Читать книгу "Небо нашей любви. Часть первая"

Осекся на последнем слове, но этого хватило, чтобы Светлана все поняла. Она, странно, словно кошка прищурила свои серо – голубые глаза, молча, взяла со стола кружку с водкой, и в одно мгновение вылила себе в рот. Даже закусив, она с силой выдохнула, и, выхватив у Краснова из рук горящую папиросу, глубоко затянулась. А после, поднявшись с места, Зорина с силой толкнула дверь, и в расстроенных чувствах вышла из хаты.

– Дурак ты Ваня, такую вечеринку испортил, – сказал гвардии майор Храмов и, сделав музыкальный перебор струн, отложил гитару в сторону.

– Че я!? Че я!? Я же не хотел обидеть ее. Откуда я знал, что Светка, так отреагирует. Я думал, у них легкий фронтовой флирт, – стал оправдываться Заломин, видя, что не со зла стал инициатором раскола.

– Вся эскадрилья знает, а Ты Ваня, ну ни хрена не знаешь, что у Зориной с Красновым настоящая любовь.

– Что, ты не видишь, как парень мается? Ему ведь, наверное, тоже больно!? А ты, ты словно серпом, да по помидорам, – сказал комэск.

В тот миг за столом наступила гробовая тишина. Все замерли, глядя на Краснова. Каждый из присутствующих представлял, что чувствует в эту минуту парень.

Краснов резко встал. Оттолкнув ногой табурет, он молча, выскочил следом за Зориной. В ту секунду в его груди будто разорвался вражеский снаряд. Сердце жег огонь, и эта боль, словно пульсар отдавала в виски. Выпив столько водки, он так и не запьянел. Голова была на удивление свежа, но только внутри что—то странное испепеляло его сердце. Для него – Леди была далеко, а Светлана была рядом.

Светлана Зорина, стала не просто дорогим ему человеком, она стала настоящим фронтовым другом, который в минуты передышки был, словно отдушина и единственное дорогое сердцу существо. Она, как и Валерка, постоянно была в смертельной опасности, и этот риск еще больше сближал их сердца. Зная, что в любую минуту они могут погибнуть, их отношения переросли в абсолютно иную форму дружбы, и они растворились друг в друге без всякого остатка. Отсюда и были у Краснова все эти сердечные переживания, которые давили грудь, изматывающей болью.

– Света, Света, стой! – проорал он с гортанным хрипом вслед уходящей девчонке.

Но девушка, не останавливаясь и не оборачиваясь, шла в сторону базирования своей эскадрильи, в соседнюю деревню. Краснов, расстегнув ворот гимнастерки, побежал следом за ней. Ему казалось, что он сейчас задохнется. Сердце, словно надутый футбольный мяч, распирало изнутри грудную клетку, и от этого дышать было немного не комфортно.

– Прости! – сказал он, хватая девушку за руку. – Прости меня! Я хотел рассказать, но все это так неожиданно. Я же думал, что наши пути уже разошлись! – стал оправдываться Валерка.

– Я все понимаю Валерочка! Но ведь ты мог сказать мне об этом чуть—чуть раньше. Понимаешь, ты оттолкнул меня! Ты очень обидел меня, – сказала Светлана дрожащим голосом. – Разве я не поняла бы! Я же знала, знала, что ты любишь свою Лену. Этого можно было ожидать. Это я дура, настоящая дура, я доверилась тебе! Я полюбила тебя, а теперь что? Что может быть между нами?! Прости и прощай! Ты разбил мне сердце!

– Светка, не делай этого! Не рви мне душу, я же живой человек, – заорал Валерка от досады.

– Прощай! – сказала Светлана, и побрела через взлетное поле.

Вечер клонился к закату, а на Западе красный диск солнца наполовину уже спрятался за черную кромку леса. В этом красном диске мелькнуло три силуэта дежурного звена, а вспыхнувшая в фиолетово—синем небе зеленая ракета, указала группе «МИГов» добро на посадку.

На душе Валерки было муторно, и он, чувствуя, что назад Светлану не вернуть, сел прямо на взлетное поле. В ту секунду мысли и чувства словно перемешались в нем. Валерке хотелось кричать. Хотелось даже рвать волосы на своей голове, но внутренний голос, раз от раза повторял: «Полевая почта 81234 «К».

