Читать книгу "Небо нашей любви. Часть первая"

Фирсанов стоял перед Красновым, в каком-то странном неприглядном виде. Без сострадания на него было невозможно смотреть: белые кальсоны и такая же рубаха висели на изголодавшемся теле Фирсанова, словно на огородном пугале. – Бывает, – ответил Краснов. В тот миг Саша Фирсанов испытал то, что, наверное, испытывает человек на страшном суде, стоя пред вратами ада. Его душу от зависти и собственного негодования рвало на части. Где-то в душе, он задавал вопрос, от которого все его нутро заныло, словно в нее впилась огромная заноза: «Краснов – герой!? Краснов – герой!? Краснов – герой!?» Камертоном стучало в голове, пока не возник другой голос, который еще больше подлил керосина в разбушевавшийся душевный огонь. «Ты вор! А ты Саша, вор! Ты вор, а он герой! Ты дерьмо, которое никогда не отмыть ни в одной бане», – говорил внутренний голос. За долю секунды перед глазами Фирсанова прокатила вся его непутевая жизнь. Он вспомнил первый арест, вспомнил пересыльные тюрьмы, этапы, Смоленский централ, «Американку». Всё – всё его существование было жалким и настолько ничтожным, что он впервые в жизни возненавидел себя. Возможно в ту самую секунду он раскаялся – раскаялся за все свои поступки. Раскаялся, что сбежал из ФЗУ и связался с жульем. Раскаялся в том, что своими руками, своим взглядом на жизнь, испортил всю свою биографию. «Краснов – герой! И только героев любят настоящие женщины! Только героям ставят памятники и только им слагают стихи и песни!» – крутилась в голове мысль. – Ладно, Саша, бывай! – сказал Валерка, прощаясь. – Возможно после войны свидимся если только… Краснов не договорил, а сделал паузу чтобы оттянуть время. -Пора мне Саша, в свой полк. Будешь жив, увидимся после победы в Смоленске…

Фирсанов последний раз видел своего дворового товарища, видел уходящего героя, и, не выдержав, и окрикнул его: – Я с твоим отцом сидел в Смоленске на централе – в одной хате. Краснов остановился, словно вкопанный. – Когда!? – В сороковом! – сказал Ферзь опустив глаза. – Расскажи, что ты знаешь о нем!? Расскажи! – попросил Краснов. – Твой батя Валерик, был мужик правильный! Настоящий отец! Не каждый жулик мог так себя перед смертью себя показать! Он принял её достойно. Он знал, что его расстреляют, но он был, как и ты – настоящий герой! Гордись, Валера, своим отцом, как он гордился тобой в последние дни своей жизни! – сказал Фирсанов. Он отвернулся от Краснова и упал на больничную койку лицом в подушку. Валерка, нахлобучив меховую летную куртку, унты и шапку, молча вышел из палаты. Слова сказанные Фирсаном стучали в голове. В горле застрял комок, а слезы, горькие и крупные наполнили озера его глаз. Слова сказанные Фирсаном настолько тронули его, что он не выдержал и заплакал. Он – боевой офицер, рыдал, словно ребенок. Старший лейтенант Заломин, придерживая под руку Краснова, молчал. Впервые после гибели Светланы Зориной, он видел своего друга в таком растроганном состоянии. Сейчас вместе с другом ему пришлось ощутить ту боль, которая только, что пронзила сердце боевого товарища. Еще недавно Краснов оплакивал смерть Зориной, а сейчас, узнав о смерти отца, слезы катили по его щекам, и эта мимолетная слабость, придавала ему еще больше уважения за искреннее сочувствие и сострадание. Летчики ушли, оставив Фирсана один на один со своими чувствами. – «Сука! Сука! Сука»! – орал в подушку Ферзь. – «За что!? За что, за что, господи, мне такая боль!? Краснов герой, а я кто? Я вор! Его будет любить Ленка, а меня призирать, как последнюю лагерную суку! – бубнил он, вытирая об подушку катившие слезы. – Батька – герой! Валерка – герой! А я жулик и настоящая дрянь! Я – дрянь я дерьмо! Там война! А я тут! Я тут! – успокоившись, сказал сам себе Ферзь. – Я тут, а война там в Смоленске! А Краснов – герой! А я – дерьмо»!

