Читать книгу "Наблюдательные пункты"

Куда пропали эксперты
Почему мы перестали вдаваться в детали и чем мозг таксиста отличается от мозга пользователя фейсбука

Работа журналиста состоит не только в том, чтобы сообщить о событии: нужно еще найти специалиста, который бы мог его компетентно откомментировать. В этом смысле журналистом в России быть легко: для каждого отдельного сегмента реальности, как правило, существует единственный эксперт, способный рассказать что-то внятное. Насчет пробок и развязок нужно звонить Михаилу Блинкину, по поводу градостроительства – Григорию Ревзину (который сам журналист, но по доброте душевной не откажет), про образование – поэту и уполномоченному по правам ребенка Евгению Бунимовичу. Это чрезвычайно удобно – но от этого немного тревожно: если бы я был не журналистом, а президентом Медведевым, мне было бы несколько неуютно от мысли, что, скажем, о положении дел в исламском мире могут рассказать полтора человека в стране, и то не факт, что ко мне их пустят. А если, не дай бог, случится нашествие саранчи? Кому звонить, чтобы узнать про саранчу?

Почему экспертов так мало – вряд ли нужно объяснять. По ряду причин в последние 20 лет в стране были востребованы в основном эксперты в области углеводородов и торгово-закупочных операций, всем прочим было несладко. К тому же быть узким специалистом, способным растолковывать свое знание неспециалистам, – это совсем особенный талант. К тому же даже если такие специалисты и есть, принимающие решение инстанции к ним не очень-то прислушиваются.

С другой стороны, жизнь вроде бы устраивается так, что не обязательно иметь в шаговой доступности специалиста по саранче: достаточно набрать в «Гугле» слово «саранча» – и весь массив накопленных человечеством знаний о саранче к твоим услугам. Но согласитесь, что оказаться наедине с саранчой, имея под рукой лишь ноутбук с включенным интернетом, по-прежнему как-то страшно.

На днях (извините за хвастовство) я оказался в нью-йоркском Музее естественной истории, там проходила выставка про мозг. Я давно догадывался, что мозг у людей устроен очень по-разному, но выставка подтвердила это с научной точки зрения. Любая узкая специализация, тщательные занятия чем бы то ни было, меняет структуру мозга – устанавливает устойчивые нейронные связи в одних его отделах, ослабляет в других. У виолончелистов развит отдел, отвечающий за мелкую моторику левой руки, у таксистов увеличен гиппокамп – орган, отвечающий за обработку пространственной информации, у джазовых музыкантов в момент импровизации угасает активность в лобных долях, контролирующих формально-логическое мышление. Проблема в том, что пользование «Гуглом», фейсбуком и ютьюбом перестраивает мозг в одну и ту же сторону, вне зависимости от того, что ты ищешь: информацию про саранчу или последний ролик Леди Гаги. Интернет неизбежно заставляет заниматься мультитаскингом, делать одновременно дюжину дел, что ведет к увеличению объема оперативной памяти и ослаблению аналитических способностей; не успевая вдаваться в детали, ты неизбежно останавливаешься на самых банальных утверждениях и общих местах.

Почему саранча? Потому что ЦРУ так подстроило, потому что гастарбайтеры понаехали, потому что единороссы все деньги украли – вот и вся экспертиза.

21 марта 2011

Комменты жгут
Скажи мне, как ты расставляешь запятые, и я скажу тебе, кто ты

Если бы журнал «Афиша» выходил в середине 90-х, в один прекрасный день на первых его полосах наверняка появилась бы колонка про виртуальную реальность – как воплощение мира будущего, а заодно и духа времени. На самом деле под виртуальной реальностью обычно имелся в виду обычный интернет, но почему-то колумнистов середины 90-х страшно завораживал в сети именно аспект иллюзорности и анонимности: надо же, можно общаться с людьми, прикинувшись одноногой чернокожей лесбиянкой, – и при этом никогда не догадаться, действительно ли ты разговариваешь с разбитной разведенкой из Западного Дегунино. А как же живое человеческое общение – волновались колумнисты? Можно ли что-то понять про человека, не видя его глаз, жестов, выражения лица? Не обедняет ли это наш мир, не запутывает ли безнадежно отношения?