В этих скупых строчках было все: любовь, надежда, а самое главное вера, вера не только в победу, но и в будущую встречу с самой дорогой и любимой девушкой на свете.

Закурив папиросу, Краснов лег в траву, и уставившись в небо, нащупал кобуру с пистолетом. Все мысли сейчас были о его девчонках. Ему до глубины души было жалко, что так получилось со Светой, было жалко, что он теряет настоящую боевую подругу, и от этой душевной боли слезы, накатив на глаза, лениво стекали по щеке.

Валерка достал пистолет и передернул затвор. Почему ему показалось этот вариант решением проблемы, с его женщинами, он не знал.

Голос часового привел лейтенанта в чувство.

– Потушите, пожалуйста, папиросу, товарищ младший лейтенант! Здесь курить не положено! Демаскируете военный объект!

Краснов затушил папиросу, воткнув ее в землю, и поднялся. Он отряхнул галифе, расправил гимнастерку и поставив ТТ на предохранитель, сунул обратно в кобуру. Глубоко вздохнув, он махнул рукой и направился в сторону картирования звена. После слов, сказанных часовым, с души, словно свалился камень. Вероятно, он не был готов, чтобы вот так из-за любовных интрижек, свести счеты с жизнью. Появление часового остановило его от необдуманного поступка. Валерка вспомнил слова, сказанные ему когда—то матерью:

– «С бедой сынок, нужно переночевать, а наутро, она сама от тебя отойдет.

Несомненно, было очень больно потерять такого человека, который был так близок по духу. Душа Краснова рвалась на части, но у судьбы были свои коррективы. Вероятно, все, что произошло несколько минут назад, было угодно каким– то неизвестным силам, которые заставляли его сердце трепыхаться, при одном только упоминании о Луневой.

Весть о том, что звено гвардии капитана Валентины Семиной не вернулось на базу, мгновенно облетела все службы аэродромного обеспечения, и истребительные эскадрильи. Уже через несколько минут полевой телефон разрывался от звонка.

Вернувшись с «охоты», звено майора Храмова находилось в состоянии «дежурного отдыха». Вылет был не особенно удачным.

«Легендарные асы» 51 эскадры Молдерс, словно узнав о вылете звена Храмова, попрятались под стволы зениток. В небе, кроме воздушных шаров артиллерийских корректировщиков, не было ни одной цели. Истребители, отстрелявшись, по воздушным «шарикам», да маломерным наземным целям, так и вернулись на базу, не имея на своем счету ни одного сбитого самолета.

– Что он там тарахтит? – спросил гвардии капитан Храмов, читая очередной номер «Красной звезды». – Неужели некому взять трубку!? Ты бы, Краснов, послушал! Может быть, на сегодня еще вылеты намечаются?

Младший лейтенант нехотя поднял трубку и спросил:

– Алло – «Лютик» на проводе!

В это время его уставший лик, словно исказила страшная нервная болезнь. Такого ни гвардии майор Храмов, ни лейтенант Иван Заломин еще не видели. В одно мгновение лицо Краснова посерело и странно осунулось.

– Что случилось? – спросил Храмов, затягиваясь папиросой.

– Мужики! Этой ночью наши девчонки на базу не вернулись! Звено Семиной на зенитки фрицев напоролось. Сгорело три машины, – сказал Краснов, дрожащим голосом.

Он приложил трубку к своей груди, и в это самое мгновение, он впал в ступор. Слезы покатились по его лицу. Еще позавчера девчонки были живы, а сегодня…

В этот момент он вспомнил все, что связывало его со старшим лейтенантом Зориной. Вспомнил их первую встречу, ее улыбку и озорной курносый носик, который так нравился ему. Вспомнил бездонные, серо-голубые глаза девчушки—хохотушки. Вспомнил и первый поцелуй, подаренный ему на женский праздник восьмого марта. От этих воспоминаний на душе стало настолько плохо, что он, не скрывая эмоций, и не стесняясь боевых друзей, заплакал. Бросив трубку на аппарат, он плюхнулся на кровать и уткнувшись лицом в подушку зарыдал, словно ребенок.