В этот миг в его голове что—то помутилось. Он отчаянно и отрешенно машинально сунул руку под тумбочку. Вытащив лагерную «заточку» он без страха и сожаления к самому себе, ударил лезвием по левой руке. Полотняная нижняя рубаха расползлась. Из глубокой раны, клокоча вырвался поток «бурой» крови, который в одно мгновение обагрил его с ног до головы. Так и сидел Ферзь на кровати со остекленевшими глазами, ожидая своей кончины. В ту минуту ему совсем не хотелось жить. Не мог Сашка пережить того, что в глазах Краснова, он не состоялся. – Ферзь вскрылся! – услышал он сквозь туман. Пелена слабости, какой—то безысходности, словно одеялом накрыла его сознание, и он полетел куда– то, словно конфетный фантик, закруженный холодным осенним вихрем. ГЛАВА ШЕСТАЯ

ИРКУТСК

Падение на «брюхо» и последующее столкновение с забором, не прошло для здоровья Краснова бесследно. Сильнейшее сотрясение мозга, динамический удар в позвоночник, нарушил межпозвонковые диски. Требовалось полное восстановление организма и длительный реабилитационный период, после которого было никому неизвестно, сможет ли Краснов вновь летать или нет. Кремлевские врачи, упрятанные Сталиным подальше от Москвы, которые отбывали наказание в Сеймчане – констатировали: «Во избежание осложнений, лейтенанта Краснова, второго перегонного полка срочно перевести на лечение в город Иркутск в краевую клиническую больницу». Там с 1941 года размещался Харьковский эвакогоспиталь и отделение специального назначения. «Дуглас», закручивая клубы снежного крошева, прогревал двигатели перед полетом в Киренск. По факту самолет каждый день летал до Якутска и Иркутска, в задаче которого стояла перевозка офицеров летчиков других перегонных полков, геологов, технику и почту. За пять минут до вылета к самолету подъехал автомобиль. Валерка, опираясь на трость, вылез из машины. – Куда ты старик!? – спросил Заломин глядя, как Краснов старается самостоятельно пройти к самолету. В этот миг друзья летчики, подскочили к нему, и уложив Валерку на носилки, подняли на своих руках в «Дуглас». – Ты что творишь!? Тебе же нельзя самому ходить. Тебе, что профессор Вишневский сказал? Только горизонтальное положение. Две недели на вытяжке, – сказал Заломин. – Если Ваня, слушать профессоров, то я давно должен был умереть. Давай вали отсюда, и оставь меня в покое, -сказал Краснов. -Как – нибудь без ваших советов обойдусь!

Заломин пожал Краснову руку и напоследок сунул ему за отворот летной куртки маленькую фляжку из нержавейки. – На, вот, держи! В Иркутске тебе пригодится. Помогает когда на душе кошки скребут. – Что это? – спросил Краснов. – Коньяк! Армянский, – ответил Заломин, и спустился по стремянке на землю. – Давай брат лечись… Ты еще Родине нужен! Выздоравливай, – крикнул он на последок. – Ванька, дождись меня! Я думаю, не залежусь, скоро буду! – крикнул Краснов, но дверь в самолет захлопнулась. Американский «Дуглас» набрав обороты, стал выруливать на «рулежку», и на какое– то мгновение замер на «старте», поднимая лопастями клубы снежной пыли. Получив добро на взлет, он плавно тронулся с места и, разогнавшись, оторвался от земли и поплыл по воздуху словно огромная лодка, по бескрайней глади мирового океана.. Валерка осмотрелся. В самолете людей было немного. Несколько летчиков перегонных полков, которые о чем– то шумно беседовали, да один капитан НКВДешник, сопровождавший на фронт пятерых зеков, получивших «скощуху» по указу Президиума Верховного Совета от 12 июля 1941 г. Уже со второго месяца войны бытовикам и ворам заменяли остатки срока заключения призывом на фронт. Многие за время войны погибли в штрафных батальонах и ротах, но многим все же довелось встретить победу и перед тем, как вновь угодить в лагерь, они успевали расписаться на стенах Рейхстага. На осужденных по 58 ст. УК РСФСР эта льгота не распространялась. «Контра» не могла быть допущена к защите своей Родины, и даже заявления с просьбами, обращенные к Председателю Президиума Верховного Совета СССР М.И.Калинину, оставались для них не услышанными.

