Автор книги: Юрий Лебедев
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: 12+
сообщить о неприемлемом содержимом
Поэты пушкинской поры
О влиянии Пушкина на русскую поэзию Гоголь писал: «Не сделал того Карамзин в прозе, что он в стихах. Подражатели Карамзина послужили жалкой карикатурой на него самого и довели как слог, так и мысли до сахарной приторности. Что же касается Пушкина, то он был для всех поэтов, ему современных, точно сброшенный с неба поэтический огонь, от которого, как свечки, зажглись другие самоцветные поэты. Вокруг его вдруг образовалось их целое созвездие…»
В то же время поэты пушкинского круга не только шли за Пушкиным, но и вступали в соперничество с ним. Их эволюция не во всём совпадала со стремительным развитием русского гения, опережавшим своё время. Оставаясь романтиками, Баратынский или Языков уже не могли по достоинству оценить его «романа в стихах» «Евгений Онегин» и с недоверием относились к его реалистической прозе. Близость их к Пушкину не исключала диалога с ним.
Другой закономерностью в развитии этих поэтов было особое соотношение их творческих достижений с поэтическим миром Пушкина. Поэты пушкинской поры творчески воплощали, а порою даже развивали и совершенствовали лишь отдельные стороны его поэтического мира. Но Пушкин с его универсализмом оставался для них неповторимым образцом.
Перед поэтами пушкинской плеяды встали насущные проблемы дальнейшего развития и обогащения языка русской поэзии. «Школа гармонической точности», утверждённая усилиями Жуковского и Батюшкова, молодому поколению поэтов показалась уже архаической.
Вспомним, что Жуковский и Батюшков, равно как и поэты гражданского направления, разработали целый язык поэтических символов, кочевавших затем из одного стихотворения в другое и создававших ощущение поэтической возвышенности языка: «пламень любви», «чаша радости», «упоение сердца», «жар сердца», «хлад сердечный», «пить дыхание», «томный взор», «пламенный восторг», «тайны прелести», «дева любви», «ложе роскоши», «память сердца». Поэты пушкинской плеяды стремятся различными способами противостоять «развеществлению» поэтического слова. На новом этапе развития русской поэзии возникла потребность, не отказываясь полностью от достижений предшественников, вернуть поэтическому слову его простое, «предметное» содержание.
Антон Антонович Дельвиг (1798–1831)
В кругу поэтов «пушкинской плеяды» почётное место не случайно отводится любимцу Пушкина Антону Антоновичу Дельвигу. Однажды Пушкин подарил ему статуэтку бронзового сфинкса, известного в древней мифологии получеловека-полульва, испытующего путников своими загадками, и сопроводил подарок таким мадригалом:
Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы?
В веке железном, скажи, кто золотой угадал?
Кто славянин молодой, грек духом, а родом германец?
Вот загадка моя: хитрый Эдип, разреши!
Дельвиг вошёл в русскую литературу как мастер идиллического жанра в антологическом роде. «Какую силу воображения должно иметь, – писал об идиллиях Дельвига Пушкин, – дабы так совершенно перенестись из 19 столетия в золотой век, и какое необыкновенное чутьё изящного, чтобы так угадать греческую поэзию». Пушкин почувствовал в поэзии Дельвига реалистическое изображение прошлого, историзм в передаче «детства рода человеческого».
В своих идиллиях Дельвиг уносит читателя в «золотой век» античности, где человек живёт в гармоническом союзе с природой. Его идиллии приближаются к жанровым сценкам, изображающим те или иные эпизоды из жизни поселян. Герои идиллий Дельвига наделены скромными добродетелями: они не умеют притворяться и лгать, драмы в их быту напоминают мирные семейные ссоры, которые лишь укрепляют прочность общинной жизни, силу дружеских чувств. Даже смерть в идиллии «Друзья» не омрачает их безоблачного счастья. Оно продолжается и за гробом:
Счастлив я был! не боюсь умереть! предчувствует сердце —
Мы ненадолго расстанемся: скоро мы будем, обнявшись,
Вместе гулять по садам Елисейским, и, с новою тенью
Встретясь, мы спросим: «Что на земле? всё так ли, как прежде?
