерив давление, она вновь шаловливо щёлкнула своим глазным затвором, будто безмолвно кокетничая с ним. Закончив его быстрый осмотр, она послала Олегу безмолвную улыбку. И не спросив о его самочувствии, перешла на кровать Толика. Он сразу начал словесную атаку, засыпая её своими жалобами.

– Потерпите больной? – немного лечения и ваш стул восстановится, – сказала она.

Геолог глаза не открывал, у него только убрали капельницу, и он лежал словно мёртвый.

– Так – так, с этим всё ясно, – сказала она и, проверив милиционера, вышла из палаты.

– Толик согласился бы потискать эту куколку? – спросил Боря.

– Ещё как, – ответил Толик, – я представляю, как она стонала бы подо мной, и её тело извивается словно змея.

– Я бы тоже не отказался от такой радости, – проговорил милиционер, – но она женщина в Игарке заметная. Жена главного врача. И на безнравственный поступок не пойдёт. А вот я бы ради ночки с ней, на всё решился.

– Мечтать не вредно, – перебил Олег милиционера, – у меня тоже до боли сжалось сердце, когда увидал на пальце обручальное кольцо. Почему – то мне показалось, что эта женщина в прошлой жизни была уже моею, а в этой жизни мы с ней поздно встретились, вот поэтому я огорчился. Но, как бы то ни было, думаю большое кощунство с её стороны прятать такое милое лицо в тундре. Оно должно радовать весь мир, а не этот медвежий угол на краю земли с населением в восемь тысяч человек. Её место в Голливуде или на обложках самых популярных журналов.

Толик захлопал глазами и, посмотрев на милиционера, мечтательно зашепелявил своим беззубым ртом:

– Из моих тисков она бы не вырвалась. Сжал бы так, что косточки захрустели.

Олег снисходительно улыбнулся:

– Думаю, она бы подняла на ваши похотливые желания свою хрустальную ножку и ядрёно помочилась. Вы посмотрите на неё? – это не женщина, а цветочная оса. Ужалит, сразу опухнете.

– Это почему, ты такой вывод сделал? – спросил милиционер, – не забывай, все женщины не предсказуемы. Они могут, что угодно выкинуть и кому угодно дать.

– Не каждая женщина, – загадочно произнёс Олег.

И услышав за дверью посторонний шум, резко подскочил к тамбуру палаты, где находился сместитель для медперсонала.

– Зря вы так не осторожно выражали свою похоть к молодому врачу, – сказал он Толику и милиционеру. – Она слышала весь наш разговор. Вода из крана за дверью капает и мыло влажное. Она как вышла из палаты руки мыла. Завтра обязательно пропишет вам жёсткую клизму. А после неё серные уколы вам в ягодки введут и будете помалкивать несколько дней.

– А тебе? – спросил милиционер, всерьёз не воспринимая его слова.

– А у меня дорогие друзья по горшкам, курс лечения врачом предписан единый и изменению не подлежит. Строгий постельный режим, просмотр телевизора и усиленное питание. Всё остальное противопоказано, кроме марочного вина и коньяка, – он посмотрел на часы. – Пора идти уже в магазин, нечего утопические разговоры вести. От Марии Пахомовны мне ничего не обломится. Да мне и не надо, у меня любимая женщина есть. А вот вам может кой – чего, обломиться от красивого врача? Но давайте забудем про мечты, давайте лучше про вино вспомним, которое нас ожидает на полках магазина.

– Отсюда не выйдешь никаким образом, надо в форточку у прохожих просить, – сказал милиционер, – через дорогу магазины Таймыр и Арктика.

– А что с геологом случилось, что он очи не поднимает? – поинтересовался Олег.

– Красной рыбой отравился, вот и прозреть не может, – объяснил Боря.

– Тяжёлый случай, – заключил Олег.

И милиционер, высунув голову в форточку, подозвал какую – то знакомую ему женщину. Сунув ей деньги, он слез с окна и сказал:

– Толик мечи из холодильника куропаток, сыр и яблоки? Сейчас приступим к реальному излечению.

– Никто сюда не зайдёт? – спросил Олег.

