Читать книгу "Охота на мышку"

49. Дурак

Это ощущение дебильное, что Мышь не принадлежит мне целиком и полностью, и вряд ли я смогу как-то это исправить, сейчас сильно, как никогда. Обнимаю её, прижимаю к себе, глажу шелковистые волосы. Рисую пальцами узоры на её коже, оставляю поцелуй за поцелуем везде, куда дотягиваются губы, – на виске, щеке, под ушком. Сжимаю её ладонь в своей и приникаю губами к тонким пальцам. Вдыхаю их запах. Словно пытаясь запомнить. Её чертов отец ни за что не позволит нам быть вместе.

Но я не могу без неё жить. Если её папаша не будет давать нам видеться, я не знаю, что сделаю. Хочется отх*ярить его. Привести пацанов и за*башить толпой. Битами. Чтобы навсегда засунул свой язык себе в жопу. Чтобы не смел больше Мышке ни одного слова кривого обо мне сказать. Но я понимаю, что Мышь мне такого потом никогда не простит. Да и как бы ни паршиво было признавать, я действительно понимаю причину его бешенства. Если бы я был Мышкиным отцом, х*й бы кого к ней на пушечный выстрел подпустил. А уж тем более кого-то вроде меня.

У меня ведь ни-ху-я нет. Из поднятых накануне денег остались какие-то копейки. Этого не хватит даже на самый дешёвый номер в отеле. Куда я её сегодня поведу, если она не захочет вернуться домой? Сам бомжара, то у Дюши перекантуюсь, то у Мажора. Их предки и так не в восторге от моих ночёвок в их квартирах, а если я ещё и девушку с собой приведу?

Понятия не имею, где в моменте можно поднять бабла. Хоть иди на улицу и грабь прохожих.

Ненавижу безденежье, ненавижу эту еб*ную жизнь, эту беспомощность.

Теперь Таня всё знает. Но всё равно сидит здесь со мной. Не ушла. Не стала выносить мне мозги. Пьёт свой кофе, ест пирожное. А я сижу и думаю, хоть бы она не попросила ещё одно. Потому что мне тупо может на него не хватить. Хотя мне п*здец как хочется купить ей всё, что только она пожелает. На что укажет пальчиком. И если Таня захочет ещё чего-нибудь в этой кофейне, я пойду и буду прессовать парнишку за прилавком, чтобы тот дал мне это «в долг». Жути нагоню, это несложно, сложнее будет, если он не испугается и затерпит. Вызовет ментов и напишет на меня заяву.

Но Таня ничего больше не просит. Просто тихо сидит, жмётся ко мне. Грустная, п*здец.

И это мне душу разрывает на части.

В который раз на столике начинает светиться её телефон. Мышка перевела его в беззвучный режим. Отец названивает. А Таня не хочет брать трубку.

– Возьми, поговори с ним, – в который раз предлагаю я. Без всякого энтузиазма.

Потому что на самом деле мне не хочется, чтобы она отвечала. Мне хочется разъ*башить её трубу об стену.

Но я понимаю, что мне тупо нечего предложить своей девушке. Даже просто переночевать негде. И было бы лучше, чтобы она вернулась домой.

А там её пахан уши ей так нагреет, что больше Мышка не захочет со мной видеться…

Но, бл*ть, что делать-то?! Какие ещё варианты у меня есть?!

– Не хочу его слышать, – тихо отзывается Таня.

– Он волнуется, наверное. Думает, вдруг я тебя уже на органы разделал и продал, – безрадостно усмехаюсь я.

– Дурак… – бурчит Мышка.

Но когда телефон на столе гаснет, а потом загорается вновь, она всё же выбирается из моих объятий и тянется к нему.

– Алло, – суровым тоном произносит, приложив трубу к уху. – Всё в порядке со мной. Мы с Серёжей в кафе сидим. Знаешь, мне что-то не хочется, ты опять будешь орать как сумасшедший. Да? Слабо верится. Ну хорошо… Если ты обещаешь, я приду. Не знаю. Попозже.

– Ну что? – спрашиваю я, когда Мышь сбрасывает вызов.