Нет – Краснов не плакал, все его тело взрывалось от приступов подступившей горечи. Краснов рыдал, как рыдают люди, потеряв самых близких людей. Только сейчас он понял, насколько Света Зорина была ему дорога. После ссоры, он еще лелеял надежду, помириться. Верил в то, что их размолвка, всего лишь очередной девичий каприз. А теперь, он чувствовал за собой настоящую вину, которая, как ему казалось, привела к гибели Зориной. Было такое ощущение, что эта нелепая смерть есть следствие их раздора. Если бы Света знала, что Краснов любит ее. Если бы она знала, что ее ждет на земле дорогой девичьему сердцу младший лейтенант, точно так же, как она ждала его из боевых вылетов, она бы сделала все, чтобы вернуться домой. Ведь Зорина была классным пилотом и смогла бы даже на одном крыле без опасения за жизнь, посадить разбитую машину. Если бы она только знала. Если бы знала, что дорога Краснову, она бы обязательно вернулась.

Только сейчас летчики поняли, почему сегодня в небе не было фрицев. Зная, что за смерть боевых подруг русские будут мстить безжалостно, «доблестные» асы, словно крысы прятались в своих «норах», под защиту четырехствольных «Эрликонов». Они уже знали, что карающий меч расплаты обязательно настигнет их, и не будет к ним ни жалости, ни пощады. И будет до последнего патрона бить их простой русский Иван, с утроенной, нет – удесятеренной неземной яростью. Будет бить так сильно, что пресловутые и легендарные «Мессеры и фокеры», будут гореть, словно костры на масленицу.

Вечер прошел в полном молчании. Никто из летчиков не вымолвил ни слова. Все ходили, словно тени, и было видно, какая неописуемая скорбь появилась на суровых лицах русских мужиков.

Ведь еще позавчера, все девчонки были живы. Они сидели в этой комнате. Пили вино, смеялись и верили в то, что когда придет победа, они вернутся к мирной жизни. Верили, что смогут нарожать детей, и любить, любить тех, кто все эти годы войны был рядом с ними, разделив нелегкую судьбу военного летчика.

Но сегодня все было иначе. Боль утраты, словно черная пелена, накрыла каждого. К вечеру, как подобает, был скромно накрыт стол. Поминали погибших девчонок.

Поминки проходили молча. Среди скромной закуски из тушенки, вареной картошки, свежего лука, и кружек с водкой, не было больше ничего. Фотографии любимых девчонок стояли на полочке в самодельных рамках и лишь черные ленты, вырезанные из упаковки аэрофотопленки, перечеркивали портреты боевых подруг. Они были, словно живые. Они смотрели с карточек, и продолжали улыбаться.

Спиртное пили, молча и стоя. Сказать добрые слова не хватало сил, чтобы перебороть ту скорбь, которая холодным льдом заморозило души. Может быть ребята еще надеялись, что это какая-то ошибка. Может быть думали, что уже скоро придет тот момент, когда вдруг над полосой застрекочут «кузнечиками» моторы У-2, и вернутся девчонки, одаривая всех радостными улыбками. И каждый служащий полка скорбел по невосполнимой утрате, которая черным крылом накрыло всех, от простого рядового солдата из роты охраны, до командного состава.

Гнев и ярость к врагу, закипала в те трагические минуты еще с большей силой. Словно расплавленная магма эти горькие чувства скапливались в жерле незримого вулкана, чтобы в один момент, достигнув критической массы, вырваться на волю, испепеляя ненавистного и подлого врага ураганным огнем. В ту скорбную минуту каждый пилот, словно перед иконостасом клялся отомстить фашистам за смерть боевых подруг. Каждый пилот, красноармеец или командир в те скорбные минуты представил, как будет смертельным огнем пулеметов и пушек разить того, кто пришел на землю русскую. Тех, кто ворвался в мирную жизнь, и перевернул все устои простой человеческой морали. Кто уже давно заслужил смертной кары и сейчас ждет, когда меч справедливого правосудия, опустится на фашистскую шею.