– Нет после обхода, здесь никто не показывается, – наконец то подал голос геолог.

– Ожил ясный сокол, когда о вине заговорили? – спросил Боря.

– Я и не умирал, просто глаза открывать больно и страшно, а выпить я не откажусь, – сказал геолог.

Вскоре в форточку просунули четыре противотанковых бутылки «Солнце в бокале».

– Две бутылки сейчас выпьем, две перед сном, – сказал Олег, – а то не дай бог, у вас после лекарств реакция на вино возникнет.

– Мы в храме спасения находимся, – не открывая глаз, произнёс геолог, – умереть не дадут, а врач наша, жена главного целителя медицинского центра.

– Я уже говорил об этом, хотел больше о ней рассказать, да Олег меня с мысли сбил, – проворчал Борис.

У Олега это известие пролетело мимо ушей, так – как он выбивал в это время пробки из бутылок в ванной.

Они вначале для пробы немного выпили. Убедившись через час что реакции не последовало, приняли решение, не искушать себя времени, а допит всё до конца.

Вечером Олега навестила Алиса, она передала ему продукты, после чего он её заслал в магазин. Вино решили больше не пить а оставить на следующий день. Олег с Алисой перемолвились через форточку несколькими фразами и он отправил её домой, наказав ей, чтобы она в обязательном порядке назад ехала на такси.

***

На следующее утро в палату принесли завтрак, только для Олега и геолога. Это была отварная щука под белым соусом и гречка.

– А нам? – спросил Боря.

– Шорников и Морозов готовьтесь. Сейчас больные позавтракают, медсестра придёт вам клизму ставить, – сказала санитарка, – вам сегодня будут колоноскоп вставлять.

– Не шиша себе, – воскликнул милиционер, – это почему?

– У вас нашли в анализах примеси крови, – отрезала санитарка и ушла.

– Не пойму, что они с нами хотят сотворить? – испуганно заговорил Борис.

– Страшного ничего нет, – успокоил их геолог, – процедура безболезненная, хотя, не такая приятная, как гидромассаж. Вам очистят кишечник вначале, потом на голый зад наденут фартук, с дыркой и засунут туда трубку с лампочкой по размеру вашего выходного отверстия. Просветят и всё. Своего типа рентген, – объяснил популярно геолог.

Толик и Боря лежали с перекосившимися лицами, что предавало им глупый вид, и молчали. Без улыбки на них смотреть нельзя было.

Услышав пророческую новость, Олег чтобы не обидеть своим смехом милиционера и Толика отстранил от себя завтрак и скрылся за дверью ванной. Вдоволь там насмеявшись, он обмылся по пояс холодной водой и принялся за завтрак.

– Я ей ни за какие деньги не дамся, – протестовал Толик, – она самая настоящая гадюка.

Хуже, – негодовал милиционер, – она Медуза Горгона, изощрённая садистка.

– Я вам говорил, что эта дама настоящая оса, а вы мне не хотели верить. Теперь готовьте свои румяные гаубицы, к толстой трубе, – сказал Олег, – она с вами проведёт практическую лабораторную работу, на тему как нужно вести себя с медперсоналом находясь на излечении в стационаре.

– Чую ты рад что наши попки страшные муки сейчас принимать будут, – воспалялся страж порядка.

– Моя жизненная позиция беречь свою попку, – с улыбкой на губах произносил Олег. – И до ваших попок мне никакого дела нет. А тебе товарищ городовой не надо было вчера разливаться соловьём, о внутреннем мире женщин.

– Ничего я не пел, – принял сидячую позу Борис, – возможно автоматом фраза какая и выскочила. Я её знаю, как облупленную, ничего не скажу, – любуюсь ей при встрече! А если ей не нравится что я говорю, пускай обход в парандже проводит. Хотя вроде ничего запретного я не говорил.

– Ты товарищ Морозов во всеуслышание вчера говорил, что женщины непредсказуемы и сотворить с мужчиной могут, что угодно. Потом ночку мечтал провести с ней. Вот она тебя внимательно послушала после обхода и назначила вам с Анатолием турбулентный кабинет, – еле сдерживая смех, объяснил Олег.