– Извинялся за своё поведение. Просил прийти домой, поговорить.

– Пойдёшь?

– Да. Ты не обидишься?

– Нет, конечно, – усмехаюсь я. – Я обижусь, если ты после этого разговора пошлешь меня дальше, чем вижу.

– Зачем ты так говоришь? – с укором смотрит на меня Мышка.

– Просто чтобы ты знала. У тебя уже не получится от меня отделаться. Я буду преследовать тебя и мстить. И я сломаю ноги твоему отцу.

– Что ты такое говоришь?! – толкает она меня в грудь.

Собирается подскочить на ноги, но я перехватываю её, скручиваю и прижимаю к себе, крепко держа за запястья.

Таня тяжело дышит и начинает всхлипывать. Вот-вот разревется. Я мысленно проклинаю свой поганый язык.

– Прости… Прости, прости… – целую её в щеку.

– Ты правда это сделаешь?! Правда сделаешь?!

– Нет, конечно, нет…

– Каким бы ни был мой папа – это мой папа, понимаешь? Он меня вырастил, заботился обо мне, он мой родной человек! И если ты сломаешь ему ноги – это то же самое, что сломать ноги мне! Если ты это сделаешь… Если ты…

– Я этого не сделаю. Я просто хотел тебя напугать, Мышь. Видишь, какой я отморозок?

– Ты говорил, что любишь меня! А когда любят, не желают зла, не хотят причинить боль! Даже если тебя обидели, даже если как-то неправильно себя повели!

– Да не сделаю я ничего такого, Таня. Я просто не знаю, что ещё сказать, чтобы ты… Я очень боюсь тебя потерять, Тань.

Она утыкается носом мне в грудь, крепко обнимает двумя руками и ревёт, как маленькая. Без конца всхлипывая и трясясь.

– Ты не потеряешь, я обещаю, – шепчет, – ты никогда меня не потеряешь. Я очень тебя люблю… Только не убивай меня такими словами…

– Прости, малыш. Прости.

Глажу её по голове. Так паршиво от её слёз. Чувствую себя говном последним.

Таня поднимает голову и обиженно смотрит на меня, хлопая красными глазами. Слишком красными. Веки опухшие, все капилляры в белках полопались. Мне даже становится не по себе от этого зрелища.

– Что у тебя с глазами? – спрашиваю я, вглядываясь внимательнее, пытаясь понять, насколько это вообще нормально.

– Да, – морщится Мышка, – линзы на ночь не снимала, поэтому так…

– Ты до сих пор в них?

– Угу.

– Так надо срочно снять! Ты глаза свои видела?!

– Очки дома оставила… И контейнера для линз с собой нет, некуда снимать…

– Тогда мы срочно идём домой.

50. Нездоровая канитель

Провожаю Таню до подъезда, заходим внутрь и прячемся в наше место под лестницей.

Прижимаю её спиной к стене, начинаю целовать и не могу остановиться. Кажется, если сейчас отпущу – больше никогда не увижу.

– Скажи ещё раз, что я никогда тебя не потеряю.

– Никогда, Серёж. Никогда, – горячо заверяет она.

Забираюсь руками под её шубку и следом под свитер. Сжимаю тонкую талию Мышки, кайфуя от прикосновений к тёплой нежной коже. Утыкаюсь лбом в лоб малышки.

Стоит представить, как сейчас её пахан начнёт сдержанно и настойчиво ей втирать, насколько я неподходящая партия, – скулы сводит.

– Ай, – тихонько пищит Таня, потому что мои пальцы на её талии сжимаются слишком сильно.

– Я позвоню. Вечером. Пожалуйста, возьми трубку.

– Возьму.

– Увидимся завтра в школе.

– Конечно.

– Ну всё, иди. Глаза, наверное, сильно болят?

– Ерунда, потерплю. Я не хочу уходить, – выдыхает Мышь, впиваясь тонкими пальчиками в мою куртку.

– Не надо терпеть. Иди и… сделай что-нибудь. Чтобы нормально всё было.