Построенная накануне войны Иркутская краевая клиническая больница встретила Краснова светлыми улыбками медсестер, которых раненые звали сестричками. Палата особого отделения для командного и политсостава намного отличалась от палаты лагерного лазарета. Комнатные цветы, белые простыни, приятно радовали не только глаз, но и тело. Валерку вкатили на каталке и тут же переложили на свободное место. Валерка поздоровался с ранеными офицерами. – Здравствуйте…

Впереди Краснова ждала неприятная процедура. Целая команда врачей, медсестер, окружили его. Весь медицинский механизм пришел в движение и Краснов даже не успел заметить как его закатали в кокон из кожаных ремней и в жесткий корсет. К ногам были подвешены какие– то гири от чего его тело вытянулось, словно у дождевого червя. Первое, что испытал Краснов, был стыд за то, что ему, как тогда казалось здоровому мужику, придется оправляться в дежурные плоские сосуды. Профессор харьковского госпиталя, установив диагноз, строго настрого приказал Краснову лежать. В таком положении растяжки, ему предстояло провести около двух недель, чтобы межпозвоночные диски, лишенные напряжения, смогли полностью восстановиться, и он обрел былую подвижность. Как только врачи покинули палату, к кровати Краснова стали потихоньку подползать «старожилы» седьмой палаты.

