Читать книгу "Наблюдательные пункты"

Что стало с символами перестройки
Ближайшие выходные можно считать, по меньшей мере, промежуточным итогом политической зимы 2011/12: седьмого мая состоится очередная инаугурация Путина, все эти дни по городу будут проходить акции оппозиции – и, кажется, людей придет на них значительно меньше, чем три месяца назад. Юрий Сапрыкин объясняет, чем отличаются протесты начала десятых от протестов конца восьмидесятых и что должно произойти, чтобы они стали похожи

В России, как известно, надо жить долго – но в наш век высоких скоростей даже на малой дистанции можно увидеть, как колесо сансары делает полный оборот. Нынешняя демократизация и борьба с авторитарным режимом – как минимум вторая на моем недолгом веку, и надо сказать, что первая освободительная кампания, образца конца 80-х, проходила не в пример веселее. Помимо прочих вдохновляющих факторов, тогда совершенно не возникало вопроса, за кого мы и чего хотим добиться, – это было как-то самоочевидно: если оставить в стороне выкладки экономистов в толстых журналах, условные «мы» были за то, чтобы вместо Кобзона на ТВ показывали «Аквариум», чтобы напечатали Солженицына, чтобы восстановили разрушенные храмы, чтобы в Россию могли приезжать всякие там Deep Purple и Scorpions, чтобы на Арбате уличные танцоры крутили нижний брейк, а байкеры могли разъезжать на таких мотоциклах и с таким грохотом, какие сочтут нужным, это и была в тогдашнем представлении свобода.

Если бы во времена программы «Взгляд», вовсю пропагандировавшей байкеров, рок-н-ролл и восстановление церквей, мне показали нынешнюю картинку новостей, я бы решил, что мир сошел с ума: наместники заново отстроенных храмов проклинают тех, кто ходит на митинги, байкеры грохочут за веру, президента и отечество, Deep Purple и Scorpions разве что не целуются с первыми лицами авторитарного режима, лидеры рок-движения в лучшемслучае заявляют, что к политике не хотят иметь никакого отношения, а иногда прямо выражают желание набить морду белоленточникам. Разве что танцоры брейка никак не проявляют свою верноподданическую позицию – им просто все равно. Символы предыдущей революции оказались на новом витке оплотом сил реакции – сюжет, в общем, не новый и оттого не менее печальный: понятно, что даже Цой, будь он жив, пел бы сейчас про звезду по имени Солнце на посиделках у Суркова (точно так же понятно, что Высоцкий и Шукшин были бы в 1990-е постоянными авторами газеты «Завтра»), и от этой мысли немного не по себе.

Но предположим: если байкеры, священники и рок-звезды теперь за красных, кто тогда за белых? Что такое сегодня знаки сопротивления, символы освобождения? Фейсбук? Группа «Рабфак»? Мотороллеры? Дабстеп? «Эхо Москвы»? Pussy Riot? В нынешних протестах странным образом отсутствуют даже не эстетика или стиль, а какие-то общезначимые вещи, про которые всем понятно – в этом есть что-то такое, чем меняют мир. Разумом мы понимаем, что цель происходящих процессов – обеспечение гражданских прав, укрепление государственных институтов, восстановление справедливости – насущна и необходима, но хотелось бы к чему-то прикипеть еще и сердцем.

Тут важно понимать вот что: такими символами могли бы стать и фейсбук, и мотороллеры, и даже группа «Рабфак» – но штука в том, что относительно всех этих вещей освобождение уже состоялось, ради них не надо нарушать запреты и прорываться на другую сторону: мы привыкли к тому, что они просто есть. Премудрые власти не трогали в течение 2000-х ни частную жизнь, ни культурную сферу, ни свободу передвижений, ни (за исключением самых рейтинговых газет и телеканалов) свободу информации – их интересовали только финансовые потоки, результаты выборов и наиболее радикальные политические ячейки. Единственная свобода, которой отчетливо не хватало среднему горожанину, была свобода публично выражать свое мнение относительно премудрых властей, в том числе посредством выхода на улицу – и в этом смысле для многих решающим знаком освобождения стал сам факт выхода на Болотную. Впрочем, оттого что в этом выходе на площадь (и особенно в событиях, за ним последовавших) оказалось слишком мало рок-н-ролла, противоречия, вызвавшие этот выход, никуда не делись: городские жители, привыкшие существовать в свободной и конкурентной среде, и представители всех ветвей и ответвлений власти, ведущие себя так, будто вокруг феодальный строй, по-прежнему живут в разных временах и несовместимых пространствах. И с этими противоречиями, начиная буквально-таки с сегодняшнего дня, что-то будет происходить.