– Хорошо…

Хочется сказать ей ещё что-то. Или о чём-то спросить. Лишь бы потянуть время. Продлить удовольствие быть рядом с ней. Касаться её. Вдыхать запах её волос. Целовать, пока губы не потрескаются до крови.

Я бы вечность стоял тут, в этом подъезде, и обнимал свою Мышку.

Но она мучается от боли в глазах. И, наверное, это еще и вредно для зрения. Оно у нее и так, судя по всему, хреновое.

– Всё, давай, Мышь. Беги.

Касаюсь её губ ещё раз, замираю на несколько мгновений и отпускаю.

– У меня осталась твоя толстовка, – спохватывается она уже на лестнице.

– Оставь себе. Надевай, когда будешь мёрзнуть.

Мышечка нежно улыбается мне и смотрит так, что в груди начинает ломить.

– Я люблю тебя… – тихо произносит она.

– И я тебя, Мышь.

Медленно поднимается по ступенькам, постоянно оборачиваясь. Я как истукан стою и смотрю ей вслед.

И даже когда она скрывается за лестничным пролётом, продолжаю стоять и слушать её шаги. До тех пор, пока не хлопает дверь её квартиры.

Выхожу на улицу в полном раздрае. Будто я её добровольно к другому мужику отпустил. Хотя, в сущности, так оно и есть.

Достаю сигареты, подкуриваю.

Это нездоровая канитель – ревновать к родному отцу.

Хотя… Этот отец похуже любого конкурента. И тронуть его нельзя, иначе Мышке будет очень больно.

Надо как-то с ним договариваться. Искать общий язык. Только как это сделать, х*й его знает. Задача кажется нереальной.

Затягиваюсь, выдыхая горький дым. Достаю из другого кармана трубу, что Мажор подогнал на время. Ему предки новую недавно купили, а эта без дела валялась. Хоть и старая, но рабочая, только батарея полудохлая, быстро садится.

Вот и сейчас – села. Потыкал в кнопку включения на всякий случай, но не добился ничего.

В пару затяжек докуриваю сигарету и выбрасываю окурок в урну. Накинув на голову капюшон, бреду в сторону дома Игоря.

На улице погода сегодня снова жестит, но мне пох*й. Новая куртка ох*енно тёплая. И кроссовки зимние с мехом – просто огонь. Как круто, когда есть бабло. И можешь купить себе всё, что посчитаешь нужным.

Еб*л я в рот умников, которые заявляют, что счастье не в деньгах. Ну вот есть у меня Мышка, а денег нет, и что? Я счастлив? Них*я.

Вот были бы бабки, много бабла, тогда я был бы счастлив. Целиком и полностью, до самых еб*ных небес. Посадил бы Мышь в свою тачку, увёз в свою квартиру. Купил бы ей всё, что только захотела бы. Вот тогда я был бы доволен. Тогда бы я не ссал каждую минуту, что Мышь поймёт, какой я нищеброд, и бросит меня. Пошлёт лесом в долгое пешее путешествие. И найдёт кого-то другого, кого-то типа пид*ра своего на мерине. Беспроблемного и благополучного ушлепка. Неспособного любить её даже вполовину того, как люблю я. Больше, сука, своей ублюдской жизни.

Но х*й я буду и дальше нищебродом. Будут у меня бабки. И тачка, и квартира, всё будет.

И папаша её ещё узнаёт, на что способен малолетний преступник, вор и шпана.

Допилив до Мажора, долго стучу в дверь, открывает его матушка.

– Здравствуйте, а Игорь дома?

– Привет, Сереж. Нет, Игоря нет.

Бл*ть.

– А. Извините. До свидания.

– Ты позвони ему, он, кажется, к вашим ребятам пошёл.

– Хорошо, спасибо.

Спускаюсь вниз, пинком открываю подъездную дверь. Теперь ещё полгорода пешком пилить.

Добираюсь в свой район, когда на улице уже темнеет. Замечаю у своего подъезда пацанов у старой девятки. Кила с Семёном. Старшие.

Мои пацаны их дико недолюбливают, те гоняли их по щегляне, но меня никогда не трогали. Ссали. Из-за отца. Он как-то раз одному козлу нос сломал за то, что тот меня мелким в лужу кинул, с тех пор никто из местных до меня не рыпался. Батю моего все уважали. И даже сейчас, когда он сидит, нормально со мной общаются. Знают, что выйдет рано или поздно.