Други так ли там любят, как в старые годы любили?»
Что же услышим в ответ: по-старому родина наша
С новой весною цветёт и под осень плодами пестреет…
В «Идиллии» («Некогда Титир и Зоя, под тенью двух южных платанов…», 1827) Дельвиг повествует о любви юноши и девушки, которые скрепили брачный союз надписями на двух платанах своих имён. Шли годы, иссушая родники живой жизни, и вот под старость лет обрели Титир и Зоя вечный покой под их заветными платанами:
Чудо: пни их, друг к другу склонясь, именами срослися.
Нимфы дерев сих, тайною силой имён сочетавшись,
Ныне в древе двойном вожделеньем на путника веют;
Ныне в тени их могила, в могиле той Титир и Зоя.
Человек в идиллическом мире античности никогда не чувствует себя одиноким: с ним заодно и природа, и боги. В мире идиллии люди живут в полном согласии друг с другом. Ни богатство, ни знатность над ними не властны. Достоинство их определяют простые и ясные чувства дружбы, любви, добра, трудолюбия.
Но как только микроб обмана проникает в мир этих чистых отношений, наступает катастрофа. В идиллии «Конец золотого века» (1828) городской юноша Мелетий соблазняет пастушку Амариллу, и тогда всю страну постигает несчастье. Тонет в реке Амарилла, меркнет красота Аркадии, холод душевный гасит сердца поселян, разрушается навсегда гармония между человеком и природой.
Бедная наша Аркадия! Ты ли тогда изменилась,
Наши ль глаза, в первый раз увидавшие близко несчастье,
Мрачным туманом подёрнулись? Вечнозелёные сени
Воды кристальные, все красоты твои страшно поблёкли…
Этот мотив в нашей литературе будет жить долго. Отзовётся он в стихотворении друга Дельвига Баратынского «Последний поэт», оживёт в повести «Казаки» Л. Н. Толстого. А потом «золотой век» будет тревожить воображение героев Ф. М. Достоевского в сне Версилова из его романа «Подросток», в «весенней сказке» Островского «Снегурочка».
Антологическая тема у Дельвига послужила своеобразным мостиком к изображению русской народной жизни. Особое место в его творческом наследии заняли «русские песни». Поэт проникал в сам дух народной песни, в её композиционный строй и стиль. Многие упрекали его в «литературности», но эти упрёки напрасны, если вспомнить известный совет Пушкина судить поэта по законам, им самим над собою признанным. Дельвиг не имитировал народную песню, как это делали его предшественники. Он подходил к русской народной культуре с теми же мерками историзма, с какими он воспроизводил дух античности. Дельвиг пытался проникнуть изнутри в художественный мир народной песни, приближаясь к тому методу освоения фольклора, к которому пришёл позднее А. В. Кольцов:
Сиротинушка, девушка!
Полюби меня, молодца,
Полюбя, приголубливай,
Мои кудри расчёсывай.
Хорошо цветку на поле,
Любо пташечке на небе, —
Сиротинушке, девушке
Веселей того с молодцем…
Многие «русские песни» Дельвига – «Ах ты, ночь ли, ноченька…», «Голова ль моя, головушка…», «Что красотка молодая…», «Скучно, девушки, весною жить одной…», «Пела, пела пташечка…», «Соловей мой, соловей…», «Как за реченькой слободушка стоит…», «И я выйду на крылечко…», «Сиротинушка, девушка…», «По небу тучи громовые ходят…», «Как у нас ли на кровельке…», «Я вечор в саду, младёшенька, гуляла», «Не осенний мелкий дождичек…» – вошли не только в салонный, городской, но и в народный репертуар.
Своими первыми четырьмя стихами «Соловей» Дельвига обрёл бессмертие в романсе А. А. Алябьева:
Соловей мой, соловей,
Голосистый соловей!
Ты куда, куда летишь,
Где всю ночку пропоёшь?