– Привет, земеля! Ты кто такой!? – спросил один из больных, поставив табурет рядом с койкой. – Не слабо тебя эти коновалы, распяли – словно Иисуса. Тебе, что немцы хребтину сломали, или ты за бабу пострадал в пьяной драке? – Я летчик! Старший лейтенант Валерий Краснов, из второго перегонного полка. – А я, майор Твердохлеб Григорий Силантьевич, полковая разведка. А это, что за полк такой, браток!? – спросил больной майор, – Перегонный!? – Мы, майор, самолеты из Америки на фронт перегоняем. Про трассу Аляска– Сибирь слышал? – Ты Валера, брось! Тут в госпитале званий нет. Все друг друга по именам называют. Зови меня просто – Гриша! – сказал майор– разведчик, – На фронте хоть был, или сразу в Америку направили? – Был! Я же летчик– истребитель гвардейского авиационного полка. – Это еще, что за хреновина такая? – удивился разведчик. – Это, Гриша, авиационный полк особого назначения, называется «Сталинские соколы». Мы столицу прикрываем от фашистов. У меня семь побед и два ордена Красного знамени. – Ты парень, молодец! Так им сукам и надо! Надо бить гадов, чтобы земля под их ногами горела! – Да, правильно! – сказал Валерка, и, закрыв глаза, сделал вид, что засыпает. Ему сейчас не хотелось ни с кем общаться. Шестичасовой полет, консультации с хирургом слегка измотали. Спина жутко болела, а в голове вновь появился странный звон, который напомнил о двухнедельном «отдыхе» в лагере. Валерке хотелось пригубить из фляжки коньяка, и отойти ко сну. Даже последние новости из Сталинграда, донесенные Левитаном до палаты по радиопроводам не вызвали в нем восторга. В эти минуты он думал о матери, которая была где– то совсем недалеко, в районе Иркутской области. Вряд ли она сможет вырваться из ссылки, чтобы увидеть его, чтобы посидеть с ним рядом около больничной койки, держа своего сына за руку. Тем временем раненые и выздоравливающие офицеры уже готовились к торжественному застолью. Майор Твердохлеб, словно скользкий угорь, вертелся около санитарок и уже к вечеру, раздвинув полы больничного халата, показал две бутылки водки вина с сургучными головками и бутылку водки. Валерка краем глаза наблюдал за разведчиком и удивлялся его пронырливости. Из всех больных и раненых, только майор был на удивление подвижен и в доску своим. По всей видимости, он уже находился среди выздоравливающих, и со дня на день должен был выписаться и вернуться на фронт. Вечером, когда большая часть медперсонала покинуло госпиталь, стол который стоял посреди палаты был мгновенно накрыт шустрым разведчиком. – Ну что, братья славяне, выпьем за нашу победу под Сталинградом! – сказал он, разливая по мензуркам водку. – Дали немчуре жара! Бегут так, что у них шинели заворачиваются. Из семи человек, лежащих в палате, к столу смогли «подползти» всего лишь трое. Гриша, разлив водку, поставил каждому лежачему мензурку на тумбочку вместе с колечками соленых огурчиков. Без нескольких минут девять, он включил репродуктор и все замерли в ожидании легендарного голоса Левитана, который должен был поведать о победе Красной армии под Сталинградом. Краснов проснулся. Он открыл глаза и ощутил, как всеобщее торжество проникает ему в душу, и он как бы своим сознанием вступил в резонанс с ликованием окружающих. Это было то чувство, когда человек равнодушный к футболу, начинает радоваться победе, когда видит вокруг себя неиствующих болельщиков. Он лежал на спине и созерцал, как неизвестно откуда взявшаяся пара молоденьких девчонок– санитарок помогали майору создать иллюзию праздника. Они улыбаясь разносили лежачим раненым закуску, а майор деловито разливал по мензуркам принесенную водку. Краснову было приятно видеть счастливые улыбки, которые как будто застыли на лицах девчонок. И эти улыбки были самым лучшим чудодейственным лекарством, которое лечило быстрее и надежней горьких пилюль. Ровно в девять вечера из репродуктора послышалась очередная сводка «Совимформбюро». Левитан рассказал о положении на фронте, поздравляя весь советский народ с выдающейся победой под Сталинградом. Слезы радости на лицах раненых и медперсонала говорило о том, что люди ждали —ждали этих благостных новостей, которые объединили людей в едином порыве борьбы с врагом. В тот момент за окнами больницы послышались выстрелы и несколько десятков сигнальных ракет под громкие крики «Ура», взвились в черное Иркутское небо. В тот миг казалось, что пространство ревет не только военный госпиталь. От радости орали все. Даже незнакомые люди в ту минуту обнимали друг друга на улице и поздравляя, целовались и плакали – плакали от радости и от осознания того, что рано или поздно, а победа, великая Победа придет в каждый дом и в каждую семью. Санитарочки прыгали от радости, хлопая в ладоши. Они заливаясь счастливыми улыбками подходили к каждому раненому и нежно целовали офицеров в губы, поздравляя с таким радостным и счастливым днем. – Ну что, братья славяне, выпьем за нашу победу!? Пока только за освобожденный Сталинград! Но я уверен что потом будет еще Харьков и Смоленск, Минск и Киев! Ура! – закричал он, и все, дружно подняв мензурки, выпили, поддержав майора. Девчонки став центром внимания время зря не теряли, они схватив бутылки с напитками вновь бросились к кроватям раненых, угощая их водкой и военной тушенкой, кусочки которой лежали на хлебе. В этот вечер каждый житель страны советов понял, что уже скоро пройдет время и враг будет окончательно разбит, и в каждую семью великой страны вернется мир и любовь. Валерка встать не мог. Бандаж крепко обхватил его грудную клетку, а гири, висящие на ногах тянули его тело вниз. Он слушая веселую компанию, впадал временами в состояние необузданной тоски и после каждого всплеска эмоций, вытирал вафельным полотенцем накатившие слезы. Всей душой и телом Краснов чувствовал свою беспомощность, и сожалел о том, что он в этот миг находится не на фронте, а глубоко в тылу. Судьба военного летчика закинула его в эти края и он, никак не мог понять, что здесь был тот же фронт. Закрывая свои глаза, он раз, за разом представлял себя в кабине боевого самолета. Ему порой казалось, что вот он, сжимая гашетку и расстреливает в упор черные кресты которые, мельтешат перед глазами. Струи трассеров прошивают фюзеляж вражеского «мессера» и тот камнем падает вниз, оставляя за собой черный дым, который траурной лентой, перечеркивает жизнь очередного фашиста. Сейчас, когда все так радовались, он по– настоящему испытывал боль. Нет, это была боль не физическая, это была боль какая– то душевная, исходившая из нутри. На память почему– то приходило не лицо Луневой, а то счастливое лицо Зориной Светланы, которая была влюблена в него. Почему– то именно этот образ в полушубке в валенках и шапке вызывал в его душе еще большие страдания и трепет. – Новенький, ты жив!? – спросил майор Твердохлеб, подойдя к Краснову. – Ну– ка накати авиация, за нашу победу! Пусть она будет скорой! Чувствую, мы скоро попрем этих гадов так, что у немцев будут подошвы дымиться! – сказал майор. Валерка чокнулся с ним мензуркой и одним махом влил в рот эти жалкие двадцать грамм «наркомовской». За время пребывания на фронте Краснов адаптировался к ней. Водка снимала то напряжение, которое из бойца делала непригодную для боя «мишень» для врага. – Хочу тост сказать! Налей– ка еще! – сказал Валерка, протягивая мензурку. Разведчик налил и на всю палату сказал: – Тихо братцы, авиация тост говорить будет!