– О, Сыч, здорова! – махнул рукой Семён, подзывая меня к себе. – Тебя где носит? Хрен дозвонишься, номер, что ли, сменил?

– Здорова. – Подхожу к парням, настороженно пожимая им руки. Как-то шибко уж рады они меня видеть, какая-то нездоровая канитель. – Да нет, телефон про*бал. А че?

– Ты не в курсе еще? Батю твоего по условно-досрочке освободили! Он нас отправил тебя разыскать, а тебя, оказывается, х*й найдешь!

– Батя?

Я не верю сначала. Разводят меня, что ли, уроды? Но мотор в груди один хрен начинает лупить на повышенных оборотах. Даже жарко становится, расстегиваю куртку.

– Батя, батя, – лыбится Кила. – Давай мухой домой! Он там тебя ждёт.

Мне становится пох*й, п*здят они мне сейчас или нет. Даже если есть самый маленький шанс, что это окажется правдой, я его не упущу.

Срываюсь в подъезд, как пацан, будто мне снова шесть лет.

Не чувствуя ног, несусь по ступеням вверх, толкаю нашу дверь.

Дома слишком накурено. Людно. Кажется, собрались все соседские мужики. На столе стоит бутылка водки, какая-то закуска. И батя сидит у окна.

Босой. В трико и майке. Батя. Среди них.

Совсем не такой, каким я его помню. Постарел. Поседел. Все руки забиты какими-то наколками. Но это он. Мой батя.

Бросаюсь к нему и попадаю в крепкие объятия. Как телка, готовый разрыдаться в голос. Еле сдерживаю себя. Глаза щиплет, в горле болит.

– Сын…

Батя сжимает меня так, что кости трещат. И я его, насколько хватает сил.

– Батя…

51. Вопреки логике

Поднимаюсь по ступенькам, заставляя себя делать это едва ли не силой. Всё моё естество рвётся обратно: туда, вниз, где остался стоять, провожая меня взглядом, Серёжа.

А дома ждет отец. И скандал.

Меня разрывают противоречивые эмоции.

С одной стороны, я немного понимаю папу. Я и сама до сих пор не могу отойти от того, что узнала сегодня о любимом. Эта информация повергла меня в шок. Хотя, конечно, такое можно было предположить. Догадаться. Да что уж там, всё было очевидно. Но я словно ослепла… Не видела, не замечала, даже ни одной мысли подозрительной в голову не закралось.

Хотя, если бы я догадалась раньше, разве это что-то бы изменило? Нет.

Я влюбилась в Серёжу вопреки логике и всем доводам рассудка. Да, мне очень страшно. За него. За себя. За нас. Известно, к чему могут привести подобные вещи. И я ощущаю огромный внутренний протест по отношению к его преступной деятельности. Но разлюбить Сергея я уже не могу. Не могу его ранить, предложив расстаться. До тех пор, пока он не исправится.

Да я и сама не выживу теперь без него. Минуту назад попрощались – а мне уже хочется выть от тоски. И бежать назад.

Но папа ждёт. Папа…

Похоже, настал тот день, когда мне придется бороться с ним не на жизнь, а на смерть. Потому что он ни за что не примет мой выбор. Ни за что не позволит встречаться с Серёжей по доброй воле. Он сделает всё возможное и невозможное, чтобы я отступилась. Будет угрожать, будет шантажировать, манипулировать…

Мысль обрывается, потому что папа выходит в прихожую и зажигает в ней свет.

Стоит, ссутулившись, и смотрит на меня так… С укором. И обидой.

В груди тут же зарождается знакомое чувство жалости. Которое обычно не приводит меня ни к чему хорошему. Но сегодня этого не произойдет. Сегодня предмет нашего с папой спора слишком важен для меня, чтобы я уступила из жалости.

Да, кроме меня у папы больше никого нет. Да, я его самый близкий человек, и он всю жизнь посвятил моему воспитанию. Но всё-таки это моя жизнь. И только я вправе распоряжаться ею.