М. И. Глинка положил на музыку специально сочинённую для него Дельвигом песню «Не осенний частый дождичек»:
Не осенний частый дождичек
Брызжет, брызжет сквозь туман:
Слёзы горькие льёт молодец
На свой бархатный кафтан.
В историю отечественной литературы Дельвиг вошёл не только как поэт, но и как организатор литературной жизни. Он создал один из лучших альманахов 1820-х годов «Северные цветы», а потом, в содружестве с А. С. Пушкиным, затеял издание «Литературной газеты», нацеленной против торгового направления в русской журналистике, против «коммерческой эстетики», утверждаемой в начале 1830-х гг. бойкими петербургскими журналистами Булгариным, Гречем и Сенковским.
«Литературная газета» Дельвига объединила тогда лучшие литературные силы России. Но в ноябре 1830 года она была закрыта за публикацию четверостишия, посвящённого Июльской революции во Франции. Дельвиг получил строжайшее предупреждение от самого Бенкендорфа, пережив тяжёлое нервное потрясение, окончательно подорвавшее и без того слабое здоровье. Случайная январская простуда до времени свела его в могилу 14 (26) января 1831 года.
Вопросы и задания
1. Что ценил Пушкин в творчестве своего лицейского товарища? Почему он считал, что Дельвиг – «грек духом»?
2. Какую роль сыграла деятельность Дельвига в литературном процессе 1820 – начала 1830-х годов?
3. Чем ценны творческие искания Дельвига в области русской народной поэзии?
Пётр Андреевич Вяземский (1792–1878)
П. А. Вяземский принадлежал к числу старейшин в кругу поэтов пушкинской плеяды. Он родился в Москве в семействе потомственных удельных князей, в среде старинной феодальной знати. Хотя к началу XIX века она изрядно оскудела, но всё ещё сохраняла горделивый дух дворянской фронды, с презрением относившейся к неродовитой публике, окружавшей царский трон.
В 1805 году отец поместил сына в петербургский иезуитский пансион, потом Вяземский поучился немного в пансионе при Педагогическом институте, а в 1806 году по настоянию отца, озабоченного вольным поведением сына, вернулся в Москву, где пополнял своё образование частными уроками у профессоров Московского университета.
В 1807 отец умер, оставив пятнадцатилетнему отроку крупное состояние. Началась рассеянная жизнь, пирушки, карты, пока Н. М. Карамзин, ещё в 1801 году женившийся на сводной сестре Вяземского Екатерине Андреевне, не взял его под свою опеку и не заменил ему рано ушедшего отца.
В грозные дни 1812 года Вяземский вступил в московское ополчение, участвовал в Бородинском сражении, где под ним одна лошадь была убита, а другая ранена. За храбрость он был награждён орденом Станислава 4-й степени, но болезнь помешала ему участвовать в дальнейших боевых действиях. Он покидает Москву с семейством Карамзиных и добирается до Ярославля, откуда Карамзины уезжают в Нижний Новгород, а Вяземский с женой – в Вологду.
Литературные интересы Вяземского отличаются необыкновенной широтой и энциклопедизмом. Это и политик, и мыслитель, и журналист, и критик-полемист, и автор ценнейших «Записных книжек», мемуарист, выступивший с описанием жизни и быта «допожарной» Москвы, поэт и переводчик. В отличие от своих молодых друзей, он ощущал себя всю жизнь наследником века Просвещения, с детства приобщившимся к трудам французских энциклопедистов в богатой библиотеке своего отца.
Но литературную деятельность он начинает как сторонник Карамзина и Дмитриева. В его подмосковном имении Остафьево периодически собираются русские литераторы и поэты, назвавшие себя «дружеской артелью»: Денис Давыдов, Александр Тургенев, Василий Жуковский, Константин Батюшков, Василий Пушкин, Дмитрий Блудов – все будущие участники «Арзамаса». Вяземский ориентируется тогда на «лёгкую поэзию», которую культивируют молодые романтики. Ведущим жанром является литературное послание, в котором Вяземский прославился описаниями прелестей уединённого домашнего бытия («Послание к Жуковскому в деревню», «Моим друзьям Жуковскому, Батюшкову и Северину», «К друзьям», «К подруге», «Послание Тургеневу с пирогом»). К ним примыкают экзотические «Прощание с халатом», «Устав столовой» и др. В этих стихах утверждается мысль об естественном равенстве, характерная для просветителей и осложнённая рассуждениями о превосходстве духовной близости над чопорной знатностью:
Гостеприимство – без чинов,
Разнообразность – в разговорах,
В рассказах – бережливость слов,
Холоднокровье – в жарких спорах,
Без умничанья – простота,
Весёлость – дух свободы трезвой,
Без едкой желчи – острота,
Без шутовства – соль шутки резвой.