Валерка превозмогая боль в спине слегка приподнялся – как мог на подушку. Гири висящие на нем еще больше потянули вниз. Кожаный ремень, держащий его под подмышками, натянулся и врезался в грудь, от чего даже дышать стало труднее. В наступившей в палате тишине, он сказал: – Мужики выпить хочу за тех, кто никогда не увидит нашей победы! Их кости сейчас разбросаны по лесам и полям. Я знаю, что придет время, и мы вернемся на места кровавых боев и предадим их земле! За погибших!

Водку пили молча. От сказанного летчиком у всех кто был в палате перехватило дыхание. Наверное, каждому пришлось вспомнить боевых друзей и подруг, которые погибли или не вернулись из боевого задания…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ВЫПИСКА

Февраль стремительно подходил к концу. Дни стали намного длиннее, как и позвоночник Краснова. В один из дней, после утреннего осмотра, профессор Кожевников, присел на край больничной койки и улыбаясь, сказал: – Ну что летчик– налетчик, пришло время бандажик снимать… Соскучился, наверное, по прогулкам? – Я, товарищ профессор, уже две недели назад был готов. Скажу честно, ох как мне надоело – до самой глубины души! Спина затекла так что я боюсь не смогу согнуться… – Вот и ладненько! Сегодня ты Краснов, пойдешь своими ножками, – сказал доктор. Сестрички по команде врача умело его распаковали Краснова и Валерка почувствовал как ноги его освободились от ненавистного груза, который две недели к ряду тянул его вниз, заставляя позвоночный столб вытягиваться. Странное ощущение какой– то слабости прошло от пяток до самых лопаток. Краснов пошевелил пальцами на ногах, и улыбаясь взглянул на профессора. – Работает… – А что вы ожидали, что так и будем лежать до конца войны? Давай вставай! Пройдись по палате туда – сюда, попробуй согнуться! Шевелись! Ходить нужно начинать, – сказал профессор, подавая Валерке руку. Тот поднялся, и впервые за две недели самостоятельно присел на край кровати. Придерживаясь за спинку, он встал и сделал первые шаги. Той боли, что была не было. Хотя теперь в организме появилась странная слабость. Все его тело дрожало и ходило ходуном, словно заливное на блюде. Создавалось такое ощущение, что все его тело словно поставили на шарниры. Это было следствием ослабления мышц. Несмотря на эти бестолковые колебания организма, он пошел. Пошел, сперва неуверенно, но с каждым шагом ему становилось легче. – Не увлекайся! Все должно приходить постепенно. Если хочешь вернуться на фронт в авиацию, то не суетись. – Хочу, хочу Михаил Израилевич, очень хочу! – сказал Краснов. – Вот и ладненько! Недельку тебе на реабилитацию, а там милости просим на комиссию ВЛК. Вот там и решим летать тебе или ходить по земле. На первых порах, Краснов я рекомендовал бы вам в бассейн и на физпроцедуры походить! Через плаванье в организм вернется былая сила и подвижность. Радости Краснова не было предела. Тяжкий груз свалился с его плеч, и теперь он чувствовал себя заново рожденным. Теперь ему больше не придется краснеть и прятать глаза перед молоденькими санитарками, которые ежедневно выносили из– под него судно. Теперь он мог самостоятельно ходить, и это чувство словно окрыляло его и давало новый толчок к жизни.

