Читать книгу "Небо нашей любви. Часть первая"

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ВОЙНА

…выпускной бал был в полном разгаре. Вихрем школьного вальса он кружил уже бывших выпускников, которые этой самой короткой ночью в году, входили во взрослую и полную приключений жизнь, которую им предстояло прожить. Чувство свободы завораживало: девочки в ситцевых платьях, мальчишки в белых рубашках, кружащиеся со своими одноклассницами в ритмах вальса – и вся эта трогательная картина, вызывала среди учителей и счастливых родителей неподдельное умиление.

Краснов, нежно обнимая Ленку за талию, тихо на ухо прошептал:

– Леночка пора! Наше время заканчивается, – сказал Валерка, – У нас остались считанные часы, быть вместе!

– Ты хочешь сказать, что моя карета вновь превратится в тыкву, кони в крыс, а мои наряды в старые рваные тряпки?

Ленка мило улыбнулась, но даже сквозь ее улыбку высвечивалась легкая грусть, которая уже стала наполнять ее душу. Она ведь прекрасно знала, что их время неумолимо сокращается, и уже сегодня, Краснов, покинет ее, поселив в ее сердце вместо себя, тоску зеленую. Она хоть и выглядела радостной, но это была лишь видимость – видимость казаться в глазах окружающих, счастливой и беспечной. В тот миг, слезы уныния и безграничной печали у нее в душе, уже начали давать свои всходы.

– Ну, что Золушка, нам пора…

– Мой принц, ну, еще минуточку. Это ведь наш последний с тобой школьный вечер. Разве тебе не хочется потанцевать, побыть с ребятами?…

Краснов взглянул на часы и без всяких эмоций, механическим голосом сказал:

– У нас Золушка, осталось всего три часа…

– Как – ты ведь говорил завтра!

– Это вчера было завтра, а сегодня уже наступило сегодня. Мы целый час уже живем во вчерашнем завтра. – мудрено сказал Краснов.

Ленка была до безумия влюблена в Краснова и даже не представляла своей жизни без него. В этот миг она находилась в таком состоянии, когда одно сказанное слово, могло вызвать в ней приступ истерики.

– Разве ты не хочешь проводить меня, – спросил он Лену.

Краснов наполненными печалью глазами смотрел на ее реакцию, а все его мысли были о Луневой. В одном его кармане лежал проездной билет на летний поезд «Смоленск – Симферополь», а в другом «аттестат зрелости».

– Ты забыла Золушка, что сегодня самая короткая ночь в этом году? – спросил Валерка, расплываясь в улыбке.

– А поезд!? – спросила Лена, слегка дрожащим голосом. Она предчувствовала, что сейчас, именно в эту минуту, ее Валерка обязательно скажет:

– «Утром»!

Сердце девушки еще сильнее сжалось от боли. Секунды, словно остановились, вытянувшись в одну сплошную линию. В одно мгновение звук вальса, как– то затих, и среди внезапно наступившей тишины, она услышала только его голос. Отдельные радостные лица танцующих одноклассников в один миг превратились в стоящие манекены с мертво улыбающимися гримасами. Краснов, глядя на нее в упор, словно нараспев сказал:

– Утром!

– Утром – переспросила девушка.

Слезы мгновенной пеленой накатили на глаза Леди, и весь мир в каплях девичьих слез, словно в калейдоскопе, задрожал и тут же перевернулся вверх ногами. К горлу подкатил комок, который, словно невидимый кран, перекрыл ей дыхание, и как ей тогда показалось, сквозь лившуюся мелодию «Амурских волн», она прошептала:

– А, как же я!? Как же я!? Ты вот так, просто меня оставишь одну?

Краснов улыбнулся и, посмотрев в глаза своей уже гражданской жене, сказал:

– А я хочу тебя украсть! Ты со мной, – спросил Краснов.

Времени на раздумье у Луневой совсем не оставалось. Как ей показалось, от ее сердца в это мгновение отрывался огромный кусок, который кровоточил и нестерпимо жег, словно разгоревшийся кусок каменного угля. Пересилив себя, чтобы окончательно не разреветься, Ленка схватила его за руку, и сжала так, что тот чуть не взвыл от боли.