Это стихи, подчёркнуто свободные от всякой парадности, культивирующие независимость, изящное безделье, вражду к любому официозу. Особенностью дружеских посланий Вяземского является парадоксальное сочетание поэтической условности с реалиями конкретной, бытовой обстановки. В послания проникают обиходные слова, шутки, сатирические зарисовки. Отрабатывается повествовательная манера, близкая к непритязательному дружескому разговору, который найдёт отражение в романе Пушкина «Евгений Онегин». В «Послании к Тургеневу с пирогом» Вяземский пишет:
Иль, отложив балясы стихотворства,
(Ты за себя сам ритор и посол),
Ступай, пирог, к Тургеневу на стол,
Достойный дар и дружбы и обжорства!
Вслед за дружескими посланиями создаётся серия эпиграмм, ноэлей, басен, сатирических куплетов, в которых насмешливый ум Вяземского проникает в самую суть вещей, подавая их в остроумном свете. Предметы обличений – «староверы» из шишковской «Беседы», эпигоны Карамзина, консерваторы в политике. О Шаховском Вяземский скажет:
Ты в «Шубах» Шутовской холодный,
В «Водах» ты Шутовской сухой.
Убийственную пародию создаёт Вяземский на распространённый в начале века жанр сентиментальных путешествий – «Эпизодический отрывок из путешествия в стихах. Первый отдых Воздыхалова»:
К нему навстречу из лачужки
Выходит баба; ожил он!
На милый идеал пастушки
Лорнет наводит Селадон,
Платок свой алый расправляет,
Вздыхает раз, вздыхает два,
И к ней, кобенясь, обращает
Он следующие слова:
«Приветствую мольбой стократной
Гебею здешней стороны!»…
Известный мемуарист, собрат Вяземского по «Арзамасу» Филипп Филиппович Вигель, вспоминая о литературной жизни начала 1810-х годов, писал: «В это же время в Москве явилось маленькое чудо. Несовершеннолетний мальчик Вяземский вдруг выступил вперёд и защитником Карамзина от неприятелей, и грозою пачкунов, которые, прикрываясь именем и знаменем его, бесславили их… Карамзин никогда не любил сатир, эпиграмм и вообще литературных ссор, а никак не мог в воспитаннике своём обуздать бранного духа, любовию же к нему возбуждаемого. А впрочем, что за беда? Дитя молодое, пусть ещё тешится; а дитя куда тяжёл был на руку! Как Иван-царевич, бывало, князь Пётр Андреевич кого за руку – рука прочь, кого за голову – голова прочь». Нанося удары направо и налево, Вяземский определяет свою эстетическую позицию, не совпадающую с позицией «школы гармонической точности».
Во-первых, как наследник просветительской культуры XVIII века, он неизменно противопоставляет поэзии чувства поэзию мысли. Во-вторых, он выступает против гладкости, стёртости, изысканности поэтического стиля: «Очень люблю и высоко ценю певучесть чужих стихов, а сам в стихах нисколько не гонюсь за этой певучестью. Никогда не пожертвую звуку мыслью моею. В стихе моём хочу сказать то, что сказать хочу; об ушах ближнего не забочусь и не помышляю… Моё упрямство, моё насилование придают иногда стихам моим прозаическую вялость, иногда вычурность». Избегая поэтизации, Вяземский шёл в русле развития русской поэзии, которая в пушкинскую эпоху стала решительно сближать язык книжный с языком устным. Отступление от стиля «гармонической точности» приводило к некоторой дисгармоничности и стилистической пестроте его поэзии:
Язык мой не всегда бывает непорочным,
Вкус верным, чистым слог, а выраженье точным.