С триммером в руках Краснов, курил одну папиросу за другой. Водка, словно вода, вливался внутрь организма, обжигая душу и желудок. Но эта боль была во сто крат меньше, чем то, что испытывала его разорванная душа. Она горела. Она ныла нестерпимой болью, и эта боль была несопоставима ни с чем.

Валерка достал из планшета потрепанную по краям фотографию, и положил ее на стол.

– Ну, что мужики хотите взглянуть на рожи убийц наших девчонок, – спросил он, впервые за эти месяцы, показывая фото легиона «Кондор». Вот эти пресловутые ястребы Геринга! Запомните их рожи! Вот эти хваленые «рыцари» неба, без чести и доблести! Все они достойны только уничтожения! Пусть по ним скорбят их матери и жены! Пусть дети никогда не вспомнят своих отцов, а вспомнив, пусть краснеют от стыда за то, что эти нелюди сделали на этой земле.

На фотографии среди футбольной команды Смоленского авиационного завода, сидели, улыбаясь, немецкие летчики.

– Ну, ни хрена себе!!! Ого! Краснов, откуда это у тебя? – спросил гвардии майор Храмов, рассматривая фото перед мерцающим светом коптящего «бздюха».

– Приезжали, к нам в сороковом году, по обмену опытом на завод. Там в футбол поиграть. Мы им навешали, как щенкам 2:1, – сказал Краснов.

– А вот мой отец. Вот я, а это – сволочь белогвардейская, фельдфебель Франц -Йозеф Нойман. Бежал в гражданскую из России в утробе своей мамаши. А это его однополчане. Легион «Кондор». Это они истребляли Гернику, Барселону Мадрид в тридцать шестом.

– Ты Краснов так свободно этой фотографией не размахивай. Особисты, тоже даром хлеб свой не едят! Как узнают, что ты еще до войны с немцами в футбол играл, разбираться не будут. Дай бог, в лагерь попадешь, а могут и к стенке поставить. Отправят к черту в пехоту на передовую! – сказал Храмов, передавая фото.

– Холеные какие, суки! Держатся уверенно, словно хозяева этой жизни! – сказал Иван, дымя папироской. – Эх, я бы надрал им задницу!

– Я мужики, специально держу это фото, чтобы помнить врага в лицо! Хочу всю эту команду сжечь, чтобы даже в памяти ее не было. За этих одиннадцать сволочей, мне господь спишет все прегрешения в этой жизни! Я отомщу им смерть наших девчонок! Клянусь, мужики! Честью военного летчика клянусь! – сказал Валерка, крепко сжав зубы.

– А давайте, мужики, за нашу победу выпьем. Мы ведь поквитаемся с ними. Это уже личное. А с личным счетом и воевать легче! – сказал комэск, и поднял кружку с водкой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ЯРОСТНАЯ МЕСТЬ

Сирена боевой тревоги разорвала тишину ночи за час до рассвета. Вместе с ее завыванием полевой телефон звена также, не умолкая, тарахтел, вырывая из теплых постелей истребителей гвардейского полка.

Храмов спросонья схватил трубку и, прокашлявшись, осипшим голосом сказал:

– Алло – «Лютик» на проводе!.

– Боевая тревога, – кашлянул телефон, голосом дежурного по полку.

– Звено, боевая тревога! Готовность один! – повторил он вслед за «Ромашкой», и, бросив трубку, изверг из себя лавину слов отборного русского мата.

– Краснов, Заломин, подъем – мать вашу! Готовность один! Наш вылет через десять минут! – проорал он, и в мгновение ока, вскочил с кровати.

В один миг старый рубленый деревенский дом наполнился необычайными звуками общего сбора. Кто, надев галифе, прыгал на одной ноге, стараясь попасть в сапоги, кто скрипел пружинами фронтовой кровати, сидя, облачаясь в униформу после вчерашних поминок. В эту секунду казалось, что в доме творится настоящий хаос и все эти люди просто не в состоянии выполнить то, что еще вчера делали с абсолютной четкостью. Но уже через две– три минуты дверь деревенской хаты с лязгом открылась, и третье звено майора Храмова в полном составе помчалось через деревню к самолетам, стоящим на краю леса накрытых маскировочными сетями.