– Я хочу! Я хочу быть сегодня с тобой! Ведь мы уже не скоро встретимся!

Выскочив из круга, их уже никто не мог остановить. Однажды вкусив запретный плод физической близости, молодых с каждым разом все больше и больше тянуло друг к дружке, а дикая страсть, срывала с них одежды, при каждом свидании. И они, как подобает молодым, соединялись в тот миг и телом, и душей, чтобы еще прочнее слиться в единое целое, превратившись в такой суцельный монолит вечной любви.

– Пошли ко мне, – сказал Краснов, обнимая Луневу за талию, – время сейчас дороже денег.

Сквозь полумрак июньской ночи Валерка шел с Ленкой через город, прижимая ее к себе. Они о чем—то говорили, лишь через каждые сто метров останавливались, целовались – долго и жадно, словно вдоволь старались насладиться бурлящей в их душах страстью. Они, словно предчувствовали, что уже совсем скоро судьба разведет их на тысячу лет без права переписки. Город спал. Некоторые пары влюбленных и выпускников, занимали пустующие скамейки в парках и городских скверах: пили вино, читали стихи и даже не представляли себе, что уже скоро, всего через три часа, начнется та война, которая перечеркнет все их судьбы жирной, кровавой чертой.

Девчонки в белых платьях, словно невесты, сидели, укрывшись пиджаками своих парней, которые были с любовью накинуты им на плечи. Парни хорохорились, читали стихи, играли на гитарах, и впервые признавались в любви своим одноклассницам.

Город спал. Стрелки знаменитых часов над «Курляндским магазином» на улице Ленина, уже отсчитывали последние минуты той мирной жизни, которая останется в их памяти, как самое счастливое время. Никто еще не знал, что, дожив до утра, они все войдут в новую историческую эпоху – эпоху войны. Время, словно огромный и острый нож разрежет их жизнь – «до и после».

– Тихо как…

Сказала Ленка, глядя в звездное небо. Она держала Краснова за руку и была беспредельно счастлива, и даже боль предстоящей разлуки, как—то незаметно отошла на задний план.

– Тепло и тихо, – повторил Краснов, нежно целуя Ленку в губы. – Тихо и тепло…

– Странная какая ночь! Совсем еще недавно солнце ушло за горизонт, а уже поднимается на Востоке. Посмотри, уже забрезжил рассвет, – сказала Лунева, удивляясь явлению природы.

– Ты не хочешь прибавить шаг? У нас и так остается мало времени, – сказал ей Валерка. – Мне еще тебе надо столько всего сказать.

– Я хочу, чтобы молодость была вечной! Я хочу, чтобы мы любили так же бесконечно, как вся наша вселенная, – кричала Ленка от радости, и широко раскинув руки, словно птица, размахивала букетом цветов, и кружилась, кружилась словно балерина, по улицам ночного Смоленска.

Наверное, на Земле в эту минуту, не было девушки счастливее ее. Сердце хоть и рвалось наружу, в предчувствии разлуки, но она искренне верила, что уже через год они поженятся, и тогда, ей не придется скрывать свою любовь, и таиться по зарослям цветущей сирени.

Как только дверь в квартиру захлопнулась, Валерка одержимый мужской страстью, прижал Луневу к двери. Он целовал ее губы, целовал ее шею, и как мужчина наполненный страстью любви, вцепился в подол платья, стараясь поскорее стянуть его с ее тела.

– Краснов, какой ты неудержимый, – сказала Лунева, захлебываясь от разгорающейся страсти, – у меня даже дух перехватывает от твоего темперамента.

Она, схватив Валерку за расстегнутую рубашку, потянула следом за собой в комнату.

Теперь у нее не было такого страха, как тогда зимой на новый год. Она познавшая тайну любви, была готова отдаваться Краснову по первому его желанию и в любом месте. Валерка стал для нее настолько родным и близким, что она не могла даже сомневаться в нем, в чистоте его отношений к ней. С трясущимися от жгучего желания руками, они срывали друг с друга одежды, абсолютно не стесняясь своей первозданной наготы. Наоборот их обнаженные тела привлекали друг друга с еще большей силой, с той силой которая нужна была для не для собственного телесного удовольствия, а для зачатия их плода любви.