А происходить с ними могут разные вещи. Может случиться так, что городские жители научатся как-нибудь обходиться без драйва и веселья: нет его, и не надо. Если речь идет о том, чтобы привести в соответствие свою уже достигнутую свободу и состояние властных институтов, которые этой свободе поминутно угрожают, – то придется заниматься нудной работой, без особого рок-н-ролла, и в этой работе совершенно не важен тот факт, прет ли тебя от этой работы – и тем более ставят ли тебе лайки окружающие. А может быть и так, что эти самые властные институты вдруг решат, что достигнутых ранее свобод стало как-то слишком много, и полезут в частную жизнь, в дела религиозные, в интернет, в постель – и тогда чаемая эстетика освобождения появится сама собой. Если цветные колготки на голове становятся поводом тащить человека в отделение, а целоваться на людях, оказывается, запрещено законом, значит, сегодняшний рок-н-ролл, брейк-данс и «Харлей-Дэвидсон» – это и есть цветные колготки на голове и прилюдные поцелуи. Не хотелось бы, чтобы события пошли именно по этому сценарию, но если завтра читатели этого текста проснутся и обнаружат, что их социальная сеть заблокирована, главным редактором журнала «Афиша» назначена Кристина Потупчик, а поездка на выходные в Берлин теперь требует специального разрешения от какогонибудь синодального отдела нравственности РПЦ, им же не надо будет спрашивать, какая у нас позитивная программа и где тут символы сопротивления? Иногда, чтобы почувствовать ценность воды, надо оказаться в пустыне – будем надеяться, что ненадолго.

А когда – и если – мы окажемся в пустыне, важно помнить еще одну вещь: любое освобождение состоит из череды поражений, и в каждый отдельный момент времени кажется, что все пропало. Если вспомнить предыдущую перестройку – то все ее пять с лишним лет были прожиты более-менее с одним и тем же ощущением: все, теперь точно кранты, сейчас будут закручивать гайки. Ельцина уволили, про Кинчева написали в газете, что он фашист; про Солженицына на уровне политбюро заявили, что не напечатают никогда, в Тбилиси танки, «Ассу» не выпускают на экран, неформалов гоняют, «Взгляд» закрывают, в Вильнюсе танки, в Баку танки, в Москве танки, везде танки. Я прекрасно помню, как вечером 19 августа 1991-го мы с друзьями сидели и обсуждали, что все, теперь это точно навсегда. Через два дня от сил реакции, которые уверенно одерживали все более убедительные победы на каждом коротком отрезке, не осталось и следа: чем темнее ночь, тем скорей рассвет.

И в исторической перспективе понятно, что будет дальше: свобода нас встретит радостно у входа, но принесет с собою не совсем то, о чем мечтали, а через несколько лет и вовсе сменится жестоким разочарованием. И снова будет неприятно – но совсем по-другому, и те достижения, что принес с собою новый виток освобождения, никуда не денутся, и борьба будет вестись за что-то такое, что кажется сейчас незаметным или совсем не важным (а условные дабстеп и фейсбук в этой борьбе окажутся на службе силы зла). И все это точно случится – но это случится потом.

А что с нами будет через неделю – ведает только Аллах.

5 мая 2012

Как имена собственные влияют на протестное движение
Чистые, Болотная, Тахрир и другие новые пароли и ориентиры

«Как вы яхту назовете, так она и поплывет», – пел бравый капитан Врунгель; в переводе на общественно-политический язык это означает, что слова играют человеком, выбор имен, сравнений, аналогов никогда не бывает случаен; как назовешься, так и будет. В московских протестах последнего полугода еще в самом начале – в момент исторического перехода с площади Революции на Болотную – помимо явной политической борьбы происходила скрытая игра в слова, попытка заклясть события их названиями и выходными данными. Чистые, Болотная, Сахарова, Лубянка – теперь кажется, что все это было неспроста, и уж тем более не случайно, что последнее по времени шествие (также известное как битва с ОМОНом) проходило по бывшей улице Георгия Димитрова, обвиненного в 1933-м в поджоге Рейхстага. Тем более интересно, как сами протестующие пытаются обозначить то, в чем участвуют – или, точнее, в чем хотели бы участвовать: ну допустим, Удальцов, объявляя «Марш миллионов», мог не знать, что точно так же называлась вашингтонская акция Луиса Фаррахана и его организации «Нация ислама», но остальные референсы – Майдан, Тахрир, движение Occupy – приводятся явно со знанием дела; вопрос в том, почему именно они. Напрашивается ответ, что от неумеренного пользования твиттером у людей становится память короткая – на ум приходят лишь самые недавние события; но, может быть, есть еще какие-то скрытые резоны, заставляющие вспоминать именно их.