Как и говорил профессор, через неделю он предстал перед комиссией ВЛК. Сердце старшего лейтенанта отбивало бешеный ритм от накатившего на него внутреннего волнения. Ведь сейчас эти люди, эти доктора, сидящие за большим столом должны решить, вернется он в полк или нет, или же раз и навсегда лишится того неба, которое он так самозабвенно любил. – Ну что, милейший, сказать! – вздохнув, сказал профессор. – В принципе, вы годны к полетам… Но! Но вот то, что вы в течении курса мало кушали – это плохо! У вас, милейший, большая потеря веса! Не надо было облегчать нашим санитаркам их нелегкий труд. – Я, товарищ профессор, очень стеснялся молодых девчонок, – сказал Краснов, и все его лицо залилось румянцем. – Хорошо, старший лейтенант Краснов! По рекомендации консилиума будем просить командование предоставить вам месяц отпуска, а потом снова комиссия и тогда уже на фронт! – Как месяц!? – уныло спросил Краснов. – Дистрофики, товарищ старший лейтенант, не летают! Марш в санаторий, и если за месяц не наберешь двенадцать килограммов, о небе можешь забыть навсегда! – Есть, товарищ военврач первого ранга! – сказал Краснов, вытянувшись по стойке смирно. Предчувствия Валерки оправдались. Военная Летная Комиссия на месяц забраковала его, отстранив от полетов. С одной стороны, это решение было настоящим шоком, но с другой – ему представилась уникальная возможность увидеть мать, которую он не видел уже почти три года. Ведь она была всего в ста километрах от Иркутска и не использовать этот случай, было настоящим сыновним грехом. ГЛАВА ВОСЬМАЯ

СПЕЦКОМЕНДАТУРА

Деревня Осиновка Слюдянского района, была местом спецпоселений членов семей, «врагов народа», осужденных по статье 58 УК РСФСР. Здесь, вдали от суетливой цивилизации, работал небольшой провинциальный заводик по производству деревянной спецукупорки наркомата боеприпасов. Ящики для патронов, снарядов и оружия были основными изделиями, производимыми сотнями и тысячами в таких же небольших мастерских, которые были разбросаны по всей Сибири и Дальнему востоку, и подчинялись главному управлению лагерей НКВД «Дальстроя». Спрыгнув с кузова попутной «полуторки», Краснов, очутился в небольшом поселке, располагавшийся в нескольких километрах от Байкальска на «Транссибирской магистрали». Переступая через набитые грузовиками колеи, он направился в правление местной лесопильни, над которой трепыхался красное полотнище флага. Высокий, стройный старший лейтенант в унтах и меховой летной куртке, выглядел так, словно сошел с картинки какого– то военного журнала. Пожилые женщины попадающиеся ему на пути в валенках, фуфайках и шерстяных платках выглядели одинаково серо. При виде статного офицера, они все как одна приветливо здоровались с незнакомцем, и глубоко вздыхая, долго провожали его взглядом. Войдя в фабричную контору, Валерка, как подобает военному представился, вскинув руку под козырек: – Старший лейтенант Краснов, – сказал он. – Прибыл на свидание к осужденной по статье пятьдесят восемь один «В»; к пяти годам специального поселение под надзором органов НКВД Красновой Светлане Владимировне. Здесь, у вас отбывает наказание моя мать. Я хочу увидеть её?

Сидящий за столом в форме НКВД безрукий майор привстал, и, протянув правую руку, поздоровался с летчиком. – Майор НКВД Манухов Семен Данилович, комендант спецкомендатуры ИркутЛАГа, – сказал он. Краснов подал санаторно – курортную карту, книжку военного летчика и сказал: – У меня, товарищ майор, после ранения реабилитационный отпуск. Хотелось бы с матерью повидаться – это возможно? Она работает в вашей комендатуре. Её еще в сороковом, как члена семьи врага народа направили в ссылку. – Сейчас, сейчас, старлей, мы все организуем – ты главное не суетись! Такие гости не каждый день бывают у нас, – сказал он, и тут же крикнул: – Валька, Валька, мать твою за ногу– харю покажи!