– Знаешь, как я люблю тебя, – шептал Валерка, упиваясь молодым телом Луневой, которая от закипающей в ней страсти, готова была лезть на стену от его прикосновений и ласк. После продолжительной и умопомрачительной прелюдии Краснов, словно ненасытный зверь, входил в нее, и до неистовства упивался ее плотью, доводя Луневу до нескончаемого оргазма. Ленка, закрыв глаза, третий раз «умирала» от накатывающих на нее волн физического блаженства, и тут же «воскресала», чтобы вновь и вновь слиться с Валеркой в вечном танце любви. Ей хотелось, хотелось и хотелось ощущать Краснова внутри себя до тех пор, пока горячая волна не накрывала ее миллионом одновременных уколов, бегущих по телу. Инстинктивно, она обхватывала ногами Валерку и вдавливала в себя, старясь, таким образом, целиком опустошить его «семенной фонд». Она чувствовала, как его семя, наполняет ее внутренний мир, и от этого, ей становилось до сумасшествия хорошо. Уже потом, лежа на животе, она что—то рисовала на его груди указательным пальцем и улыбалась от бесконечного девичьего счастья.

Ее красивые бедра, ее округлые бархатные ягодицы, освещенные светом уличного фонаря, радовали глаз Краснова. Он любил смотреть на свою Ленку, восхищаясь ее классическими формами, которые в те далекие времена вдохновляли художников, которые самозабвенно передавали их на холсты. Порой, он ловил, себя на мысли, что завидует сам себе. Завидует, тому, что его любит женщина поразительной красоты. Она вновь и вновь возбуждала в нем неудержимое желание близости. Вновь и вновь он бросался в этот омут любви, чтобы доведя Леди до очередного «взлета», завершить то, что было ему начертано на скрижалях его судьбы.

– И что ты, что там пишешь такое? – шепотом спросил Краснов, чувствуя на своей груди замысловатые вензеля.

– Пишу! – тихо ответила Леди. – Пишу что надо, то и пишу!

– А что пишешь? – спросил Валерка. —Давай угадаю…

– Угадай!? – ответила она, игриво, улыбаясь. Теплыми губами, она нежно целовала его в губы, и прижавшись к нему телом, ощущала его тепло, и ту энергетику, которая очередной раз будоражила в ней все ее чувства.

Валерка приняв условия игры, и сосредотачивался, постарался прочесть то, что выводила на его груди Лунева.

– «Я тебя люблю!», – сказал он. – Это просто… Я уже знаю, что ты написала…

– Что же? – шепотом спросила Лена, заглядывая парню в глаза.

– Ты написала… Ты написала… «Я тебя хочу»…

– А вот и не угадал! Неправильно! Я написала – я тебя…

Валерка перебил ее, не дав договорить, и несколько раз повторил:

– Хочу, хочу, хочу, хочу, хочу…

После этих слов он вновь страстно обнимал ее впиваясь в ее губы, соски и плоский животик, чтобы через мгновение вновь оказаться там, где он каждой клеткой организма он ощущал ее.

Утро подкрадывалось с невиданной скоростью. За синим полумраком ночи, небо озарилось странным кровавым багрянцем. Страшный цвет неба воскресного утра 22 июня настораживал, и даже чем—то пугал загулявшие пары. Ночная тьма отступала под яростным напором света, напоминая, что самая короткая ночь в году уже подошла к концу.

Валерка взглянул на часы и, с ужасом, мгновенно вскочил, хватая одежду.

– Опоздаю! Я же опоздаю на поезд!

– Как уже? – спросила удивленно Лунева, прикрываясь простынею.

– А я, что не говорил тебе, что поезд в пять пятнадцать!

– Нет! Ты просто сказал – утром!

– Леночка, солнышко мое! Давай быстрее одеваться! Опоздаем…

Тут до Луневой дошло, что время ее счастья сжалось пропорционально времени оставшегося до поезда. В душе вновь, что—то лопнуло, и из груди вырвался глухой стон, сопровождаемый обильными слезами. В полной беспомощности она осталась сидеть на кровати, боясь даже сдвинуться с места. Ее словно, что—то держало в этой постели, которая еще хранила тепло Валеркиного тела.