Майдан, Тахрир, Occupy. В двух этих историях преследовалась вполне конкретная цель – отстранить от власти президента (предположительно, незаконно избранного или же засидевшегося на своем посту), у третьей внятно артикулируемой цели не было. Большинство участников двух акций настаивали на повороте страны к либерально-западному пути развития – активисты третьей, напротив, требовали его пересмотра. На Тахрире были кровь и человеческие жертвы, на Майдане обошлось, оккупантов Уолл-стрит изрядно отмутузили, но, кажется, им это только прибавило остроты ощущений. Если что-то их всех объединяет, то, пожалуй, две вещи: 1) метод – «выйти и не уходить» и 2) результаты – все они в долгосрочном итоге добились чего-то совсем не того, на что рассчитывали.

Наверное, так можно сказать про абсолютно любую революцию, и уж тем более про то, что было пережито нами же в 1991-м, но там, помимо борьбы с коммунистическим строем (удачной) и идеалистических представлений о строе будущем (не оправдавшихся), был некий набор мечт, которые вполне себе сбылись: свободный выезд за рубеж, сто сортов колбасы в магазинах, Солженицын на каждой книжной полке. Что уж говорить о происходивших чуть западнее бархатных революциях, где по большому счету – пусть даже с драмами и лишениями, но все же – как обещали, так и вышло. Понятно, что ориентироваться на эти примеры довольно сложно: для этого нынешней России не хватает сплоченных профсоюзов, оппозиционно настроенной церкви, влиятельных партий, Валенсы, Гавела или хотя бы Ельцина на танке (а также собственно танка) и главное – хоть какого-то подобия национального единства. Но все же: выбирая пароли и ориентиры, в каком-то смысле мы выбираем судьбу – и не хотелось бы, чтобы через год-другой за все эти сравнения и параллели нам было бы мучительно больно.

21 мая 2012

Почему политики в России не похожи на людей
Общеизвестный кризис доверия к здешним политикам возникает не потому, что у них программы неправильные, – а потому, что они как будто боятся быть открытыми

Если соберетесь когда-нибудь на экскурсию в [битая ссылка] Звездный городок, обратите внимание на памятник Гагарину. На первый взгляд, ничего выдающегося – Гагарин идет куда-то, заложив руку за спину, не в скафандре и не в мундире, а в чем-то гражданском, как будто из дома вышел. И только если обойти памятник по кругу, можно заметить главное: в спрятанной за спину руке Гагарин держит бронзовую ромашку.

Культуролог Сергей Кузнецов недавно читал у памятника Абаю лекцию о ностальгии по СССР: по версии С.К. в Советском Союзе не происходило, в общем, ничего исключительного – в каждую отдельную эпоху во всем мире творилось примерно одно и то же, только здесь все принимало особенно резкие черты. С этой точки зрения, ромашка в руке первого космонавта – тоже не есть что-то особенное: во всем мире в 60-е ходили с ромашками в руках, украшали ими волосы на Хейт-Эшбери или дарили их полицейским на баррикадах Латинского квартала – время как-то само собой располагало к идеализму и простым проявлениям человечности. Точно так же понятно, что сейчас любая публичная фигура с условной ромашкой (томиком стихов, греческой амфорой) в руке выглядела бы если не глупо, то как минимум ненатурально – будь то Обама, Моуринью или Стас Михайлов: понятно, что эту ромашку придумали, сорвали и отфотошопили пятьдесят специально обученных пиарщиков, а сама публичная фигура от таких проявлений любви к своим ближним бесконечно далека (хотя у Обамы все равно убедительно получается). Непрерывная медиатизация всего приводит к тому, что условную ромашку – если вдруг она завелась у тебя в руке – надо скорее прятать, иначе на нее наделают фотожаб и понапишут издевательских реплаев в твиттере. Ну и вообще – ромашка, вынутая из-за спины, есть ложь.