Из соседней комнаты показалось бледное лицо женщины лет сорока, которая осмотрев Краснова с ног до головы, спросила «через губу»: – Чё надо – гражданин начальник? – Чё – чё кабель через плечо! Срочно ко мне Краснову с участка готовой продукции! Да, смотри мне ни слова ей не говори, а то я тебя в карцер упрячу! Пусть это будет сюрприз! – проорал он счетоводу. – Знаем мы ваш карцер, гражданин начальник! Век бы сидела, – ответила улыбаясь, Валентина накинув на себя фуфайку и платок, пулей выскочила на улицу. Краснов взглянул в окно, и увидел, как она, застегиваясь на ходу, помчалась к одноэтажному зданию, которое стояло метрах в ста от конторы. – А ты летчик присаживайся – в ногах правды нет! Присаживайся, дорогой мой друг, пока твоя мамка Светлана Владимировна в пути! – сказал майор, показывая на стул, стоящий рядом со столом начальника. Он потер ладони, словно ждал этого момента всю жизнь. – Ты то сам давно с фронта? – В октябре был переведен в Сеймчан в перегонный полк на аэродром подскока, – ответил Валерка. – У как! Это что за хреновина такая – перегонный полк? – Самолеты перегоняем, – ответил Валерка. Майор открыл несгораемый шкаф, и достав початую бутылку самогона цвета коньяка и тарелку с огурцами, поставил все это себе на стол. Вытащив два стакана следом, он расположил их перед Валеркой. – Ну вот, по—четвертинке! – показал он здоровой рукой на угощение. – Чем богаты брат —тем и рады! Давай авиация, вспрыснем за твою встречу с матерью! Хорошая женщина, скажу я тебе! Хотя ты, и сам все знаешь…

Майор налил самогона на четверть граненого стакана, и подвинул к Валерке. – Давай, старлей! У нас без этого ни как нельзя… Я тут один: и начальник спецпоселения и директор завода, и завхоз, и даже отец родной. Для меня все «зечки», словно сестры…

Краснов был удивлен столь радушным приемом, и не стал отказываться от угощения, чтобы не обидеть коменданта. – Ну, за победу! – сказал он, чокнулся с майором и, выдохнув воздух, залпом осушил стакан. Самогон, словно бальзам, яркой теплой волной прокатился по кишкам, наполняя рот, приятным сладковато —горьким привкусом. Настоянный на кедровых орехах алкоголь мгновенно всосался в кровь и разлился по всем мышцам благодатной истомой. – Вот это вещь! – сказал Валерка, закусывая напиток соленым огурчиком. —На фронте такого не дают… Там все больше водка или спирт… – А то! У нас местные жители самогон только так и варят! Сперва проращивают солод, потом ставят брагу с медом, а уже после —гонят её через медные трубы. А потом —потом целый год в темном и холодном месте на кедровых орехах настаивают. Не напиток, а животворящий бальзам – скажу тебе! Все болезни от него уходят, как от живой воды! На фронт бы такое лекарство! Не одну тысячу раненых он бы поднял! – стал философствовать майор. – Да, товарищ майор, это настоящее целебное снадобье! Не то, что дерьмо фашистское можжевеловое у фрицев! Ни градуса тебе, ни вкуса! Так выпить, да блевануть за углом, и не жалко будет! – А ты что, Валера, немецкий шнапс пробовал!? – спросил удивленно комендант. – Пробовал когда– то! Было дело… – сказал спокойно Валерка. – Фашисты сами меня угощали! – Во как! Так, ты что и в плену уже побывал? – удивленно спросил майор. – Сбежал что – ли!? – Пару недель довелось гостить, – сказал Краснов не стараясь лукавить. – Сбили меня товарищ майор в одном бою. Плюхнулся я на своем «МИГе» в болото. Стал к своим пробираться. А тут меня полицай за жопу, да к фашистам! Так я и попал в плен. Держали, суки в комендатуре, пока один фашистский ас отпуск не отгуляет. А когда тот вернулся, меня с ним бодаться заставили… – Как, – спросил майор. —На кулаках? – Нет, на самолетах, – ответил Валерка. – Как рыцари на рыцарском турнире. Ставки на фрица делали 1:50! А я его, как тогда щенка, завалил. Упал фриц в наш тыл, его в плен взяли, а я на остатках топлива на своем аэродроме приземлился. Меня уже в эскадрильи почти похоронили. А я тут, как тут, живой, здоровый, да еще и на своем самолете. Немцы его перед турниром отремонтировали, и даже покрасили. Думали, наверно, что меня так просто можно списать за штат, – сказал Валерка. – Да, парень, досталось тебе! Худющий– то, какой! Давай, старлей, еще по полста и по нарам! А я вот…