По счастью, на свете существуют знаки препинания.

Как выяснилось со временем, специфику общения в сети определяет не анонимность, а скорее отсутствие корректуры. В комментах и блогах каждый пишет буквально-таки как дышит, орфографический словарь Лопатина никому не указ, и это неожиданно создает ту самую искомую человеческую атмосферу. Речь не о пресловутом «олбанском» наречии (любимая тема колумнистов середины 2000-х) – искаженные правила тоже правила, чтобы правильно расставлять ошибки в словах «кросавчег» или «пейсатель», тоже нужна известная самодисциплина, – а о тех мелких патологиях, которые у каждого свои. Правописание и пунктуация оказались удивительно точным аналогом языка жестов: посмотри, как человек расставляет запятые, – и сразу многое про него становится понятно. Если каждое предложение прерывается такими многозначительными многоточиями… причем в самых неожиданных… местах, да еще после многоточий… не ставится пробел, – скорее всего, перед нами гордая юная девица, злоупотребляющая социальной сетью «Вконтакте». Если человек внезапно посреди фразы НАЧИНАЕТ ОЖЕСТОЧЕННО ШАРАШИТЬ КАПСЛОКОМ – значит, нервы ни к черту. Если капслок начИнаЕт прИхОТлиВо пеРЕпутЫВатЬСя со сТРочНыМи (а еще в промеzhутках неожиданно проскакивает латиниtsа) – хотелось бы верить, что у человека просто сломалась клавиатура, но лучше обратиться к специалисту. Активисты прокремлевских молодежных движений не любят ставить мягкий знак в глаголах, оканчивающихся на «-ться». Писатели – единственные люди на земле, употребляющие глагол «схарчить». Кавычки, в которые вдруг «заключаются» самые безобидные «термины», свидетельствуют о некотором внутреннем конфликте автора. Человек, пишущий очевидную гадость и снабжающий ее смайликом, – патентованный му… ак.

В последнее время я с ужасом ловлю себя на том, что все эти орфографические патологии начинают просвечивать сквозь вполне живую речь реальных людей. Вот Медведев, к примеру, расставляет между фразами невидимые смайлики (причем по нескольку подряд и без двоеточий). Анна Чапман очевидным образом разговаривает транслитом. Телеведущий Соловьев часто ставит рядом вопросительный и восклицательный знаки. Начинаешь задумываться – а сколько пробелов между словами ставит Сечин? А употребляет ли Парфенов точки с запятыми? А у Путина как?

Путин как раз, кажется, пишет без ошибок. Хотя вот это еще ровным счетом ни о чем не говорит.

6 апреля 2011

Allyouneedislike
Что приходит на смену пиару

Со времен книги [битая ссылка] «Generation П», экранизацию которой как раз сейчас показывают в кинотеатрах, принято считать, что все вокруг пиар. К пиару сводится любая публичная активность и даже ее отсутствие: [битая ссылка] фотографии Ксении Собчак занимают половину страниц любого журнала, потому что у нее пиар такой, фотографий [битая ссылка] Пелевина не существует, потому что у него пиар такой, Путин ездит на желтой «калине» – это пиар, Ходорковский садится в тюрьму – это тоже пиар, и солнце встает, и весна сменяет зиму – потому что пиар, пиар, пиар.

Исходная пелевинская концепция предполагает, что под иллюзорным покрывалом пиара скрывается шершавая реальность: все заняты однообразной и не очень привлекательной деятельностью (пилят бабло), но периодически надевают какую-то маску – крепкого хозяйственника, пламенного революционера или расфуфыренной фифы – и выкидывают не свойственные им трюки, чтобы привлечь к себе внимание других субъектов распила и тем самым упрочить и углубить процесс пиления. То есть если [битая ссылка] Навальный борется с коррупцией – это пиар такой, а на самом деле он агент ЦРУ (проект «Справедливой России», марсианский шпион, рвущийся к власти ворюга и кровопийца – ненужное зачеркнуть). Естественное следствие такого взгляда на вещи – всеобщий цинизм и недоверие (см. песню Шнурова [битая ссылка] «Химкинский лес»): everybody lies, никого не жалко.