Отец подходит ближе, чтобы помочь мне снять шубу. Но я не позволяю ему этого сделать. Снимаю сама и убираю в шкаф.

– Ты плакала? – спрашивает папа, напряженно вглядываясь в моё лицо. – Он обидел тебя?

– Ты обидел меня, – резко отвечаю я.

Отец удрученно качает головой.

– Пойдём на кухню. Поговорим, – хмуро предлагает он.

– Подожди. Мне нужно снять линзы.

Сбегаю в свою спальню. Вытаскиваю из глаз причину своих мучений, переодеваюсь. И какое-то время просто сижу на кровати, не решаясь пойти к отцу.

В конце концов, он тихонько стучит в мою комнату.

– Входи, – разрешаю я.

Папа заходит с двумя кружками в руках, одну протягивает мне.

– Спасибо, – благодарю я, опустив глаза.

Внутри горячий чай. Судя по цвету и запаху – со сгущенкой. Именно такой я люблю, когда у меня плохое настроение.

– Спасибо, – повторяю я, растрогавшись.

Делаю большой глоток и прикрываю от удовольствия глаза.

– Ты у меня единственная в жизни радость, Тань, – тихо произносит отец. – Пойми, я так себя веду, потому что очень сильно тебя люблю.

– Пап…

По моей щеке скатывается слезинка. Ну вот зачем он опять так поступает? Уж лучше бы орал и шантажировал…

– Ты у меня – просто сокровище. Самая лучшая девочка на свете. Умница, красавица, добрая, справедливая… Я хочу, чтобы рядом с тобой был человек под стать. Достойный, понимаешь? Чтобы ты была счастлива.

– Я не смогу быть счастлива без него.

Папа тяжело вздыхает.

– Танюш, ты ещё юная совсем. Гормоны играют. Пойми, это не любовь. Вы с ним знакомы сколько? Даже месяца еще нет.

– Какая разница, пап? Я просто так чувствую. Я знаю это, понимаешь? Вот здесь чувствую, – хлопаю себя ладошкой по груди.

– Ты чувствуешь, девочка моя, а он? У парней всё по-другому происходит. А такие, как он… Ты просто не понимаешь, у таких, как он, совсем другие приоритеты в жизни. Он жестокий маленький щенок, которому плевать на закон, плевать на других людей…

– Ты его совсем не знаешь!

– К сожалению, знаю, Таня. Я многое о нём узнал. И о его семье.

– Ты с ним ни разу даже не общался! Как можно судить о человеке только по чьим-то там рассказам?!

– А ты много с ним общалась? Ну, расскажи тогда мне сама, какой он? Что он сделал в жизни хорошего? Чем он произвёл такое впечатление на тебя?

Я открываю рот и теряюсь, стараясь припомнить что-нибудь подходящее. С неприятным чувством понимая, что большинство поступков Сергея были именно такими, как предполагает отец. Но внезапно меня осеняет.

– Он, не раздумывая, бросился в драку, защищая меня от пьяных придурков! – победно выдаю я, припоминая сегодняшнюю ночь.

Почти физически ощущаю, как напрягается всем телом отец.

– А где ты встретила этих пьяных придурков? – недобрым голосом интересуется он.

Смущаюсь, понимая, что сболтнула лишнее. Вряд ли папа оценит мой поход в ночной клуб. Особенно учитывая, что несложно догадаться, каким образом я додумалась туда пойти.

– На улице. Вечером возле дома, – краснея, вру я.

– Ясно, – скептически хмыкает отец. – А Сычев случайно оказался рядом?

– Он провожал меня.

Отец тяжело вздыхает.

– Послушай, девочка моя… Я ведь не просто так постоянно прошу тебя не ходить по темноте одной.

– Я была не одна. А с Серёжей. И он меня защитил.

– Защитил… И сколько же там было этих пьяных придурков? Неужели он в одиночку их побил?

– Не в одиночку, – сконфуженно произношу я. – Рядом были его друзья. Они помогли.

– Какая интересная история.

– Папа, ты что, не веришь мне?