– От винта! – прозвучали команды пилотов, и боевые «МИГи», выплюнув из труб сгустки дыма и пламени, взревели многосильными движками, в ожидании команды на взлет.

– Убрать колодки!

Всего несколько минут на прогрев, и самолеты, словно огромные птицы приготовились к дальнему перелету, выруливая на старт звеньями.

Зеленая ракета с шипением взвилась над полем и первая эскадрилья, поднимая лопастями винтов, клубы пыли, оторвавшись от земли, растворилась на фоне леса и исчезла в предрассветных сумерках.

В бой вступили в тот момент, когда солнце, лишь показало четверть своего диска. В этот миг оно, как бы замерло перед долгим путешествием по небосклону. Алые, желтые, золотистые облака под крыльями самолетов переливались перламутром и выглядели удивительно сказочным морем, которое манило и звало видом умиротворенного великолепия. В такой момент было не до войны. Душа при виде подобной картины в золотых тонах хотела петь.

Несколько истребительных эскадрилий, подкравшись в полном молчании к немецкой эскадре, идущей в сторону Москвы, просто вывалилась из этих окрашенных солнцем облаков на врага, сходу разя его кинжальным огнем. Расстроив стройные ряды бомбардировщиков Люфтваффе, «МИГи», словно огромная стая волков, бросились терзать вражеские бомбардировщики и самолеты прикрытия, увлекая немцев в кровавую смертельную карусель.

Все, что видел Краснов, так это было то, что «мессеры», сопровождающие бомбардировщики, словно воронье кружились над выпавшими из гнезда птенцами, стараясь отогнать сталинских соколов. Черные кресты на крыльях, словно трефовая масть, тасовалась в огромной колоде карт прямо перед глазами еще не совсем опытного «Воробушка».

Сквозь перебивающие друг друга переговоры советских и немецких летчиков в эфире, Валерка вдруг услышал до ужаса знакомый голос, который одновременно звучал и по-русски и по – немецки. Среди помехи и треска, этот немецкий голос нырял в глубину неизвестности эфира, и тут же вдруг всплывал извне, отборной русской бранью, вводя в заблуждение летчиков эскадрильи и полка.

Прислушавшись, Краснов в сотую долю секунды вспомнил, кому принадлежит этот голос. Он вспомнил веселого молодого белобрысого немецкого обер-фельдфебеля, который с сигарой во рту, расхаживал по заводской территории, поражая всех знанием русского языка. Вспомнил и футбольный матч на поле смоленского авиационного завода, и мяч, который подарил холеный и щеголеватый летчика. Следом за воспоминаниями, на марке прицела проявилось, как бы лицо отца. В тот момент, он смотрел на Валерку, и словно шептал ему прямо в мозг: «Отомсти сынок! Отомсти, за меня, мать, за Лену, за Светлану»!

В тот миг Валерке пришла на память рыдающая мать, и та спасенная девушка, которую он вытащил из искореженного вагона после бомбардировки. Вспомнил и первые поцелуи Зориной Светы, которая любила его, и всего лишь два дня назад сгорела в У– 2, не вернувшись на базу.

Увидев на линии огня «Мессер», со странной картинкой «горюющего ворона» Валерка стиснул зубы. Из груди вырвался протяжный стон. Будто страшный, свирепый зверь проснулся в его душе после долгого сна. С какой-то нечеловеческой яростью он бросил машину в эту кровавую мясорубку, прикрывая истребитель ведущего. Работали тройками. Все его мышцы, подчиненные только сознанию, и силе воли, включились в настоящее сражение. Своей шкурой он ощутил, каким жестоким может быть бой, когда до земли шесть километров бесконечной высоты.

Доведенные до автоматизма действия пилотирования, полученные Красновым, заставляли машину ложиться на боевой курс, при этом, не теряя из вида, своего ведущего. Через стволы пушек, он изливал свой гнев и ненависть на заклятого врага, который пришел на его землю, с целью поработить Родину. Раз, за разом, при виде вражеского самолета в зоне ответственности, он давил на гашетку, до онемения пальцев.