– Пресвятая Мария! А я при чём здесь? – растерянно мямлил Врунгель.

– Она уважаемый напарник, не Пресвятая Мария, а Мария Пахомовна, – поправил его Дорогой. – Твой лечащий врач, хочет тебе доказать, кто под кем стонать и извиваться будет? А не дашься ей сегодня, лишишься двух штук за больничный лист.

– Марии ни за какие деньги не дамся, – не успокаивался Толик, – была бы она старше лет на двадцать, вопросов нет.

В это время в палату санитарка привела вчерашнего деда, одетого на этот раз во всё больничное одеяние. Он молча лёг в постель и начал громко постанывать, мучаясь с похмелья.

– Да замолчи ты ради бога дядя Вася, без тебя тошно, – прикрикнул на него милиционер. – Нам намного хуже, чем тебе, и мы не голосим, как ты. Ещё раз простонешь, в ванную твою кровать занесём. Будешь там с унитазом в обнимку спать.

Дед закатил глаза и сразу замолчал.

Чуть позже Толику и милиционеру пришлось в начале беспрекословно подчиниться пожилой медсестре, где она в ванной очистила им кишечники. Перед уходом в кабинет диагностики, Дорогой не пожелал им удачи, а только вслед крикнул:

– Расслабьте мышцы господа и всё будет О кей!

Первым с пресным лицом, осторожно ступая по полу пришёл с процедуры Врунгель. Ни произнося ни слова, он лёг на кровать и окутался одеялом с головой.

Через пятнадцать минут явился и милиционер, но выглядел он значительно веселее Толика.

– Ну и как непредсказуемая женщина? – поддел его Олег.

– Как пить дай, садистка. Сидит в кресле и смотрит на нас презрительно, и ногти свои миниатюрные рассматривает. Мы сразу ей отказали. Вместо неё нас просвечивала старенькая заведующая отделением. Ей мы без всякого стеснения открыли доступ к нашим драгоценным калориферам. И я заметил, как наша стерва врач, не вставая с кресла, ехидно ухмылялась, когда из этой смотровой конуры вышел Толик. Мне ещё повезло, у меня трубка тоньше была, чем у Толика.

– За две тысячи честь мужскую потерять! – скинул с себя одеяло Толик. – Зачем я тебя Дорогой послушал? Лучше бы я с метлой по порту или бирже махал.

– Уймись Толик? Я никому не расскажу, как тебя обесчестила милая женщина в белом халате, – ёрничал Олег.

В углу опять начали раздаваться стоны деда.

– Заткнись ты старый хрыч? – крикнул Толик на деда, – без тебя муторно, хоть волком вой.

– Плохо мне, ой, плохо, – жалостливо взвывал тот.

Борис не вытерпел, подошёл к деду и несколько раз встряхнул его за спинку кровати. Тот сразу прекратил завывать и отвернувшись к стенке захрапел. Естественный был сон у деда или он удачно симулировал его, было не ясно. Главное, он после встряски больше не подавал ни звука.

В этот день Мария Пахомовна осматривала только геолога и Олега. Оба её клиента, либо усыпили себя перед обходом, либо сделали вид, что спят. Не хотелось в её глазах ощущать себя униженными пациентами. Она посмотрев на скрывшие головы под одеялами, тревожить страдальцев не стала, а села на кровать к Олегу:

– Как ваше самочувствие супруг из прошлой жизни? – улыбнулась она мило Олегу и положила правую руку ему на оголённый живот.

– А вы, что сами определить не в силе? – добродушно съязвил Олег и, не убирая хитрой улыбки с лица, добавил он: – Хотелось бы вам заметить, как родственнице из прошлой жизни, что подслушивать не совсем прилично даже таким милым и красивым женщинам!

– Боже мой, кому я своё сердце отдала в прошлой жизни? – кокетничала она, не убирая руку с живота, – да вы молодой человек, брюзга оказывается. Хорошо хоть не грубый брюзга, – поправилась она.

– Брюзга не брюзга, а соседей по палате жалко. Вы им развод ног испортили. Неважный у вас автосервис, наградили мужиков сладкой истомой, – засмеялся Олег и внезапно накрыл её руку своей ладонью.