С середины 1810-х годов в творчестве Вяземского совершаются заметные перемены. В феврале 1818 года он определяется на государственную службу в Варшаву чиновником для иностранной переписки при императорском комиссаре Н. Н. Новосильцеве. Он знает, что по заданию государя его непосредственный начальник работает над проектом русской конституции. Свое вступление в ответственную должность Вяземский сопровождает большим стихотворением «Петербург» (1818), в котором, возрождая традицию русской оды, пытается воздействовать на благие начинания государя. Подобно Пушкину в «Стансах», он напоминает Александру о великих деяниях Петра:
Се Пётр еще живый в меди красноречивой!
Под ним полтавский конь, предтеча горделивый
Штыков сверкающих и веющих знамён.
Он царствует ещё над созданным им градом,
Приосеня его державною рукой,
Народной чести страж и злобе страх немой.
Пускай враги дерзнут, вооружаясь адом,
Нести к твоим брегам кровавый меч войны,
Герой! Ты отразишь их неподвижным взглядом,
Готовый пасть на них с отважной крутизны.
Образ «Медного всадника», созданный здесь Вяземским, отзовётся потом в одноимённой поэме Пушкина. Воспевая вслед за этим век Екатерины, поэт считает, что не следует завидовать прошлому:
Наш век есть славы век, наш царь – любовь вселенной!
Намекая на освободительную миссию Александра в Европе, Вяземский даёт в финале царю свой урок:
Пётр создал подданных, ты образуй граждан!
Пускай уставов дар и оных страж – свобода.
Обетованный брег великого народа,
Всех чистых доблестей распустит семена.
С благоговеньем ждёт, о царь, твоя страна,
Чтоб счастье давши ей, дал и права на счастье!
«Народных бед творец – слепое самовластье», —
Из праха падших царств сей голос восстает.
Страстей преступный мрак проникнувши глубоко,
Закона зоркий взгляд над царствами блюдет,
Как провидения недремлющее око.
Вяземскому казалось, что его мечты о конституционной монархии в России, совпадающие полностью с мечтами Северного общества декабристов, вскоре станут реальностью. В тронной речи, при открытии в 1818 году польского сейма, Александр сказал: «Я намерен дать благотворное конституционное правление всем народам, провидением мне вверенным». Вяземский знал в это время «больше, чем знали сами декабристы: он знал, что написана уже конституция Российской империи и от одного росчерка Александра зависит воплотить её в жизнь». Однако хорошо изучивший характер Александра Адам Чарторижский в своих «Мемуарах» писал: «Императору нравились внешние формы свободы, как нравятся красивые зрелища; ему нравилось, что его правительство внешне походило на правительство свободное, и он хвастался этим. Но ему нужны были только наружный вид и форма, воплощения же их в действительности он не допускал. Одним словом, он охотно согласился бы дать свободу всему миру, но при условии, что все добровольно будут подчиняться исключительно его воле».
При радушной встрече с государем после тронной речи Вяземский передал ему записку от высокопоставленных и либерально мыслящих чиновников-дворян, в которой те всеподданнейше просили о позволении приступить к рассмотрению и решению другого важного вопроса об освобождении крестьян от крепостной зависимости.
И вот в 1821 году во время летнего отпуска Вяземский получил письмо от Новосильцева, в котором государь запрещал ему возвращаться в Варшаву. Это изгнание так оскорбило Вяземского, что он демонстративно подал прошение о выключении его из звания камер-юнкера двора, носимого с 1811 года.
Итогом этих событий явилось знаменитое стихотворение Вяземского «Негодование» (1820). Безымённый доносчик писал Бенкендорфу: «Образ мыслей Вяземского может быть достойно оценен по одной его стихотворной пьесе «Негодование», служившей катехизисом заговорщиков (декабристов!)». Николай Кутанов (псевдоним С. Н. Дурылина) в давней работе «Декабрист без декабря», посвящённой Вяземскому, дал непревзойдённый разбор этого стихотворения, который мы приводим ниже.