Но есть ощущение, что это уже не работает. Речь не о том, что все революционеры и фифы – искренние и последовательные ребята и в их честности нельзя усомниться. Скажите, кто-то правда считает, что Навальный борется с коррупцией ради пиара, а на уме у него совсем другое? Навальный, Собчак, президент Медведев, [битая ссылка] группа «Война», авторы проекта «Поэт и гражданин» и все хоть сколько-то заметные персоны делают то, что они делают, без всякого двойного дна: Собчак фотографируется, «Война» [битая ссылка] обливает ментов мочой, а Медведев радуется новому айпэду не потому, что это им нужно для раскрутки, – только это и есть смысл и содержание их деятельности. Увидеть в этой деятельности миссию, большой и цельный сюжет тоже не получается: они занимаются своим делом не ради пиара – но и не ради утверждения какой-то вечной истины. А затем, чтобы им ставили лайк.

Последовательная политика, основанная на цельной и непротиворечивой идеологии, постепенно отмирает: более-менее все политические силы выступают за все хорошее и против всего плохого и действуют по ситуации, то есть придумывают в каждый отдельный момент статус, за который можно получить максимум лайков. Вот упомянутый выше «Поэт и гражданин». Смысл его не в том, чтобы открыть новые истины, а в том, что это смешно, поэтому люди нажимают на лайк и делают ретвит. А [битая ссылка] снятие роликов с эфира так раздражает всех не потому, что это наступление на свободу слова (кого она, если честно, волнует), а потому, что это делается по каким-то сложным долгосрочным соображениям, которым невозможно поставить лайк. Или группа «Война» – при всем уважении к тому, как самоотверженно они бросаются лбом на стенку, – зачем они идут [битая ссылка] драться с омоновцами с годовалым ребенком на руках? Потому что это подрывает основы полицейского государства? Или дает юным активистам пример, как себя вести? Или решает любые другие политические проблемы? Боюсь, резон здесь только в том, что из этого получатся крутые картинки, которым будут ставить лайк. И всем же понятно, что ребенку лучше было бы остаться дома и послушать сказку, – но сидеть дома с ребенком не круто. Эту картинку не перепостят. Анлайк.

19 апреля 2011

«Фукусима», любовь моя
К чему приводит проникающая радиация

Вот приходишь ты к врачу, совсем, говоришь, кашель замучил. Врач ощупывает спину фонендоскопом, отправляет сдавать кровь из пальца, делать рентген. А потом говорит – это у вас, батенька, бактериальная инфекция. Или: кажется, у вас аллергия на шерсть. Или: возможно, в бронхи попало инородное тело. Если вы пройдете с одним и тем же снимком и анализом крови по нескольким врачам, с огромной вероятностью получите несколько взаимоисключающих диагнозов. Однажды мне случилось лежать в больнице, в неврологическом отделении, в какой-то момент в палату привезли непрерывно кашляющего человека землистого цвета – проверять, не вызван ли его кашель каким-нибудь смещением межреберных позвонков (поскольку все предыдущие гипотезы не подтвердились). На следующий день у него случайно обнаружили рак в терминальной стадии, еще через день он умер.

Похожую ситуацию можно было наблюдать недавно во время аварии на АЭС «Фукусима». Объяснить, что там происходит и чем все это закончится, пытались компетентнейшие люди и авторитетнейшие ресурсы: газета The Guardian вела прямую трансляцию, собирая информацию из десятков источников, газета The New York Times рисовала схемы устройства реактора, лучшие ученые самой технологичной страны объясняли, объясняли – и из этих объяснений становилось понятно, что никто ничего не понимает. Ну то есть топливные стержни плавятся, защитная оболочка повреждена, радиоактивную воду сбрасывают в океан, но все это, переводя на медицинский язык, симптомы, а что на самом деле происходит внутри организма – пациент скорее жив или скорее мертв?