Не могла, да и не хотела она провожать его. Она не хотела вообще с ним расставаться. Эта ночь поистине была самая счастливая в ее жизни, и ей было до глубины души обидно, что это счастье, так быстро начавшись, так внезапно подошло к концу. Было обидно, что ее любимый мальчишка, через каких– то сорок минут, будет сидеть в вагоне и ехать куда—то прочь от нее, от ее любви, от своего любимого города.

Последний раз, в свете восходящего солнца, блеснут золотом купола Успенского собора, и военное лихолетье, через считанные часы ворвется в их жизнь, раскурочив и разбив не только дома, города и заводы, но и миллионы людских судеб.

– Ле-но-чка– быстрее, – с мольбой в голосе прошипел Валерка, натягивая на себя то, что два часа назад было так легко сброшено.

– Я не могу! Я не могу остаться одна без тебя, – говорила Лунева, вытирая на ходу слезы. Она по—детски всхлипывала и после каждого такого всхлипывания, вытирала платком мокрый, курносый носик.

Бежали быстро. Ноги сами переставлялись под гору, словно кто—то подкручивал какие—то невидимые пружинки. Улица «Большая советская» шла вниз, к мосту через Днепр, мимо Успенского собора, который во все времена был визитной карточкой города.

Хорошим шагом до вокзала, было двадцать минут хода, но Валерка, гонимый страхом опоздать, все сильнее и сильнее накручивал обороты. Леночка тянулась за ним, словно планер на привязи «этажерки». В какой—то миг она перестала плакать, проклиная вслух каблуки своих туфель, которые мешали ей бежать за своим возлюбленные по неотесанной булыжной мостовой.

Запыхавшись, и с чемоданом в одной руке, и с девушкой в другой, Краснов влетел на перрон. Он поставил чемодан, и задыхаясь от бега, стал искать билет.

Проводник с интересом смотрела за его действиями, и, улыбнувшись, сказала:

– Юноша, отдышитесь! У нас до отправки еще есть целых пять минут. Вы успеете найти свой билет! А то не дай бог, вы умрете, оставив вдовой такую милую девушку.

Валерка, услышав ее слова, успокоился. Он машинально вытер рукавом рубахи пот, который проступил на лбу и несколько раз, глубоко вдохнув успокоился. Он достал кусочек картона и подал билет проводнице.

– В отпуск к Черному морю? – улыбаясь, спросила она.– А девушка ваша не боится отпускать, молодого и красивого?

– Это моя жена, – соврал Валерка, – ничего она не боится. Она ведь жена будущего курсанта военной школы пилотов в Одессе, – гордо сказал Валерка, окончательно придя в себя.– Я по комсомольской путевке…

– А жену не боишься, одну оставлять? – вновь поинтересовалась проводница.

– Нет, не боюсь! Мы с ней друг друга любим!

– Любовь, любовь – морковь, – буркнула под нос проводница и вложила билет в специальную сумочку.

Время пролетело мгновенно и проводница, достав фонарь, включила его.

– Давай Ромео, садись, сейчас отчаливаем! А то останешься, придется на самолете догонять.

Валерка закинул чемодан в тамбур, но еще остался на перроне. Он крепко обнял Луневу и нежно поцеловал.

– Я обязательно тебе напишу. Как приеду, так сразу же напишу! – сказал Краснов, чувствуя за собой какую—то вину.

Ленка стояла с глазами полными слез и просто кивала головой. У нее уже не было той истерики, которая еще двадцать минут назад затуманивала ей мозг. Сейчас она смотрела Краснову в глаза, и, каким—то совершенно подсознательным чувством понимала, что видит его в последний раз. Ей хотелось обнять. Хотелось схватить за руку и вырвать их железного чрева вагона. Хотелось кричать, от нависшей над ней разлуки, но неведомая сила сдерживала ее и она молчала.

Ни он, ни она, ни сотни тысяч советских людей, сейчас абсолютно не знали, что уже целый час, как немецкие войска перешли границу СССР, от Карелии до Черного моря. Уже целый час, как защитники Брестской крепости отбивали ожесточенные атаки моторизированных частей Вермахта, неся в этом адском пекле огромные потери.