После такого смелого выпада Олега, она не отдёрнула руку, а только одарила его озорной улыбкой.

Ощутив холодок обручального кольца, перед его взором встала сразу Алиса. Он виновато опустил глаза и быстро спрятал свою руку под одеяло.

Она поняла по-своему, почему он быстро разорвал минутный контакт с ней, и одобрительно сказала:

– Молодец, Олег Матвеевич, можете себя в руках держать, а моего супруга в настоящей жизни зовут Витольд Аскольдович.

Она встала с кровати и направилась к выходу.

– Дочка, а меня, почему не осматриваете? – охая, спросил у неё Василий Кузьмич, – разве не видите, что мне плохо?

– Вы не мой больной, а Клары Эдуардовны, – сказала она.

– Ну и что, – заявил дед, – там у вас в шкафчике мензурки стоят. Налейте мне спирту в одну и принесите, чтобы я утихомирил своего наглого квартиранта.

– Сейчас! – в иносказательной форме произнесла она и вышла из палаты.

– Я буду ждать дочка, – крикнул он ей в след.

– Спирт просить не так надо и не сейчас, а чуть позже, – сказал Олег. – Я тебя научу, как это делать. Как только все врачи уйдут домой и медсестра одна останется в больнице, так и приступим к нашему плану с кодовым названием «Долой сухой закон». А сейчас не вздыхай, посмотри лучше телевизор? А то у некоторых больных из нашей палаты и без твоего стона задницы разрываются.

После дневного сна у Толика поднялось настроение, и он мурлыкал себе под нос, мотив песни «Хороши вечера на Оби».

– Оклемался? – спросил Дорогой у Толика. – После процедуры, возгонку не испытываешь?

– Я бы тебе ответил, но не понимаю, некоторые твои слова, – бодро сказал Толик.

– Тогда это плохо, надо кого – то в Таймыр засылать. Я тебе после вина объясню, что означает возгонка..

– Ты же обещал мне помочь? – раздался голос деда.

– С тобой будет совсем просто, – сказал Олег, – вставай с постели, иди к унитазу и начинай выть и охать, но делай это, как можно громче. А я побегу к сестре.

Василий Кузьмич сделал, как он велел. По больнице пронёсся медвежий рёв, какой издаёт медведь после зимней спячки. Олег открыл все двери настежь, чтобы позывные Василия Кузьмича как можно быстрее дошли до ушей дежурной медсестры. Испуганная медсестра бежала к палате.

– Что тут у вас? – спросила она.

– Синдром, – сказал Олег и щёлкнул себя звонко по горлу пальцем, показав на открытые двери ванной.

Василий Кузьмич склонился над унитазом, распустив до пола слюни, и смотря на медсестру своими толстыми линзами, продолжал громко стонать:

– Плохо мне, очень плохо. Спирту быстро принеси?

– Ложись в кровать громовержец, сейчас принесу, – торопливо произнесла медсестра и убежала на свой пост за лекарством страждущему ассенизатору.

После чего он бегом вылетел из ванной, лег на спину и сложив руки на уровне груди изобразил покойника с открытыми глазами.

– Видишь, я зря на ветер слов не пускаю, сказал, что помогу, значит, помогу, – подбодрил его Олег. – Сейчас тяпнешь мерзавчик спирта и в улюлю откинешься, а мы из Таймыра микстуру будем пить.

– Спасибо тебе сынок, век не забуду твою добрую услугу, – прошамкал он.

Но, увидев, что медсестра вместо мензурки со спиртом, вошла в палату держа в руке шприц, быстро развернулся и лёг на живот, оголив непроизвольно верхнюю часть ягодицы. Шприц вошёл туда, как по маслу. Это была лошадиная доза димедрола.

– Ну и вылечил ты меня злодей, – говорил дед уже в подушку и вскоре уснул.

После укола он спал до утра, а когда проснулся, увидал перед собой Олега. Зло на него посмотрел сквозь свои линзы и вновь уснул.