– Верю. Хоть и понимаю, что ты не договариваешь. Но я верю, что ты думаешь, будто он тебя спас, как настоящий герой.

– Но пап, так и есть!

Отец отрицательно качает головой.

– Теперь я понимаю, почему ты в него влюбилась, Таня. Но пойми, причины его поступков могут быть совсем не такими благородными, как ты себе представила.

– И какие же такие плохие причины могут быть того, что он меня защитил, я не понимаю?

– Такие, как он, Тань, обожают лезть в драку. Им для этого и причины никакие не нужны. Такие, как он, из пальца могут высосать причину, чтобы помахать кулаками и выплеснуть свою дурь.

– Нет. Ты специально так говоришь. Серёжа меня защитил.

– Когда я видел его первый раз, у него на лице были замазаны синяки. Сегодня я снова заметил нечто подобное. Думаешь, это просто совпадение, и на самом деле Сычев не любит драться? А ты сама у него спроси. Любит он это дело или нет. Думаю, честно признается.

Я опускаю глаза, отстранённо глядя в свою кружку.

– Ну и что. Какая разница.

– А такая. Влюблен ли он в тебя так же, как ты в него? Готов ли ради тебя измениться, стать нормальным человеком? Ты спроси у него, спроси. Только он, скорее всего, соврет. Потому что ложь для него – тоже привычное дело.

До боли закусываю губу, потому что папины слова по какому-то неведомому закону подлости попадают точно в цель.

Да, Серёжа любит подраться. Вспомнить хотя бы, как он налетел на того урода, что приставал ко мне на базе отдыха, куда я поехала с Колпышевским. И да, Серёжа не раз меня обманул. Точнее, обещал, но потом не делал. Много раз обижал меня, говорил ужасные вещи. Даже сегодня… А ещё он прямо сказал, что не бросит нарушать закон в ближайшее время. Что у него не получится.

Но несмотря на всё это, я точно знаю, чувствую, что он по-настоящему любит меня. И никогда не сделает мне ничего плохого.

Может, я и правда слишком наивна?

Но уж лучше пусть так. Потому что предавать свою любовь из одних только предположений худшего я не собираюсь.

– Он любит меня, папа. Я точно это знаю. И я его очень сильно люблю. Что бы ты сейчас мне ни говорил, ты не сможешь заставить меня перестать чувствовать. Я ни за что от него не откажусь. Ни за что, слышишь?

Папа устало прикрывает глаза рукой.

– Что ж, в одном ты права, я не могу тебя заставить. Но хотя бы пообещай мне одно: будь с ним предельно осторожна. Никаких поздних прогулок. Никаких походов в гости к его друзьям. Лучше встречайтесь здесь, у нас. И пожалуйста, я тебя прошу… Предохраняйтесь.

Последнюю фразу папа произносит сквозь зубы, густо покраснев. А я лишь открываю рот, не веря своим ушам.

– Папочка! – бросаюсь ему на шею, кое-как переварив услышанное. – Папочка! Я тебя люблю!

Он растерянно гладит меня по спине, в который раз тяжело вздыхая.

– И я тебя люблю, доченька. Больше жизни.

52. Грустный праздник

Стою у зеркала, старательно накладывая макияж, несмотря на то, что очень хочется забить на всё и ничего не делать. Снять бы с себя это платье, переодеться обратно в пижаму и весь день провести в постели, прикинувшись больной.

Настроение ниже плинтуса. Никогда не любила свой день рождения. А сегодня так и вообще…

Вчера после разговора с папой я была такой счастливой. Поверить не могла, что он разрешил мне встречаться с Серёжей. Казалось, будто всё это – сон, потому что слишком нереально, чтобы быть правдой. Оставшись одна, первым делом позвонила Сергею на новый номер, чтобы сообщить радостное известие. Но его телефон оказался отключен. Снова. Пробовала набирать ему раз за разом, но всё безрезультатно. Более того, до самого позднего вечера Серёжа мне так и не перезвонил. Хотя обещал.

И я так расстроилась, что и словами не передать… Злилась сначала. Волновалась. Но, учитывая, что Сергей вот так теряется далеко не впервые, просто опустила руки.