Уже десять минут, сотни бомбардировщиков летели по территории СССР, неся тысяч тонн бомб, которые в одно мгновение должны были упасть на города, села, дороги, мосты и железнодорожные станции.

Уже целый час шла война.

Паровоз, издав прощальный гудок, с шипением выпустил густое облако белого пара. Проводник поднял фонарь и огромные красные колеса железного монстра, провернулись на одном месте, как бы выискивая место сцепления. Колеса вновь провернулись, и состав медленно тронувшись с места, стал набирать скорость, волоча за собой зеленые пассажирские вагоны.

– Эй, Ромео, останешься! – крикнул проводник, продолжая держать сигнальный фонарь.

– Леночка, я тебя люблю! Я как приеду сразу, сразу же напишу тебе… Я каждый день, буду писать тебе, – лопотал Валерка, страстно целуя Леди в лицо и губы. Я люблю, люблю, люблю только тебя, – кричал он. Догнав уходящий вагон, Краснов запрыгнул на подножку и напоследок помахал рукой.

Лунева стояла молча. В эту секунду, ее сердце почти разрывалось на части. Она настолько оцепенела, что ничего не могла: ни плакать, ни кричать, ни бежать за поездом. Она лишь нашла в себе силы помахать ему, и в эту самую минуту, жутка тоска, сжав сердце, словно тяжелое покрывало, накрыло ее душу.

Лунева не плакала. Она тихо стонала, как когда-то стонала ее свекровь потеряв мужа. Прижав ко рту платок, она старалась сдержать свой душевный крик, чтобы не напугать провожающих. Изо всех сил она сделала по ходу поезда несколько шагов и остановилась.

– Я напишу тебе! – еле слышно прокричал Краснов.

Поезд, набирая ход, все быстрее и быстрее уносил Валерку на Восток. Так и стояла Лунева на перроне, пока где—то далеко не скрылись красные точки фонарей последнего вагона.

Если бы в те минуты Краснов знал о том, что началась война… Если бы в те минуты он знал, что уготовила ему судьба, то вряд ли бы он, покинул свой родной город.

А через несколько часов немецкие диверсанты, по всему городу подожгут продуктовые склады, и весь город будет объят первым пламенем войны. А уже чрез два дня первые бомбы, сброшенные на Смоленск, до конца войны остановят знаменитые часы, на улице Ленина, под которыми, молодые назначали друг другу свидания.

Валерка стоял в тамбуре. Он смотрел в окно, вдаль удаляющегося города, а на глазах накатывались слезы. Он достал папиросу, дунул в гильзу, и, запалив спичку, прикурил, жадно затягиваясь дымом. Сейчас он впервые почувствовал, что значит расставание, и как трудно ощущать ту боль, которая на долгие месяцы и годы не только будет глодать его сердце.

– Любишь, видно!? – спросила проводница, закрывая двери вагона.– Не боишься такую красавицу одну оставлять?

– Не боюсь, – ответил Краснов. Силой воли он сжимал в своей груди чувство той горечи, которое вот– вот должно было извергнуть из его глаз целые потоки слез.

– Ничего, если любит – дождется! Ты самое главное, ты пиши ей, – вновь сказала проводница. – Ты бы прошел, парень, в вагон. Здесь тамбур рабочий. Курить можно, только на другой стороне вагона.

– Да, да я сейчас, – сказал Валерка. Он, приоткрыв дверцу отопительного титана, бросил в холодную топку окурок папиросы и взяв свой маленький чемоданчик побрел в свое купе.

Найдя свое место, он сел на холодную жесткую полку и в этот миг он отключился от реальности, вспоминая последние минуты, которые он провел с Луневой.

В своей памяти он возвращался на выпускной школьный бал. Вновь под музыку «Амурских волн» кружился в вальсе со своей с Луневой, которая теперь была для него смыслом всей жизни.

Голос проводника заставил его вернуться в мир реальности и Краснов сконцентрировал внимание.

– Ваш билет, – обратилась проводница к нему, протягивая руку.