Когда он полностью отошёл от укола, ему была назначена обезжиренная диета и таблетки. Таблетки он бросил в унитаз, а обезжиренную пищу мешал с жареными куропатками, корейкой и жирной рыбой. Этого добра в холодильнике было достаточно. Он без всяких церемоний открывал холодильник, и без разрешения брал, что душе угодно.

– Теперь ясно, почему ты здесь лежишь по нескольку раз в году, – заметил Дорогой. – Ты сам не хочешь прощаться со своим нутряным другом. Закормил его нашей корейкой. Впроголодь твоего дармоеда, надо держать. Кормить, как узников в Бухенвальде, тогда он сам в побег уйдёт, а ты его деликатесами потчуешь.

– Жалко, что ли? – сверкнул дед линзами.

– Для тебя нет. Ты кушай, кушай. Останется, домой унесёшь. А вот для твоего паразита жалко. Не заслужил он царского харча.

– Это ты царь? – обиделся дед.

– Мог бы быть, если бы родился в царской династии, – пошутил Дорогой.

– Баламут ты, каких свет не видывал, а не царь, – проворчал дед, – на передовую бы тебя. Чтобы знал, как над старым человеком измываться. Я же тебе поверил, а мне вместо спирту жопу огромной иглой прошили.

Дорогой никому не показывал и не говорил, что в больницу он пришёл с литром коньяка, который ему завернул Карл на дорогу. Он склонился над тумбочкой и извлёк оттуда одну бутылку, удивив этим жестом всех в палате. Скрутил пробку и налил полстакана деду. Тот залпом выпил коньяк и, положив на кончик языка щепотку соли, восторженно произнёс:

– Благодарствую ваше императорское величество!

За это Олег налил ему ещё сто грамм, но тот убрал стакан в тумбочку. Решил оставить напиток на вечер.

Весь остальной коньяк Олег выпил с другими больными из своей палаты.

Перед сном уже лёжа в постели, Толик сказал Дорогому:

– Олег меня скоро, наверное, выпишут? У меня стул нормализовался.

– Ты не спеши, – отдыхай, а стул разжижай тепленькой водичкой, – посоветовал Олег. – Я первый покину это заведение, попрощавшись с тобой надолго.

– Рад бы здесь задержаться, – пригорюнился Толик, – да вот прошлая жизнь в башку лезет. Улавливая больничные запахи, вспоминаешь о трёхлетней бестолковой жизни. Ни дня ещё не было, чтобы я не думал о прошлом.

– Что три года в неволе провёл? – спросил Дорогой.

– Можно сказать и так, – сказал Толик. – Понимаешь восемь лет назад я лежал в поселковой больнице с приступом холецистита. Камни дюже беспокоили в желчном пузыре. Операцию нельзя было делать, пузырь, был сильно воспалён. Меня на капельницу на витамины посадили. А потом выписали с заметным улучшением здоровья. А в больнице я с медсестрой Галей познакомился. Она работала на посту в терапевтическом отделении. Однажды во время её ночного дежурства у неё кушетка смотровая поломалась. Мне пришлось ей помочь. Я же плотник с большой буквы. Ну и задружили мы после с ней.

– Дальше я уже знаю, – не вытерпел Дорогой долгого рассказа. – Вы поженились, ты ей изменил и она тебя на три года в дурку упекла. Угадал я?

– Не совсем правильно ты угадал, – обиделся Толик. – Да мы с ней поженились. Я пришёл в её родительский дом жить. Любовь у нас была настоящая, хотя оба не красавцы. Все говорили, что мы пара и друг другу подходим. Балагурили в медовый месяц с ней как дети. На лодке катались, а однажды она меня с лодки скинула для хохмы. А в то время ни я, ни она плавать не могли. Я же вырос в другом посёлке, где водоёмов нет. Она сама напугалась, когда я ко дну пошёл. Вовремя про весло вспомнила. Вот благодаря ему я взобрался на лодку. К берегу подплыли, меня и потянуло в кусты. Видимо с испугу из меня вышло шесть камней. Я их промыл и положил дома в коробочку из под запонок. А через двадцать дней в Ильин день я ей подарил эти камушки, сказал, что они драгоценные, только не обработанные камни. Предупредив, что она может с ними делать, что хочет. Она меня конечно расцеловала, за подарок и убрала коробочку в тумбочку.