«“Негодование” – это и призыв, и прокламация: оно изобличает, негодует, призывает. Тоном страстного ораторского монолога стихотворение напоминает “Смерть поэта” Лермонтова. Оно резче, ярче по тону самых горячих монологов Чацкого. Поэт в первых же строках отрекается от исконного права поэта на вымысел:
Я правде посвятил свой пламенный восторг;
Не раз из непреклонной лиры
Он голос мужества исторг.
Мой Аполлон – негодованье!
При пламени его с свободных уст моих
Падёт бесчестное молчанье
И загорится смелый стих.
Это – гневный “Аполлон”» Рылеева во “Временщике”, а не умеренный и конституционный “Аполлон” Пушкина в “Вольности” – притом “Аполлон” нашего поэта не боится цензуры: стихи Вяземского как будто с тем и писаны, чтобы они “в печати не бывали”, чтоб “их и так иные прочитали”. Первые аккорды “негодования”, по силе их настроенности, – аккорды, извлечённые рукою декабриста: доноситель тут не солгал Бенкендорфу. Декабристу принадлежит и всё дальнейшее: Александровская Россия изображена у Вяземского красками Рылеева:
Насильством прихоти потоптаны уставы;
С ругательным челом бесчеловечной славы
Бесстыдство председит в собрании вельмож.
Читатель 20-х годов переводил это “собрание вельмож” – “Государственным Советом”, детищем Александра I, а в эпоху Священного Союза без комментариев было ясно, кто эти “отцы народов”, которых поэт “зрел господствующих страхом”, кто эти “владыки”, у которых “советницей” видит он “губительную лесть”. Картину неправосудия и ябеды, рисуемую далее Вяземским, можно найти у многих поэтов и публицистов декабря:
Законы, правоты священные орудья, —
Щитом могучему и слабому ярмом, —
но ни у кого, исключая Пушкина, нельзя встретить такого нападения на реакционное ханжество конца 10-х годов:
Зрел промышляющих спасительным глаголом,
Ханжей, торгующих учением святым,
В забвенье Бога душ – одним земным престолам
Кадящим трепетно, одним богам земным.
Если эти стихи попадали в мистический причет Голицына, Фотия и др., то дальнейшее являлось гневным развёртыванием позднейшей пушкинской строки: “Гурьев грабил весь народ”:
Хранители казны народной,
На правый суд сберитесь вы;
Ответствуйте: где дань отчаянной вдовы?
Где подать сироты голодной?
Корыстною рукой заграбил их разврат,
Презрев укор людей, забыв небес угрозы,
Испили жадно вы средь пиршеских прохлад
Кровавый пот труда и нищенские слёзы;
На хищный ваш алтарь в усердии слепом
Народ имущество и жизнь свою приносит;
Став ваших прихотей угодливым рабом,
Отечество от чад вам в жертву жертвы просит.
У редкого из декабристов можно отыскать столь яркое нападение на одну из основ крепостного государства – на насильственное выжимание податями и поборами экономических соков из крепостных масс. Ни в “Деревне” Пушкина, ни в “Горе от ума” нет такого нападения. <…>
Но Вяземский, движимый Аполлоном “негодования”, оказался в своих стихах не только поэтом декабризма, каким был Пушкин, но и поэтом декабря, каким был Рылеев: “катехизис” заканчивается призывом на Сенатскую площадь:
Он загорится, день, день торжества и казни,
День радостных надежд, день горестной боязни!
Раздастся песнь побед вам, истины жрецы,
Вам, други чести и свободы!
Вам плач надгробный! вам, отступники природы!
Вам, притеснители! вам, низкие льстецы!»[39]39
Николай Кутанов (С. Н. Дурылин). Декабрист без декабря // Декабристы и их время. Том 2. М., 1932. – С. 214–218.
[Закрыть]
И всё-таки Вяземский не был членом тайного общества декабристов. В «Исповеди», написанной в 1829 году, он так объяснял непонятную для властей свою непричастность к декабристским организациям: «Всякая принадлежность тайному обществу есть уже порабощение личной воли своей тайной воле вожаков. Хорошо приготовление к свободе, которое начинается закабалением себя!»