Из нагрудного кармана рубашки, он достал жалкий клочок картона с дыркой и подал проводнику.

Только сейчас, отойдя от своих мыслей, он увидел, что не один. Пышная тетя в соломенной шляпке лет сорока, сидела напротив него. В руках она держала такую же соломенную женскую сумку, из которой аппетитными флюидами исходил запах жареной курицы. Рядом с мамашей, поджав свои ноги, сидела девчонка лет тринадцати. С каким—то самозабвением она читала книгу, нервно пихая в рот черную косу. Ее пухлые формы и округлые очки, с первого взгляда выдавали кровное родство с пышной тетей.

Слева, возле окна, сидел молодой лейтенант. По всей вероятности, он был выпускник смоленской пулеметной школы. Он смотрел в окно вагона каким—то угрюмым и отрешенным взглядом. Со стороны было заметно, что лейтенант чем—то расстроен. Возможно, он переживал о неразделенной любви, а возможно, что и перевод в синие дали Забайкалья.

– Здрасте, – наконец—то выдавил из себя Краснов.,

– Здравствуйте, – хором ответила мама с дочкой.

– Ну, здорово, – сказал летчик, и протянул Валерке свою руку.

– Меня, Валерий звать, – сказал Краснов, представляясь лейтенанту.

– Ну, а я, Сергей, – ответил лейтенант, и вновь повернулся к окну.

Паровоз набирал скорость, постукивая на стыках своими огромными колесами. Дым за окном вагона, в зависимости от подъемов и спусков, менял цвет. Черный, говорил о затяжном подъеме, а белый – о довольно легком спуске, который сопровождался нарастанием скорости.

Каждую секунду картинка за окном вагона менялась. Леса сменяли поля, поля сменяли ручьи и реки, по берегам которых стояли деревенские хаты да покосившиеся старинные церкви с забитыми окнами.

Валерка влез на верхнюю полку, и, прикрыв глаза, погрузился в раздумье. Память вновь возвратила его к Луневой. Валерка старался вспомнить каждую секунду своей жизни, которую он провел с ней этой ночью, и его сердце ныло от предчувствия разлуки. Он тосковал. В голову лезли дурацкие мысли, и он гнал их от себя прочь, заменяя их мечтой о небе. Он старался представить, как встретит его Одесса. Он много слышал об этом необыкновенном городе, но ни разу не представлял, что такое Потемкинская лестница, улица Дерибасовская и это бескрайнее Черное море, которое делало всех одесситов абсолютно счастливыми людьми. Он представлял, как наденет курсантскую форму и впервые сядет за штурвал не учебного самолета, а настоящего боевого истребителя. А еще, еще он мечтал о море. Ему хотелось хоть раз в жизни искупаться в соленой воде и своими глазами увидеть безбрежные просторы сине—зеленой воды, простирающиеся до самого горизонта.

От монотонного стука колес, да бурной бессонной ночи, глаза его стали слипаться и он на какое-то время заснул. Проснулся Краснов от острого и вкусного запаха жареного цыпленка и сала с чесноком. Запах врывался в нос, будоража все внутренние механизмы его организма, и будущий летчик почувствовал, что голоден. Слюна в одно мгновение наполнила его рот, а голодный желудок, орошенный желудочным соком, громко стал взывать к хозяину с мольбой о еде.

Валерка приоткрыл глаза, и, через маленькие щелочки увидел, что девочка все так же сидит, поджав свои ноги, но только теперь у нее вместо книги в руках была куриная ножка. Она аппетитно откусывала кусочки мяса и, глядя на Краснова близоруким взглядом, облизывала свои пальцы.

Пристальное внимание парня на какое—то время, выбило девчонку из колеи и она, оторвавшись от приема пищи, показала Краснову язык. В тот момент сочная оплеуха, отпущенная ее мамашей, настигла девчонку в самый момент пика ее гримасы. Девчонка насупилась и отвернулась в сторону, обиженно кинула на столик, недоеденный куриный «окорок».

Чувствуя, что изобилие продуктов на столе станет для него мучительной пыткой, он, достав папиросу, вышел в тамбур. Не успев прикурить, как следом за ним вышел и молоденький лейтенант. Он по-военному расправил складки под портупеей и, достав из кармана гимнастерки папиросу, закурил.