Но в России, как верно заметил Кузнецов, все принимает особенно резкие черты: почему-то люди, попадающие здесь в фокус хоть сколько-то массового внимания, моментально лишаются всяких человеческих черт (за исключением способности хамить на пресс-конференциях). Общеизвестный кризис доверия к здешним политикам возникает не потому, что у них программы неправильные или они не могут найти слова, отвечающие так называемым «чаяниям простых людей», – а потому, что они как будто боятся быть слабыми, смешными, добрыми, открытыми. Пусть не такими, как Гагарин (допустим, время ушло), – но хотя бы такими, как Ельцин: чтобы им можно было сопереживать – и видеть, что они, хотя бы изредка, сопереживают нам. Почему из всех высказываний в публичном политическом поле только от твиттера Навального и телефонных прослушек Немцова (и, будем честными, от некоторых шуток Путина) нет ощущения, что его создает специально запрограммированный генератор человеческой речи? Посмотрите хоть на конкурс «Евровидения» – впервые за всю историю Россия отправила туда не раскрашенную восковую куклу, а смешных и трогательных [битая ссылка] бабок (иные из них, кстати, почти ровесницы Гагарина) – и сразу оказалось, что для поднятия патриотизма не нужно размахивать флагами и устраивать бесконечные ток-шоу про то, почему Россия хорошая, а все другие остальные такое дерьмо, достаточно показать живых людей, таких же, какие рассказывали тебе сказки в детстве, и каким ты когда-нибудь станешь сам, и сразу становится понятно, почему эту страну невозможно не любить.

А вообще, полезно представлять, глядя на человека, что бы он мог держать в руке, заложенной за спину, – и боюсь, ответ на сакраментальный вопрос «Если не Путин, то кто» так и не будет найден, пока в случае с практически всеми возможными кандидатами представляется то ли кукиш в кармане, то ли камень за пазухой, то ли пелевинский глиняный пулемет, превращающий все, на что он направлен, в пустоту.

4 июня 2012

Почему хорошо называть вещи своими именами
Практика спасательного отряда «Лиза Алерт» как пример того, что ад где-то за углом

В конце мая в «Винзаводе» показывали выставку спасательного отряда «[битая ссылка] Лиза Алерт» – если кто не знает, это такая летучая бригада добровольцев, которые ищут потерявшихся детей. О деятельности «Лиза Алерт» за последний год написаны тонны статей – и эта деятельность действительно производит впечатление: несколько десятков людей по первому сигналу бросают все дела и несутся за сотни километров прочесывать глухой лес – и в итоге, как правило, действительно находят несчастных полуживых детей, которых не смогли отыскать ни пожарные, ни милиция, ни хорошо экипированные отряды МЧС. Но на самой выставке поражает другое – собственно истории о том, как теряются дети. Ну то есть это даже нельзя назвать историями – настолько буднично это происходит. Отошел от машины, пока родители выгружали вещи из багажника. Увидел красивый цветок в метре от знакомой тропинки. Пошел играть на детскую площадку, что на другой стороне речки. Достаточно одной секунды, одного неверного шага – и спокойная, счастливая жизнь превращается в ад.

Жить с постоянным ощущением, что ад где-то за углом, мало кому хочется – и выставка «Лиза Алерт» хороша уже тем, что проясняет эту ситуацию, делает невидимое видимым: да, ад, да, за углом. После этого начинаешь как-то по-другому смотреть на российские политические новости, и даже не в том смысле, что по сравнению с потерявшимися детьми любое высказывание Медведева или там депутатская инициатива – это просто кукольные шашни. А просто хорошо, когда наступает ясность. Вот, к примеру, началась регистрация новых партий – и сразу все в ужасе: кровавый режим устроил подставу, сейчас возникнет штук 500 новых партий – и начнут грызть друг другу глотки, а Путин будет сидеть да посмеиваться. А по-моему, это прекрасно – так и проявляется истинная расстановка сил в обществе: конечно, этих партий и должно быть 500, а еще лучше 500 тысяч, а для некоторых персонажей, судя по дискуссиям в фейсбуке, хорошо бы завести персональные партии на одного человека, и самое главное – ни одна из этих партий не должна идти на компромиссы ни с какой другой. Или вот – 18-летней девушке, которая 6 мая на Болотной кинула, предположительно, камень куда-то в сторону ОМОНа (то есть в любую сторону, поскольку ОМОН был везде), грозит до 8 лет тюрьмы. Это ужасно? Это ужасно, но, с другой стороны, это обнажает суть того, как все тут устроено: чтобы сесть в тюрьму на 8 лет, не нужно делать ничего противозаконного, достаточно отойти на метр от знакомой тропинки и попасться в объектив недружелюбной видеокамеры – и все, никакой спасательный отряд не поможет. Или новый закон о митингах, из которого следует, что тебя в любой момент могут оштрафовать на любую сумму за что угодно, – сдается мне, что эта правовая норма и так вполне успешно действовала, но теперь она зафиксирована в имеющем юридическую силу документе, невозможно больше делать вид, что ее нет, – разве это не здорово?