Что же касается недругов своих, вызвавших прилив негодования, то Вяземский как-то по их поводу сказал: «Одна моя надежда, одно моё утешение в уверении, что и они увидят на том свете, как они в здешнем были глупы, бестолковы, вредны, как они справедливо и строго были оценены общим мнением, как они не возбуждали никакого благородного сочувствия в народе, который с твёрдостию, с самоотвержением сносил их как временное зло, ниспосланное Провидением в неисповедимой Своей воле. Надеяться, что они когда-нибудь образумятся и здесь, безрассудно, да и не должно. Одна гроза могла бы их образумить. Гром не грянет, русский человек не перекрестится. И в политическом отношении должны мы верить бессмертию души и Второму Пришествию для суда живых и мертвых. Иначе политическое отчаяние овладело бы душою» (запись 1844 года).
В художественном отношении «Негодование» представляет сложный сплав традиций высокой оды с элегическими мотивами, особенно ярко звучащими во вступлении. Весь устремлённый к гражданской теме, Вяземский не удовлетворён ни карамзинской поэтикой, ни поэтической системой Жуковского. Последнему он серьёзно советует: «Полно тебе нежится в облаках, опустись на землю, и пусть, по крайней мере, ужасы, на ней свирепствующие, разбудят энергию души твоей. Посвяти пламень свой правде и брось служение идолов. Благородное негодование – вот современное вдохновение».
В таком же ключе воспринимает Вяземский и романтизм Байрона. Английский поэт становится сейчас его кумиром, но не поэт «мировой скорби» видится ему в Байроне, а тираноборец, протестант, борец за свободу Греции. Потому «краски романтизма Байрона» сливаются у Вяземского с «красками политическими». В оде «Уныние» Вяземский изображает не столько само психологическое состояние уныния, сколько размышляет над причинами и фактами реальной жизни, его порождающими. Элегический мир не осуществившихся надежд и мечтаний сопрягается в стихотворении с миром гражданских чувств, идей и образов, выдержанных в декламационно-ораторском, архаическом стиле. Жанр унылой элегии раздвигает свои границы, личностно окрашивая «слова-сигналы» их поэтического гражданского словаря. В результате голос поэта резко индивидуализируется, политические размышления и эмоции приобретают только ему, Вяземскому, свойственную интонацию. В произведение входит историзм в понимании современного человека, лирического героя.
При этом Вяземский-критик впервые ставит в своих статьях романтическую проблему народности. Она касается и его собственных произведений. Поэт настаивает на том, что у каждого народа свой строй, своя манера мышления, что русский мыслит иначе, чем француз. Важным шагом на пути творческого воплощения народности явилась элегия Вяземского «Первый снег» (1819), откуда Пушкин взял эпиграф к первой главе «Евгения Онегина»: «И жить торопится, и чувствовать спешит».
Романтики считали, что своеобразие национального характера зависит от климата, от национальной истории, от обычаев, верований, языка. И вот Вяземский в своей элегии сливает лирическое чувство с конкретными деталями русского быта и русского пейзажа. Суровая зимняя красота отвечает особенностям характера русского человека, нравственно чистого, мужественного, презирающего опасности, терпеливого при ударах судьбы:
Презрев мороза гнев и тщетные угрозы,
Румяных щёк твоих свежей алеют розы.
Вяземский даёт картину русского санного пути, которая очаровала Пушкина, подхватившего её при описании зимнего пути Евгения Онегина:
Как вьюга лёгкая, их окриленный бег
Браздами ровными прорезывает снег
И, ярким облаком с земли его взвевая,
Сребристой пылию окидывает их.
Эта тема растёт и развивается в поэзии Вяземского и далее в стихах «Дорожная дума» (1830), «Ещё дорожная дума» (1841), «Масленица на чужой стороне» (1853). Вяземский открывает прелесть в безбрежном покое русских снежных равнин, ощущая связь с ними раздольной русской души, внешне неброской, но внутренне глубокой. «Ещё тройка» стала популярным романсом на музыку П. П. Булахова:
Тройка мчится, тройка скачет,
Вьётся пыль из-под копыт,
Колокольчик звонко плачет
И хохочет, и визжит.