– Ты куда следуешь? – спросил он Краснова, глядя, как тот страдает от одиночества. – Я видел, тебя девушка провожала. Невеста, что ли, или сестра?

Валерка затянулся и, выдержав паузу, сказал:

– Жена!

– Красивая девушка. А меня вот моя бросила, – сказал лейтенант, и глубоко вздохнул. – Я смоленское военно—пехотное училище окончил, а теперь направляюсь на службу в Дальневосточный военный округ. А девушка моя, тоже была, как и твоя красивая. Москвичка! Только не захотела она со мной ехать в Хабаровск.

– Значит, не любила, – ответил Валерка голосом, лишенным всяких эмоций.

– Наверное…. Давай– ка, лучше мы с тобой сходим в вагон– ресторан, да отметим наше с тобой знакомство. Ехать—то, наверное, предстоит больше суток.

– Я еду в Одессу, в летную школу пилотов. Мне комсомольская путевка пришла.

– Так ты летуном будешь? – спросил лейтенант, видя родственную душу.

– Да, как мой отец, – сказал Краснов.

– О, у вас, что семейная династия такая? – спросил лейтенант, запихивая окурок в алюминиевую пепельницу, висящую на стенке тамбура.

– Вроде как. Дед тоже служил поручиком в Порт– Артуре в русско-японскую. В 1904 представлен был за подвиги к «Георгию».

– О, да ты паря, просто породистый служака. Ну, что, пойдем вино пить, летчик -налетчик?

Валерка в уме подсчитал свои сбережения и, осознав, что располагает достаточными средствами, решил присоединиться к предложению лейтенанта. Вид чужого накрытого стола не давал ему полноценно думать, и все мысли сводились к еде.

– «Лучше ехать сытому и мечтать о любви, чем влюбленному мечтать о том, как набить голодный желудок гречневой кашей с мясом в сливочном соусе», – подумал он и, согласившись с доводами лейтенанта, первым направился в сторону вагона– ресторана.

Ресторан встретил посетителей слоями табачного дыма, висящего в воздухе сплошной пеленой. Даже слегка открытые окна, скрытые за тяжелыми темно—зелеными шторами, не давали дыму рассеяться. Не смотря на то, что ресторан всего как пять минут назад открылся, он уже был практически почти полон пассажиров.

Многие ехали на юг, на теплые моря, некоторые по делам служебным и никто не подозревал, что время их путешествия катастрофически приближается к финалу. Не пройдет и шести часов как те, кто останутся в живых будут всю оставшуюся жизнь вспоминать этот вагон– ресторан и последний мирный завтрак.

Киев, Житомир, Минск, Смоленск, Харьков были первыми целями летчиков Люфтваффе. Уже этим утром многие города европейской части СССР подверглись массированной бомбардировке. А пока было тихо, и наш герой Краснов Валерий решил немного расслабиться, предаваясь наслаждению путешествия.

– Присаживайся, – сказал лейтенант и показал Валерке свободный столик.– Сейчас перекусим. Можно и винца выпить сухенького по случаю окончания училища.

– Да, нет, я не против, – ответил Валерка, располагаясь около окна.

Лейтенант присел напротив и закинул ногу на ногу, выставляя свои хромовые сапоги, глаженые на колодке с парафином. Каблук, на два—три сантиметра был набит выше уставного, и был слегка скошен. Такой каблук называли «Ковбойский». Такие сапоги для обычной службы были не годны. Но для победоносных парадов, и танцев в «доме красных командиров» со светскими дамами, это был поистине последний писк довоенной моды.

Валерка, сидя около окна, с каким—то душевным трепетом созерцал на лейтенанта. Его выправка, его белоснежный подворотничок и идеально выглаженная форма с неуставными стрелками – просто завораживали парня.

– Что изволите? – спросила подошедшая к столику официантка в белом фартуке и в таком же накрахмаленном кокошнике.

– Бутылочку коньячка, шоколад, ну и естественно, покушать! – коротко, по– военному сказал Сергей.

– Есть бефстроганов, эскалоп, отбивная, шницель! Что изволите?