Люди быстро привыкают к плохим новостям. Спустя месяц после аварии заголовки типа «Роботы вошли внутрь „Фукусимы“ и тут же сделали неприятное открытие» воспринимаются скорее как курьез, уже не хочется выяснять, что это за открытие и стоит ли из-за него бежать в укрытие. Кажется, все эти новости вообще придуманы затем, чтоб легче было не замечать главного: в мире действуют необъяснимые силы, которые невидимым и неслышимым образом приводят к непредсказуемым последствиям. Медиа всего мира обсуждают состояние топливных стержней – а тем временем радиация уже проходит сквозь живые клетки, незаметно меняет их структуру, делает необратимым фатальный исход.

Возможно, если бы роботы зашли внутрь российской государственной машины, они тоже бы сделали неприятное открытие: кажется, у нее рак. Клетки организма, которые должны, по идее, охранять его от внешних воздействий и обеспечивать его жизнедеятельность, необратимым образом мутировали и теперь пожирают здоровые, уничтожают их без видимой причины, используют их как строительный материал для новых вилл и яхт. Но что с этим делать и к чему это приведет – специалисты сказать не в силах, остается лишь обсуждать второстепенные симптомы: раскол внутри тандема и прочую интерактивную инфографику. А еще есть доктора, которые говорят, что это не злокачественная опухоль, а необходимая ступень на пути к модернизации. А еще можно поменять начальника условно левой партии и соорудить рядом партию условно правую – тогда вообще пойдут дела. Работают ленты информагентств, а рядом, буквально под поверхностью, происходит нечто незаметное и едва беспокоящее, как писал когда-то Дмитрий Быков: сгущаются силы неясной природы, я слышу их рост и уснуть не могу.

3 мая 2011

Ностальгия по советскому
О чем мы тоскуем, когда тоскуем по СССР

«Но только когда напьюсь, мне снится Советский Союз», – пел Сергей Шнуров в самом начале 2000-х. С тех пор повзрослели дети, Союза уже не видевшие, иронически-китчевая мода на советское – симачевские футболки и проч. – изрядно осточертела, а новая российская власть приложила максимум усилий к тому, чтобы Союз не снился, а прямо-таки мерещился наяву. И все-таки, несмотря ни на что, по-прежнему снится. Новые клипы молодых музыкантов чуть более, чем полностью, нарезаны из советского кино и мультфильмов, ролики Пьехи на фейсбуке мелькают не сильно реже, чем клипы Леди Гаги, по ЖЖ разлетаются цветные фотографии Москвы 30-х с восторженными комментами: как же было хорошо, как прекрасно.

Кажется, это какой-то новый сорт ностальгии – не имеющий отношения к митингам КПРФ, «Старым песням о главном» и воспоминаниям о колбасе за два двадцать. Советская цивилизация, к добру или худу, окончательно уехала в прошлое, и смотреть на Москву 30-х можно теперь совершенно незаинтересованным взглядом: это ностальгия по временам, в которых нас не было и, кажется, никогда уже не будет, с тем же чувством российский зритель смотрит сериал «Mad Men». И уже не так важно, что по соседству с офисами роскошных мужчин с Мэдисон-авеню митинговали «Черные пантеры», а по пустынным улицам Москвы 30-х ездили черные воронки: внимание к тому времени не связано с желанием вернуться в него или воссоздать его в будущем, в нем по-настоящему цепляет что-то не имеющее отношения к политическому строю или повседневному быту. А вот что?