– Вот это ты закрутил Врунгель поганку своей жене, – заинтересовался Олег рассказом. – Надеюсь она на язык эти камни не пробовала?

– Она вроде нет, но батя её, мой тесть – скупердяй, точно мусолил их во рту, приняв камни за алмазы.

Дорогой в душе улыбнулся, но перебивать Толика не стал, а продолжил слушать его семейную исповедь.

– Но к алмазам я позже вернусь, – сказал Толик. – Алмазы это уже брачный финиш был. Короче в первую получку понял, что попал в рабство, а не семью строить. Тесть мой работал на буртах простым рабочим. Воровал оттуда всё что под руку попадётся, и корнеплоды и инструменты и шоферов тырил с кабин, что плохо спрятано. А дома у него диктат, – все деньги в общий котёл сдавать. Ты понимаешь, стыд какой, я получаю по триста рублей, а не могу выйти из-за стыда на улицу в праздник на демонстрацию. Потому что брюки у меня латанные и голые пятки сверкают из худых носков.

– Бежать надо было от них, – крикнул милиционер, – по таким законам, только староверы в скитах живут.

– Я это и сделал, после того, как промучился в этом доме три года, – откликнулся Толик.

– А чего ты жену не мог забрать в другой дом, от таких дурацких устоев? -спросил Олег, – ты же любил её. Я то любил её, да она не очень благоволила ко мне. Этому дому не зять и муж нужен был, а на все руки мастер. Я ведь не только плотницкое дело знаю, но и кладу могу любую сложить и сено конечно покосить. Я им дом дом отремонтировал, как игрушку сделал. А потом пошли разнарядки для всей родни, как после выяснилось, тем у кого я работал им роднёй не приходились. Тесть просто в своих интересах использовал мой труд.

– Жалко меня с тобой рядом не было – посочувствовал Толику Дорогой, – я бы им такой салют устроил, что у них у всего семейства кожа живьём слезла.

– Они сами себя позже наказали, – сказал Толик, – меня послали с основной работы на три месяца коровники строить в подшефный колхоз. Я там почувствовал, что такое деньги и свобода и решил, что назад в семью не вернусь. Думаю приеду с командировки, заберу документы и так по мелочи. Меня там ничего не держало. А за это время, что я был в колхозе, мой тесть сильно провинился. Украл из бардачка в самосвале у водителя бумажник с деньгами и правами. Ну к нему вечером с обыском пришли. Нашли пропажу, а он в слёзы. В общем его под расписку оставили на свободе. Он пытался следователя подкупить, но тот ему на ладони химическим карандашом написал такую сумму, что у тестя, чуть глаза из орбит, не выкатились. Дома горе, все в слезах, денег им никто не одалживает в посёлке, изучили их гнилую породу. Тут моя Галюня и вспомнила про алмазы. Отец на радостях бутылку самогону заглотил и к следаку. А следователь ушлый был, отдал эти камни на следующий день криминалисту на анализ и тот выдал всю расшифровку об «алмазах». Короче моя шутка обошлась тестю в четыре года тюрьмы. А потом слух прошёл, что он в тюрьме, задохнулся от сыра. Кусочек не в то горло попал и шандец жизни. Галя люто возненавидела меня, хотя я с ней уже развёлся. Но при встрече мне всегда говорила, что ходит регулярно в церковь и ставит свечи, чтобы бог прибрал меня. Дура, сама где – то через год померла от рака кожи.

Глаза у Толика заволокло влагой и он тяжело вдохнув в себя воздух, закончил свою исповедь:

– Вот такая история со мной произошла, ведь я её любил. И сейчас наверное люблю. Мне теперь до века куковать одному. Бабы как шальные шарахаются от меня. А алкоголички мне не нужны, какие бы они красивые не были. Мне бы протезы вставить и у меня внешность приобретёт другой вид. Рот я про санировал, перед Игаркой, осталось самую малость. Тогда я точно женюсь.