В случае удачного попадания, куски вырванного снарядами алюминия, отрывались от обшивки плоскостей и фюзеляжа немецкой машины. Вспыхнув факелом, поверженный фриц, со «стоном», потерявшего обороты двигателя, камнем падал на землю, чтобы долетев, упокоить вместе с обломками очередную фашистскую гадину. Вновь и вновь звено Краснова бросалось в драку, запуская очередной виток колеса смерти. Прикрывая друг друга, как это предписывал боевой устав, Валерка держался за хвост самолета майора Храмова. Такая тактика была неудобной. Немцы зная это, меняли плоскость маневрирования, и, заняв доминирующую высоту, падали сверху на звено, стараясь разбить и разорвать кровавую карусель.

Краснов выжимал из своего самолета последние лошадиные силы. Он, то взбирался в горку, то вращаясь, бочкой врезался в стаю «Фокеров» и «Мессеров», выхватывая из этой круговерти очередную жертву. «Миг» беспощадно «рубил» лопастями винта, воздух любимой родины, словно шуруп, закручиваясь в самый небосклон. Вновь и вновь пунктиры трассирующих снарядов прошивали пространство, устремляясь в сторону врага. Стрелами «Зевса» Краснов крошил «Мессеры», словно он был той карающей десницей, которой не нужен был, ни приговор суда, ни иные доказательства вражеской вины. Он рвал супостата на куски, и за ревом двигателя отчетливо различал звук попадающих снарядов, которые он выпускал из пушек. С жужжанием они впивались в хищное, темно– зеленое тело, очередного «трефового туза». Валерка видел, как карающие «стрелы» разорвали бронированный плекс «фонаря» и разметали на мелкие части голову пилота. Кровь и мозг летчика разлетелись по кабине и очередной «Мессер», завывая от «боли», устремлялся к земле, расчерчивая небо дымным шлейфом.

В момент боя Валерка не принадлежал себе. Он был, словно избранным господом палачом, который махая топором, сеял вокруг себя неотвратимое возмездие. Он был тем оружием, которое несло на себе кару за страдания русского народа, его родных и близких. Самозабвенно Валерка громил врага на пределе сил и возможностей. Эта святая и яростная месть каждый раз настигала немецких пилотов, не давая им шансов на спасение.

За круговертью боя он не заметил, как загорелся самолет капитана Храмова. Лишь после крика, и отборного мата командира, который раздался в наушниках, он увидел, как «Мессер», с «горюющим вороном» на фюзеляже с номером 042, всадил в «Миг» майор порцию снарядов. Словно хищник, он незаметно подкрался снизу от земли, и против всех законов аэродинамики, зависнув в мертвой точке, дождался своего победного триумфа.

«Миг» майора Храмова мгновенно вспыхнул. Шансов выпрыгнуть с парашютом у него не осталось. Объятый пламенем истребитель, словно шаровая молния понесся вниз, рассыпая по небу яркие магниевые искры горящего двигателя и дюралевой обшивки. Со всего разгона, он успел рубануть лопастями винта тучное тело двухмоторного «Хенкельа». Огромной силы взрыв бомбардировщика разметал оба самолета на мелкие фрагменты, которые, словно метеоры в теплую летнюю ночь, посыпались на землю ослепительно огненным дождем. Ударная волна толкнула самолет Краснова и он в этот миг услышал.

– Я «налим»! Храмов погиб… Я за ведущего, – услышал Краснов в наушниках. —«Воробей», держись мой за хвост.

– Суу– кк– ка! – заорал Краснов. Он бросился на фрица со всей яростью, не выпуская из вида желтое брюхо самолета лейтенанта Заломина.

В тот миг ему хотелось порвать фрица на куски. Он хотел раздавить его, и вогнать его труп в землю, так чтобы никто ни в какие времена не нашел его могилы.

«Мессер», почувствовав преследование, вращался в воздухе, словно уж на сковороде. Он, то взмывал в небо, то камнем падал вниз, стараясь сбросить висящего на хвосте самолет «Воробушка» выдерживая для себя идеальную высоту в три тысячи метров.