Позднесоветская реальность дана нам в ощущениях единственным образом – в позднесоветском кино. Психологи утверждают, что давние воспоминания со временем замещаются в сознании воспоминаниями об этих воспоминаниях, в результате мы помним (даже те, кому есть чего помнить) не довольно жесткую реальность 60—70-х, а «Три тополя на Плющихе» или в лучшем случае «Три дня Виктора Чернышева». И пожалуй, главное отличие этих тополей и дней от их нынешних аналогов – помимо того что машин было мало, и юбки носили другого фасона, и у актеров такие лица, каких сейчас не бывает, – заключается в ритме и интонации. Советское кино – даже какой-нибудь совсем уже перестроечный «Курьер» – развивается в темпе, совершенно не свойственном нынешней жизни (не говоря уж о фильмах): вот герой медленно выходит из подъезда, спокойно идет через двор, встречает приятеля, останавливается, говорит, слушает. И никто никуда не спешит, даже курьер, которому вроде бы по должности положено. Ну и собственно разговоры – как правило, медленная, спокойная речь, с долгими паузами, которая чисто физиологически воспринимается иначе, чем приблизительно 100% современного российского ТВ и радио с его агрессией на грани истерики. Нынешняя тоска по советскому, как правило, не более чем скрытое желание жить в более человеческом ритме, и чтоб на тебя не орали, и ничего такого уж специфически советского в этом ощущении нет.

И безотносительно к отношениям с нашим советским прошлым и перспективам нашего общего будущего – этот ритм и эта интонация, как Царство Божие, всегда внутри нас. Хотя бы в виде воспоминаний.

23 мая 2011

Почему в России такой юмор
«Кырпыч», «Шикарус» и другие приколы на каждом шагу

От этого не спрячешься нигде, особенно на дороге. Проезжает справа малолитражка, на заднем стекле наклейка: «Вырасту – стану джипом». Маячит впереди автобус, на нем огромные буквы: «ШИКАРУС». «Паркуюсь хуже, чем целуюсь», «Кто понял жизнь, тот не спешит работать», «Мужики – как пирожки: либо с капустой, либо с яйцами» – только по запросу «прикольные наклейки на авто» «Яндекс» выдает 860 тысяч страниц. А еще бывают «прикольные афоризмы», «прикольные стишки», «прикольные статусы для «Одноклассников», «прикольные картинки на аву в «Вконтакте». Прикольным бывает более-менее все, и в огромных количествах. Я нашел даже «прикольные бутерброды» – умоляю, трижды подумайте, прежде чем набирать эти слова в поле поиска, найденное по ссылке вы не сможете выкинуть из головы никогда.

Шутить в таких промышленных количествах – довольно трудоемкое занятие, к тому же не всегда понятен его смысл. Вот какой резон называть магазин одежды «КЫРПЫЧ» – от этого модники c удвоенной силой ломиться будут? А ведь наверняка возникают проблемы с регистрацией, с оформлением документов, в управе 10 раз переспрашивают – какая-какая буква? Или еще пример – покупает человек машину Nissan Note, но что-то его не радует: приходится отдирать от крышки багажника жестяную букву, приклеивать ее на новое место, следить за тем, чтоб все было ровно и симметрично, и вообще тратить уйму времени, чтобы под задним стеклом появилось новое название марки – ENOT! Вот теперь класс, жить можно.

Приколы поджидают нас на каждом шагу и в каждой сфере жизнедеятельности – не случайна бешеная популярность программы «Прожекторперисхилтон»: в стилистике постоянного (и временами даже несколько утомительного) вышучивания каждого слова непрерывно общается подавляющее большинство взрослого мужского населения (не исключая автора этих строк). Но в результате эта самая большая часть разучилась понимать юмор как таковой – если на нем не висит табличка, где написано большими буквами «ПРИКОЛ». Речь даже не о жестоком юморе режиссера Балабанова или об издевательствах над человечеством режиссера фон Триера – а о более очевидных примерах. Вот выходит, предположим, президент РФ на первую свою пресс-конференцию и начинает с дико серьезным лицом рассуждать о достоинствах северного оленя. Если б за его спиной висел логотип «Comedy Club» – вся телевизионная аудитория ухахатывалась бы, а без логотипа – ну, вроде бы так и надо. И наоборот – все, что говорится под вывеской «ПРИКОЛ», перестает действовать как шок и провокация: представьте, если бы Курехин рассказывал проЛенина-гриба в программе «Прожекторперисхилтон» – никто бы и бровью не повел. В результате мы имеем назойливый и беспомощный юмор – и довольно забавную реальность, в которой мало кто опознает смешное. Представьте только, если убрать все вывески «СМЕЯТЬСЯ ЗДЕСЬ» и снять стилизованный под документальные съемки про Администрацию Президента или, скажем, окружение Кадырова ситком, – кому от этого будет смешно? православным хоругвеносцам? прокремлевским блогерам? управлению по борьбе с экстремизмом? Хорошо смеется тот, кто смеется последним, – и в этом случае, кажется, последними будем не мы.