По дороге голосисто
Раздаётся яркий звон,
То вдали отбрякнет чисто,
То застонет глухо он.
Словно леший ведьме вторит
И аукается с ней,
Иль русалка тараторит
В роще звучных камышей.
Русской степи, ночи тёмной
Поэтическая весть!
Много в ней и думы томной,
И раздолья много есть.
Прянул месяц из-за тучи,
Обогнул своё кольцо
И посыпал блеск зыбучий
Прямо путнику в лицо.
Кто сей путник? И отколе,
И далёк ли путь ему?
По неволе иль по воле
Мчится он в ночную тьму?
На веселье иль кручину,
К ближним ли под кров родной
Или в грустную чужбину
Он спешит, голубчик мой?
Сердце в нём ретиво рвётся
В путь обратный или вдаль?
Встречи ль ждёт он не дождётся
Иль покинутого жаль?
Ждёт ли перстень обручальный,
Ждут ли путника пиры
Или факел погребальный
Над могилою сестры?
Как узнать? Уж он далёко!
Месяц в облако нырнул,
И в пустой дали глубоко
Колокольчик уж заснул.
В позднем творчестве Вяземского всё настойчивее и отчётливее начинает звучать христианская тема, соединённая с глубокой народностью. Приведём в пример его стихотворение «Сельская церковь»:
Люблю просёлочной дорогой
В день летний, в праздник храмовой
Попасть на службу в храм убогий,
Почтенный сельской простотой.
Тот храм, построенный из бревен,
Когда-то был села красой,
Теперь он ветх, хотя не древен,
И не отмечен был молвой.
И колокол его не звучно
Разносит благовестный глас,
И самоучка своеручно
Писал его иконостас.
Евангелие позолотой
Не блещет в простоте своей,
И только днями и заботой
Богат смиренный иерей.
Но храм, и паперть, и ограду
Народ усердно обступил,
И пастырь набожному стаду
Мир благодати возвестил.
Но простодушней, но покорней
Молитвы не услышать вам:
Здесь ей свободней, здесь просторней
Ей воскриляться к Небесам.
И стар, и млад, творя поклоны,
Спешат свечу свою зажечь;
И блещут местные иконы,
Облитые сияньем свеч.
Открыты окна… в окна дышит
Пахучей свежестью дерeв,
И пешеход с дороги слышит
Крестясь, молитвенный напев.
В согласьи с бедностью прихода
Ничто не развлекает взгляд:
Кругом и бедная природа,
И бедных изб стесненный ряд.
Но всё святыней и смиреньем
Здесь успокоивает ум,
И сердце полно умиленьем
И светлых чувств, и чистых дум.
Поедешь дальше, – годы минут,
А с ними многое пройдёт,
Следы минувшего остынут
И мало что из них всплывёт.
Но церковь с низкой колокольней,
Смиренный, набожный народ,
Один другого богомольней,
В глуши затерянный приход,
Две, три березы у кладбища,
Позеленевший тиной пруд,
Селенья, мирные жилища,
Где бодрствует нужда и труд,
Во мне не преданы забвенью!
Их вижу, как в былые дни,
И освежительною тенью
Ложатся на душу они.
Вопросы и задания
1. Расскажите о юности Вяземского, о его участии в Бородинском сражении.
2. Охарактеризуйте литературные интересы Вяземского, «дружескую артель» в подмосковном имении Остафьево.
3. Оцените своеобразие жанра литературного послания и его в творчестве Вяземского.
4. Дайте характеристику эпиграммам и пародиям Вяземского.
5. Покажите особенности гражданской лирики Вяземского («Петербург», «Негодование», «Уныние»). Почему эти стихи позволили назвать Вяземского «декабристом без декабря»?
6. Раскройте национальную тему в стихах Вяземского «Первый снег», «Зимние карикатуры», «Дорожная дума», «Ещё тройка», «Масленица на чужой стороне», «Сельская церковь».