На этих высотах, «Миг-3» радикально уступал «Мессершмитту», а неме лезть в облака не имел никакого желания. Краснов старался наперед просчитать его действия и маневр, но фриц был опытный пилот. Он, словно бешеная муха выскальзывал из прицела. Очереди трассеров проносились мимо. Шансы Краснова иссякали пропорционально с боекомплектом. Зная, что на виражах «Мессер» теряет скорость, Краснов постарался загнать его на длительный вираж, чтобы, срезав путь, распороть борт огнем пушек. Всего три секунды преимущества «МИГа», против «Мессершмита» на развороте, давало приличную фору. Но «Мессер» закладывал в воздухе такие фигуры пилотажа, что уловка Краснова не сработала. Немец, словно чувствовал, что за ним началась охота за смерть ведущего. Он, словно слышал переговоры с Заломиным, и мгновенно реагировал на эти действия.

Звонкий звук электрозатвора.

– Ваня, выходим, – сказал Краснов. У меня ноль!

С надеждой на чудо Краснов передернул затворы пушек, но опять услышал звонкий лязг пугающей пустоты пушечных лент. Ожидания выстрелов рухнули, как рухнули и надежды на месть. Все, боекомплекта не было. Не суждено было ему исполнить сегодня свое предназначение, и это придавало еще больше злобы и ярости к хитрому врагу. Немец тоже почувствовал, что у Краснова закончилось боепитание. Бросив самолет к земле, и маневрируя среди перелесков, он исчез из вида, так и не ввязавшись в драку. Он ушел на аэродром, чтобы там, пополнив запас горючим и снарядами, вновь вернуться в бой.

– «Налим», «налим» – Ваня! Прикрывай меня! Уходим на базу! – сказал Валерка в ларингофон, провожая глазами потрепанного фрица.

– «Воробей», я понял —уходим на базу! – сказал Заломин, и, пройдя над самолетом Краснова, повел ведомого на базу.

Выйдя из боя, пара потрепанных «Мигов», словно с горки спустившись к земле, развернулись в сторону своего аэродрома и так же, как немец, скрылись, слившись с растительностью.

Посадив машину, Краснов вырулил на рулежку и зарулив на стоянку, заглушил двигатель. Соскочив с плоскости, он рухнул от усталости лицом в траву. Вся его гимнастерка была от пота мокрой. Он настолько вымотался, что, не смотря на окруживших машину технарей, продолжал лежать, пока к самолету подъехал командир полка. Всего несколько минут на отдых, и собрав в кулак оставшиеся силы, он предпринял попытку подняться.

– Товарищ гвардии полковник! В результате воздушного боя звено гвардии майора Храмова уничтожило четыре самолета противника. Командир звена гвардии майор Храмов геройски погиб, таранив бомбардировщик врага, – доложил Краснов и стянул с себя шлемофон.

Душевная и нестерпимая боль потери командира Храмова сжала сердце лейтенанта. Стиснув зубы, он добавил: – Товарищ гвардии полковник, он погиб, как настоящий герой.

– Ты сынок, сам– то, как? – спросил полковник, сняв фуражку.

– Отдышаться надо! И буду готов к вылету! – сказал Краснов, стараясь приободриться.

– Машина?

– Машина, товарищ полковник, вроде бы в порядке. Через десять минут будет готов к бою.

Выйдя из боя, самолеты других эскадрилий и звеньев стали садиться на поле. Кровавая баня осталась позади. Чтобы, заправиться, хватало сорок минут, включая обед. Пополнив боекомплект, полк вновь взмывал в небо. Шесть машин из полка, так в тот день и не вернулись на базу.

Заправщики подъезжали к каждому самолету, скачивая бензин, а в то самое время технари уже готовили самолеты к очередному вылету, забивая ленты патронами и снарядами.

– Эй, Краснов ты как? Часом не ранен? – спросил подошедший к нему лейтенант Заломин.

– Что—то вид у тебя бледный, – сказал он, присаживаясь рядом.

– Храмова жалко! Я видел, как он рубанулся в «Хенкель». Я думал, у меня от взрывной волны плоскости отлетят! – сказал Валерка, жадно затягиваясь дымом папиросы.

– Ты бате, доложил?