Хорошо, когда вещи названы своими именами. От сумы да от тюрьмы отделяет один неверный шаг. Каждый за себя, и Бог против всех. Ад где-то за углом. Потерявшимся детям не на кого надеяться, кроме спасательной службы господней – о существовании которой дети даже не знают, но должна же быть такая: чтоб прогнала кого нужно, а кого надо – спасла. Не может же такой не быть.

18 июня 2012

Что общего между поражением футбольной сборной и закрытием умных журналов
Фатальный недостаток любви как причина всех наших неудач

В одной из серий «Смешариков» – возможно, вы не знаете, но этот мультсериал посвящен крайне серьезным вещам, – так вот, в одной из серий разворачивается принципиальный спор о природе современного футбола. Лосяш считает, что путь к победе – это тактика: расстановка игроков на поле, точные задания, схемы взаимодействия и т.д.; Копатыч, пренебрегая тактической подготовкой, упирает на настрой: нужно, чтоб глаза горели, и пыль летела из-под копыт, и тогда победа у нас в кармане. Дискуссия о причинах поражения российской сборной на Евро поразительно напоминает спор Лосяша и Копатыча – притом что большинство спорящих, по крайней мере из числа непрофессионалов, выступают на стороне последнего: конечно, сборная вылетела из группы, потому что игроки зажрались, спешат к своим «мерседесам» и вообще Родину не любят. Объяснять все беды недостатком любви к Родине – такая же давняя здешняя традиция, как и проигрыши российской сборной, и понятно, что миллиарды и «мерседесы» не всем мешают летать по полю – у Криштиану Роналду их, пожалуй, побольше будет, чем у Аршавина, и ничего. Но почему-то не покидает ощущение, что в этом случае правы и Лосяш, и Копатыч. Кажется, где-то есть точка, в которой тактика и настрой сходятся: правильное исполнение заданий, наивысший профессионализм – это и есть горение, и страсть, и любовь. И наоборот: у каждого игрока российской сборной в каждый отдельный момент были свои причины поступить именно так, а не иначе, – болела пятка, мяч соскользнул с ноги, вспомнился злой тренер из детской спортивной школы, – а в итоге все эти частные мотивы складываются в общую историю, смысл которой не сводится ни к пятке, ни к тактике, ни даже к футбольной сборной, и заключается в каком-то фатальном недостатке любви – к Родине, самим себе, друг к другу, – из-за которого все неудачи. Лосяш и Копатыч спорили недавно еще по одному важному поводу: почему закрываются хорошие журналы, а лучшие в стране главные редакторы остаются без работы – по коммерческим причинам или потому, что так распорядился кровавый режим. И в этом споре, опять же, оба правы – в зависимости от наведения резкости: в каждом частном случае есть свои причины, денежные или человеческие, и точно не имеющие отношения к политике, а если посмотреть на всю картину в целом – то получается, что из осколков разбитых редакций складывается слово «Путин» (в конце концов, им же тоже в огромной степени движут коммерческие интересы). И даже бог с ним, с конкретным Путиным, это просто удобный термин для обозначения такой тактики и настроя, когда хорошо сделанная вещь только мешает, с ней слишком много хлопот, ей фатально недостает любви. Это такая тактика и настрой, при которой умный журнал с сотнями тысяч читателей всегда будет проигрывать вестнику из жизни баночек с кремом, валяющемуся без движения в парикмахерских. При которой ума и таланта вполне хватает на то, чтобы проорать под фонограмму «Давай, Россия, давай-давай!», – но уже не хватает, чтобы одиннадцать человек на поле правильно разыграли между собою мяч. Это все частные случаи, разрозненные звенья, но почему-то, как их ни складывай, они снова и снова с тупым упорством собираются в одну и ту же, как выразился классик, гребаную цепь.

29 июня 2012