1 июня 2011

Что угрожает Дворцу пионеров
Реформы во Дворце пионеров и попытки модернизировать детство

Пожалуй, это самое странное место в Москве. Огромная асимметричная площадь, по одну сторону – распластавшееся по земле модернистское здание, похожее на постройки Оскара Нимейера в городе Бразилиа, по другую – типичный позднесоветский обком, в центре (а вернее – как-то вкривь и сбоку) возносится в небо металлическая игла, непонятно кем и для чего созданная. От иглы тоже куда-то вбок и по кривой уходит дорожка – к странному и опять же асимметричному козырьку с колоннами, рядом с ними – памятник Мальчишу-Кибальчишу. На этой площади нет парковок, торговых центров, ресторанов с открытой верандой – но на ней бьет сильнейший, непонятной природы ток. Это площадь перед Дворцом пионеров на Воробьевых горах – пространство, которого в нынешней Москве просто не может быть.

Когда общественность бросилась защищать Дворец пионеров от захвата, или закрытия, или разрушения, мало кто понимал, в чем дело; даже самые пламенные защитники Дворца вряд ли могут в точности сказать, что ему угрожает. То ли тренер Алины Кабаевой решила открыть там гимнастическую школу, то ли гимнастики не будет, но кружки сделают платными, а может, кружки оставят, зато учинят реконструкцию с выселением – в любимом лужковском жанре. Мы еще не знаем, в чем угроза, – но сразу соглашаемся, что она есть. И понятно почему: по любым параметрам Дворец не выдерживает конкуренции – не то что с элитными новостройками, которых можно без счета навтыкать на его территории, а даже с другими, более прогрессивными детско-юношескими учреждениями. Его населяют ансамбль «Купавушка», коллектив «Соловушка», фотостудия «Московское окно» и кружок судомоделистов; любой сторонний наблюдатель согласится, что этому месту необходима модернизация. И помимо гимнастики от Ирины Винер тут нужно немедленно открыть школу фотографии Ольги Свибловой и школу современного искусства Иосифа Бакштейна, соорудить бар с безалкогольным мохито и устроить на площади концерт группы «Тесла Бой». И, конечно же, люди за это проголосуют – в том числе рублем. И Дворец с его нынешним содержимым истает как дым – хотя бы потому, что все эти соловушки и вереюшки никого не хотят победить и сдадутся без боя. Смущает одно.

Странно видеть эти слова на страницах журнала «Афиша» – но вообще, с какой стати мы решили, что люди, которым нравится «Тесла Бой», больше заслуживают права на жизнь, чем люди, которым нравится ансамбль «Соловушка»? И почему мы считаем, что дети должны любить все то, что мы считаем прогрессивным? И отчего нам кажется, что социально одобряемые занятия для них важнее, чем бесполезные, на первый взгляд, знания – ценные не как преимущество в будущей взрослой конкурентной борьбе, а сами по себе? Даже если исходить из той предпосылки, что любой квадратный сантиметр должен приносить если не прибыль, то пользу – о’кей, давайте сделаем из Дворца музей той эпохи, когда детей учили не эффективности и современности, а самой способности познавать, открывать, удивляться неизвестному, выходить за собственные пределы; ведь другого места, где об этих утраченных ценностях говорила бы сама архитектура, может, и в мире нет.

Но в сегодняшней Москве польза понимается иначе – оттого и страшно за Дворец, что бы там ему ни угрожало.

14 июня 2011