Идти никуда не хочется. С удовольствием позвонила бы Людмиле Ивановне и отпросилась, сославшись на плохое самочувствие. Но после моего вчерашнего прогула я просто не могу уже позволить себе подобное.

Ну и надеюсь всё же увидеть Серёжу в школе. Хоть и что-то подсказывает мне, скорее всего, и тут меня ждёт разочарование.

Ну куда он опять пропал?!

Покончив с макияжем, поправляю платье и отправляюсь на кухню.

Папа в моём фартуке поверх костюма крутится у плиты, на сковороде что-то дымит.

– Привет, именинница! – весело произносит он, заметив меня. Бросает лопатку и подходит обниматься.

Изо всех сил стараюсь казаться довольной и непринужденной. Потому что теперь неизбежно при любом намёке на плохое настроение у меня, папа будет винить Серёжу. А самое горькое, что окажется при этом абсолютно прав.

– Ну что, с днём рождения тебя, моя прекрасная дочь? – тепло улыбается отец, отстраняясь от меня. – А я тебе тут праздничный завтрак готовлю… Садись давай.

– Спасибо, папочка. Ты у меня самый лучший, – чмокаю я его в щеку и отправляюсь за стол.

Вскоре передо мной опускается тарелка с немного подгоревшей яичницей и жареными колбасками, вырезанными и разложенными на тарелке в форме цифр два и два. И я впервые за это утро искренне улыбаюсь, глядя на торжественное лицо отца.

– Ох, пап, вот это красота! Ты просто у меня настоящий кулинар!

Папа с усмешкой отмахивается. Садится за стол со своей тарелкой, в которой то же самое блюдо, но оформленное уже без изысков.

– А это тебе подарок, – придвигает ко мне конвертик-открытку с изображением цветов и купюр. – Сходите с подружками куда-нибудь сегодня вечером, отметьте.

– Спасибо большое, пап, – тепло благодарю я. – Но я не хочу отмечать, лучше на что-нибудь другое потрачу.

– Может, тогда вдвоём с тобой вечером куда-нибудь сходим? В какой-нибудь хороший ресторан с живой музыкой, например? Вкусно покушаем, устроим себе праздник?

Виновато поджав губы, смотрю на отца.

– Пап, может, как-нибудь в другой раз?

Он на секунду хмурится, но почти сразу пытается придать своему лицу беззаботный вид.

– У тебя на вечер планы с твоим Сычевым, да?

В груди неприятно ёкает. Хороший вопрос. Конечно, я надеялась провести свой день рождения со своим парнем, только вот… Велика вероятность, что до вечера он может так и не объявиться.

– Пока не знаю. Я еще не говорила Серёже, что у меня сегодня день рождения.

– Почему?

– Просто… Решила сегодня в школе рассказать, – пожимаю плечами я, пытаясь изобразить невинную улыбку.

Но папу не так легко обмануть. Он продолжает смотреть на меня с подозрением.

Я утыкаюсь в свою тарелку и начинаю через силу поедать затейливо разложенную на ней колбаску. Аппетита у меня нет совсем, но не могу же я проигнорировать папин креатив.

– Кстати, я разговаривал по телефону с Колпышевским.

Кусок колбасы застревает в горле, приходится прокашляться.

– И? – с недоверием смотрю на папу.

– Ему очень стыдно за своё поведение, обещал извиниться перед тобой.

– Пап, ну зачем? – всплескиваю руками я, роняя вилку. Только извинений Колпышевского мне сейчас для полного счастья не хватало! – Меня вполне устраивало, что он просто исчез из моей жизни!

– Это его инициатива, Тань. Я не вправе ему это запрещать.

– Зачем ты вообще ему звонил?!

– Он обидел мою дочь. Я не мог просто проигнорировать этот факт.

– Ох, папа, папа… – тяжко вздыхаю я.

– Ты не обязана принимать его извинения.

– Я бы предпочла их даже не слышать.

– Твоё право, Таня. Но люди иногда совершают ошибки. А потом горько о них сожалеют. Жене очень стыдно за своё поведение.