Майор взглядом показал на пустой рукам с культей. – Подчистую списан – за штат! Еще в сорок первом под Смоленском. Тогда мне осколком мины руку, как ножом оттяпало! Вжик, и я уже без руки! Попал в госпиталь, а уже из госпиталя сюда… Меня управление НКВД направило бабами командовать. У нас ведь здесь в поселке одни бабы остались. Местные, да ссыльные, как твоя мать. Зечками их зовут. Мужики все на фронт призваны, или на военные заводы в Иркутск! Есть правда пара стариков древних, так те с самим Александром Невским воевали – ну очень древние старики!

Майор еще раз разлил по стаканам кедровку. – Давай, авиация, помянем погибших, – сказал комендант, и рукавом вытер слезу, блеснувшую в глазу в свете электрической лампочки. Не чокаясь выпили. Валерка приложился к стакану, а после того, как самогон улегся в желудке, блаженно закурил. – Я ведь сам из Смоленска! Наслышан, какие там были бои. Мы на охоту на фрицев, как раз над моей Смоленщиной летали! – Я знаю… Мать твоя рассказывала… Ты думаешь, почему я тебя так принимаю, как сына родного. Да все потому, что всю историю вашей семьи знаю. И про отца твоего героического знаю, как его по навету врагом народа сделали. И про тебя тоже наслышан…

Вдруг Краснов увидел, как к конторе бежит секретарша, а за ней, не застегнув ватник, бежала мать. В эту секунду, ударивший в голову хмель от кедровой водки, мгновенно рассосался, не оставив даже следа. Валерка скинул с себя кожаную куртку, и предстал перед майором в новых золотых погонах, да еще и с двумя орденами Красного знамени и орденом Красной звезды на, новой гимнастерке. – Как я, товарищ майор выгляжу!? – спросил Валерка НКВДешника, гордо выпячивая перед ним свою грудь. Тот, показав большой палец, с завистью в голосе проговорил: – Ты Валера, настоящий герой! Мать будет тобой гордиться! Сияешь, как начищенный самовар!

Смахнув веником с валенок снег, Светлана Владимировна вошла в кабинет начальника. Краснов стоял у окна спиной к ней, и нервно курил в открытую форточку. – Вызывали, гражданин начальник? – спросила она, ничего не понимая. – Да, Владимировна, вызывал! Тут это к тебе…

В этот миг Валерка обернулся. Мать вскрикнула от такой неожиданности и придерживаясь за стену, стала медленно спускаться на лавку стоящую вдоль стены. Валерка, подскочил и подхватив её на руки, нежно прижал к своей груди. Через мгновение Светлана Владимировна уже пришла в себя. Радости встречи не было предела. Мать держа сына за голову, старалась расцеловать каждый сантиметр его лица. Сквозь слезы радости, она крепко обнимая его, щебетала ему на ухо, словно канарейка. Она трогала шрам на его щеке и ей хотелось забрать его боль себе. – Ты был ранен, – спросила она проводя пальцами по рубцу. – Да пустяк! Царапина, – ответил Валерка, целуя руки матери. – Больно было? – Да ладно —терпимо… – Как я рада что ты жив, Валерочка – жив мой сыночек! Милый, дорогой мой! Жив, жив, жив…