– Ты летчик, что будешь? – спросил лейтенант Валерку.

– Я буду мясо и по больше гарнира, – ответил Краснов.

– Так, дамочка! Мой друг будет эскалоп с двойным гарниром и салат из свежих огурцов.

Официантка удалилась и через минуту возникла снова, держа в руках поднос с графином коньяка и плиткой шоколада.

– Коньячок, товарищи командиры! Армянский, пять звездочек, – сказала официантка и, улыбаясь, поставила графин на стол.

Лейтенант не церемонясь, налил лучезарный армянский напиток и, согнув в локте руку словно гусар, поднял свою рюмку:

– Ну, парень, за нашу любовь! За то, чтобы у нас были надежные и верные подруги! За них! За бабс…!

Валерка также поднял свою рюмку и, чокнувшись с Сергеем, залпом выпил.

– Ты Сергей, словно поручик Ржевский, – сказал Валерка, видя, как залихватски пьет его попутчик армянский коньяк.

– А все анекдоты летчик, берутся из нашей жизни! Усекаешь? Наша жизнь это сплошной анекдот! Ты еще не раз убедишься в этом!

Сергей, слегка подогретый коньячком, прикурил. Пуская дым, он стал своим взглядом изучать публику. Тучные коммерсанты миловидные барышни с закрученными локонами а– ля вамп, которые торчали из– под черных шляпок, отпускники, геологи и прочий люд, составляли основу посетителей вагона– ресторана. Поезд шел в сторону Киева.

Торопиться было некуда. Брянск был уже позади и теперь до Киева литерный летел почти без остановок.

По мере выпитого коньяка становилось душно. Солнце поднялось высоко над горизонтом, а дым, врываясь в открытые окна скорого поезда, приносил с собой кислый запах сгоревшего в паровозной топке угля.

За окном все так же простирались российские просторы, и весь этот мирный антураж даже не давал намека на какое—то начало войны, которая со скоростью немецких бомбардировщиков неслась навстречу поезда.

Допив коньяк, попутчики слегка подшафе проследовали в свое купе в возбужденном состоянии. Говорили обо всем: военная тематика не сходила с их уст и иногда, казалось, простые вещи приводили их к яростному и жаркому спору.

Валерка доказывал преимущества русских истребителей над немецким «109 мессером», а разгоряченный лейтенант приводил неоспоримые доводы замены красноармейских кавалерийских эскадронов Буденного танковыми бригадами.

– Да ты пойми, летчик, танки сена не едят, да и мощь в них почти корабельная! На танках мы до самого Ла—Манша, через всю Европу, а– а– а! И по всему миру коммунизм построим! Как нам товарищ Сталин говорит…

– А я тебе, Серега, говорю, что твои танки без штурмовой авиации, хуже коней! На конях—то хоть куда-то ускакать можно, а на танках? Танк он неповоротлив и не маневрен, как истребитель. Авиация нужна мощная и хорошо вооруженная!

В какой—то миг духота вагона сморила их затуманенное коньяком сознание, и оба, наговорившись вдоволь, уснули на своих полках.

Странный сильный толчок оторвал их с места. Поезд со скрежетом затормозил так, что все вещи, лежавшие на багажных полках, оказались внизу. Вагон, словно вздыбился и все, кто находился в поезде, прилипли к стенам своих купе. Паровоз надрывно затрубил в гудок и в этот самый миг, окна вагона рассыпались тысячами мелких стекол. Горячая волна с оглушительным грохотом ударила в вагон, ломая все на своем пути и забивая пространство черной копотью сгоревшего тротила. Стальные осколки взорвавшейся авиабомбы ворвались в стенку и, намотав на себя какие– то вещи и оторванные части людей, уже через мгновение летали с другой стороны состава, вытягивая за собой свою кровавую добычу.

Дикий ужас и паника охватили всех пассажиров. Кто прятался под лавки, а кто, хватая узлы и баулы, старался выпрыгнуть в окна и двери. В проходе, всюду лежали разорванные немецкой сталью тела мертвых и раненых. Женщины, дети, мужчины и даже несколько командиров РККА в сотую долю секунды превратились в кровавое месиво.