– Доложил! Батя, сказал, передать тебе, чтобы ты, ему после полетов написал рапорт. Теперь, наверное, ты будешь комзвена вместо нашего майора!?

– До вечера Валера, еще дожить надо. Я так думаю, у нас сегодня еще будет жаркий денек, немцы, суки, словно взбесились.

– Ладно, давай обедать, пока суп не остыл, – сказал Краснов вытаскивая из сапога ложку. Будем живы, вечером помянем Храмова. Если нас самих не придется поминать.

Позывной «Налим» прилип к Ивану Заломину, несколько месяцев назад, когда он приказал своему технарю выкрасить брюхо самолета желтой краской, которую выдал зам. по тылу полка, для окраски табличек химической разведки. Иван был мужик рачительный и не мог допустить, чтобы остаток краски просто так засох в банке. Так и летал Ванька с желтым «брюхом», как у налима.

Комэск майор Шинкарев, несколько раз приказывал привести истребитель в соответствие с уставным цветом камуфляжа, но Заломин, ссылался на отсутствие краски уходил от исполнения приказа.

Обед кушали молча. Силы были на исходе, и даже лишнее слово, произносилось с большой неохотой. Допив компот, Валерка закурил, и сунув ложку обратно в сапог, прилег в траву, подсунув под голову парашют. Не успев докурить папиросу, Валерка не глядя, утрамбовал окурок в землю, и тут же задремал, ожидая команду на взлет.

– По коням, прозвучала команда, и три зеленых ракеты взвилась над полосой в направлении взлета.

Запрыгнув в самолет, Краснов пристегнулся и включив зажигание прокричал: -От винта!

Мотор самолета взревел, выкидывая в воздух сотни литров раскаленных газов вперемешку с факелами огня. Краснов затянул хлястик шлемофона и сказал:

– «Воробей», к взлету готов.

Он увидел как самолет Заломина вырулив со стоянки пошел к полосе. Краснов придав газа отпустил стояночный тормоз и Миг-3 послушно покатился следом за ведущим.

По мере готовности, остальные машины полка, стали подтягиваться к рулежке, выстраиваясь в парные шеренги. Окружающая атмосфера наполнилась гулом моторов. Красная ракета прочертила небо, и самолеты, попарно стали уходить со старта в сторону фронта. Там впервые за несколько месяцев разворачивалось настоящее воздушное сражение.

Краснов находясь в полете вспоминал, как «Мессер», зайдя снизу, из мертвой зоны, продырявил топливные баки командира звена Храмова. Машина мгновенно вспыхнула. Гвардии майор Храмов не имел никакого шанса на спасение. Его отчаянный поступок был по– настоящему примером мужества и самопожертвования во имя великой победы. Только героический таран, горящей машиной немецкого бомбовоза, навсегда приравнял его в одну шеренгу, с истинными героями.

«Смог бы он поступить так, как Храмов?» – задавал Краснов себе вопрос, абсолютно не зная на него ответа. Разве можно знать, на что способен человек в минуты отчаяния, когда нет никакого шанса на спасение. В тот миг дорога каждая секунда и человек принимает единственное решение, которое или переводит его в ранг героев, или в разряд неудачников.

– Эх, Франц, я видел, как русский трепал тебя, словно новичка. Это тебе не Па– де Кале, и здесь нет англичан на своих «Спидфаерах»! Мне, помнится, ты имел неосторожность сомневаться в мастерстве большевиков?

– Прости Карл, ты оказался прав! Этот был какой-то бешеный русский. Он выжал меня, словно лимон для лимончелло. Я запомнил его позывной – «Воробушек», – сказал Франц—Йозеф Нойман, скидывая с себя мокрый от пота комбинезон. – Sperling!

– Sperling – «Воробушек»!? – удивился Карл. – Что за птица, и почему «Воробушек»?

– «Воробушек»! – повторил Франц. – Это, наверное, от того, что он непредсказуемо маневрирует. Когда вступаешь с ним в бой, ты не знаешь, что он выкинет!

– Если у Иванов такие воробушки, то интересно, как тогда выглядят легендарные соколы Сталина? – спросил Карл ерничая.