– Ты его еще защищаешь? – взвилась я. – Если ему так стыдно, почему же он до сих пор не позвонил и не извинился?

– Парень любит тебя. Он сильно переживал все это время. Но боялся звонить, потому что думал, что ты не простишь.

– И правильно делал! Пусть бы и дальше боялся! Папа, ты разве не понимаешь, что он просто последний трус? И любовь его какая-то трусливая!

– А Сычев твой смельчак, значит, да? Хороша же ваша любовь, которая началась с похищения твоих фотографий и шантажа!

Кровь бросается мне в лицо, негодование затапливает с головой. Вдвойне ещё и из-за того, что Серёжа снова куда-то пропал.

Отодвигаю от себя тарелку и встаю.

– Спасибо, папа, за поздравления и яичницу. Всё очень вкусно, но что-то аппетита нет.

Быстрым шагом ухожу из кухни. За спиной раздаётся тяжелый вздох отца.

– Тань… Доченька, ну прости. – Он идёт за мной в прихожую, на ходу стягивая с себя фартук.

– Проехали, папа. Мне надо идти. Опаздываю уже. – Тычу пальцем в свой телефон, открывая приложение такси.

– Погоди, я тебя отвезу.

– Не надо.

– Таня, ты ведь знаешь, как я отношусь к твоей практике. Давай не будем начинать сначала наш спор?

Заказав машину, отрываю взгляд от экрана гаджета и холодно смотрю на отца.

– Хватит. Мне. Указывать. С этого дня я буду решать сама – куда, как, на чём и с кем я буду ездить. Это понятно?

Произношу всё это очень резко и почти сразу чувствую укол совести за такую дерзость. Папа, кажется, просто опешил от моей речи. Смотрит так растерянно, что снова становится его жалко.

Но я собираю все внутренние силы, накидываю шубу на плечи и выхожу в подъезд.

В школе, как я и предполагала, Серёжа на занятиях не появляется. Как и его дружная компания. С одной стороны меня это даже радует – вспоминая своё веселье в клубе, чувствую ужасную неловкость перед этими ребятами. Ещё непонятно, как они будут себя вести со мной на уроках, вполне можно ожидать всяких колких словечек и смешков. Но с другой стороны, что-то внутри меня негодует. У них что тут, свободное посещение? Как они собираются экзамены сдавать?

Но выяснять это я, конечно, не собираюсь. Моя практика здесь уже скоро подойдёт к концу. Пусть Людмила Ивановна с ними сама разбирается.

После уроков меня находит Оля, сокурсница, которая тоже попала на практику в эту школу.

– Привет, Танюшка! – целует она меня в обе щеки. – С днем рождения тебя! Счастья тебе вот такущего и огромной любви!

– Спасибо большое, Оль, – грустно отзываюсь я, задетая словами о любви.

Но Оля, кажется, даже не замечает моего понурого настроения, продолжает радостно щебетать:

– А ты чего на связь не выходишь, девчонки спрашивают? Мы все тебе там в нашем чате поздравления написали, а ты молчишь и молчишь.

– Да я еще не успела просто, чуть позже отвечу, – виновато улыбаюсь я.

– Ясненько. Отмечать-то будешь? Ты если что, это, зови!

Смотрю на задорную улыбку сокурсницы и даже немного завидую её приподнятому настроению. Мне бы хоть капельку её позитива сейчас.

– Нет, отмечать не буду, Оль, настроения особо нет.

– Да ты что? Жаль! Давай мы тебе поднимем настроение?

– Не надо, Оль. Спасибо большое, но не надо. Давайте как-нибудь в другой раз.

– Ну если передумаешь – звони.

– Хорошо.

Выхожу из школы, пробуя набрать ещё раз Серёжу, но оба его номера по-прежнему недоступны. От обиды хочется поднять голову и застонать в голос. Это просто невыносимо – не знать, где он, и не иметь возможности как-то связаться с ним!

Зато, пока еду в такси, звонит Колпышевский. Кривлюсь, глядя на экран, и, не раздумывая, сбрасываю вызов. А минут через десять приходит смс-ка от бывшего жениха. С поздравлениями и кучей никому не нужных извинений.